БезСердечный

      Единственный воздушный взмах маловесной волшебной палочки и яркая вспышка света вмиг озарила вольные просторы кисломшистой поляны. В эту пору на радолье травянистого луга поселилось страшное неспокойствие; неслыханная беда возвысилась над ширью горизонта, по воле своей принуждая затихнуть свободолюбивый шелест деревьев, да сморщенные и прожилистые листья спрятаться в прорезях здоровой сорной травы. Ветер в последний раз простился со стойкими товарищами и, не оглядываясь, полетел дальше, замирая за могущественной горой «Домкрат». Одно лишь молчание возымело право говорить в этот момент, когда десять миловидных чучел гамузом заполонили конусовидный котлован в глинистом грунте, достойно принявший их недавно случившуюся смерть.       Своеобразный кратер образовался на этом месте не без причины. Догадаться до этого было отнюдь не сложной задачей; его наипрекраснейший ассистент находился здесь всего пару минут назад. Господин Краткий отпустил его нарочно. Хороший хост не должен видеть и чувствовать всю сладость истинного возмездия, что уж там говорить о подобных шалостях, для которых его дорогой Ёшка навсегда останется не просто хорошим. Он был ангелом. Никогда не остановит беса. Никогда не станет им. Несравненный Ё, работающий под его исключительным покровительством.       Шестая буква алфавита никогда не принимала жестокость. Ему не симпатизировала смерть. Звездоглазый отказывался думать о низших, как о низших, отказывался даже называть испытуемых чучелами, всеми силами опровергая их настоящую сущность, когда И Краткий заслужил быть титулованным в вестники гибели и кончины. Являлся во снах их собственным деспотом, исключительным ночным кошмаром. Злой хост не жадничал жестокости. Раздавал её направо и налево, не жалея добавки.       Никчёмные обджекты росли интеллектом, и уровень их развития неуместно прекратился на том этапе, для которого становились характерны вопросы собственной значимости и, кто бы мог подумать, свойственной конфликту интересов свободе, в коей их значительно ограничивали. Безусловно, никакой пусть даже логичный обджект не способен понять истинное значение демократии в своей позорной судьбине. Для чучел всегда существовала одна сторона монеты. Воля в образе воли. Независимость посредством отсутствия правил и ограничений. Свобода действий. Скрытое между строк либертарианство, о значении которого они даже не слыхали, но сделали всё, чтобы установить в этом месте свой порядок. "Низвергнуть власть", когда исключительно власть и давала им необходимую вольность. Чтобы в конечном итоге потерять абсолютно всё, ликуя от подступившего триумфа, не задумываясь о том, что воспрянет последствиями.       Шестая буква алфавита нежной восковой фигурой застыла посредине бедственной дали, заменяя собой выцветший ссутулившийся силуэт господина Краткого. Перед глазами причудливо приплясывала чёткая живопись: десяток малых обджектов разом появились в глубине каменистого грунта, скрываясь за метровыми стенами бездонной впадины. Ни звука, даже малейшего беззлобного шуршания плотной Соковой ткани или навязчивого стука хрупкого Чашечкового стекла о твёрдую гористую породу - никто не показывался на краю крутого обрыва. Рука Ёшки медленно качнулась вниз, и острый кончик пластмассовой волшебной палочки упёрся в ногу безвредным уколом. Кисломшистую поляну окормляла тишина. Стеклянные звёзды во взгляде хоста пугливо поубавились, каждый раз содрогаясь от пробирающего набата, марширующего со стороны его робкого сердца. Он не был Кратким, который стёр их с лица земли. Но он был Ёшкой. Оставался им, каждый раз возрождая несчастных существ для того, чтобы они погибли снова. Задай Ё каверзный вопрос, и он бы честно признался, что не свят. Возмутись кто страшной закономерностью и несравненный помощник лучшей буквы русского алфавита без раздумий бы осел до колен пристыженно бить челом за иллюзию доброго спасителя, своей дорогой помощью отсрочивающий уже наступившее.       Звёзды порывисто сокращались, подрагивая в такт его пульсу, настойчиво начерчивая линии по краю обрыва; дуга оставалась пустой, словно намеренно подрожая всему остальному. Сама мысль об обыденной жизни в «Арматуре» пугала, а об нахождении в этом идеальном мираже без обджектов он не мог и подумать. Настроение этой планеты всегда давило на голову. Земля вибрировала под ногами, гулким эхом повторяя грозный ропот, минувший вслед за десятью испытуемыми несколько минут назад. Ё молчал. Плотно сомкнул белесные зубы, избавляясь от дрожи. А она поплыла дальше по телу. Обджекты вернулись, но вибрация не ушла, осталась вместе с ними. Миловидные звёздочки в глазах продолжали подчиняться равномерному такту, а он всё думал о том, до сих пор ли они слушаются его сердце, а не гам неугомонной вибрации. Барабанный звон пульса медленно потонул в этом шуме.       Тёмно-фиолетовая ночная синева, усеянная яркими небесными телами, была единственным, к чему он прикоснулся в этой вселенной. Ночь зародилась в его нежных ладонях, задышала с его чудодейственной силой. Яркий, острый как игла хвои полумесяц освещал некогда протоптанные тропинки. Охранял всех блаженно порочных от их собственных кошмарных видений, от того, кто намеревался настигнуть их самыми мрачными ночами. И он всегда верил, что это вселяло надежду. Вырисовывал одну за другой алмазные звёзды, чтобы чёрные глаза-пуговки засматривались на аметистовый занавес и наблюдали в них свои самые сладкие сны. Надеялся сам, с горечью и данной свободой забирая бедную несчастную душу, отправляя на небесную лазурь ещё одно тайное созвездие. Но вера искоренилась. Надежды скрылись за тёмным занавесом, когда собственное творение начало казаться не своим. Ненастоящим. Идеально-совершенным, под стать данному миру, когда таким оно и не должно было стать. Ёшка хотел, чтобы ночь оставалась убежищем. Местом вечной силы и спокойствия. А она стала всем остальным. Бездушными и картонным, как твёрдые цветастые бумажки, гордо обьявляющие о новых сабовых персонажах, едва ли не каждый эпизод появляющихся на экранах в больших количествах. Он вырисовывал им глаза-бусенки. Закреплял за бесчувственными лицами весёлые улыбки. Слёзы прожигали на его щеках беглые солёные дорожки, капали на их маленькие тоненькие ручонки. Пару крупных капель на вентиль задорного вентелятора Венти - и он оживал, энергично закручиваясь и прорезая резвым потоком спёртый воздух. Порыв иссушал слёзы. Ё начинал заново. Ещё немного - прямо на огонь. Магия его глаз. Магия в его слезах, и доселе фальшивое пламя на теле одного обджекта начинало обжигать. Оживало. А Ёшка - нет.       В этом мире оживают одни и умирают другие.       В какой-то момент он больше не мог услышать быстрый марш своего пульса. Вибрация резко сократилась, сошла на нет, когда на краю грунтового обвала показалась тёмная пластмассовая пробка. Воздух немым затвором заткнулся в горле. Блеклые звёзды внутри больно закололи слезную плёнку. Глаза намокли. Магия на его слезах. Магия в его глазах. Они снова живы. Хрупкие ручки Бутылыча ухватились за край обрыва. Маленькие коготочки скользили по сухому грунту, но никак не могли зацепиться. Острый слух хоста отчётливо хватался за вздохи и глухие пыхи. Стекло бутылки слышно постукивало о камни. Где-то позади Бутылыча осторожно оклемалась Сока. Мысок льняного носка и тёмно-зелёный бант не спешили приближаться к краю пропасти. Две крупные слезинки вырвались на волю, нежно поцелованные ресницами и бегло побежавшие по бледноватой коже щёк.       Ё заморгал. Пелена застелила поляну. Цветные точки, едва различимые под мыльным саваном, стремительно разрастались. Ватной ладонью он сжался вокруг волшебной палочки, кончиком языка проходясь по дрожащим губам.       — Эй, Ё? — механический голос резко прорезал мёртвую тишину.       Иногда Ёшка думал о том, жив ли он? В этом мире верить в это не всегда получалось.       Смерть настигала каждого.       Воздух резко пробился в глотку. Он рвано вздохнул, торопливо обтирая мокрые щёки суховатыми пальцами. Голос Чарджери, внезапно откликнувший его посреди гиблого луга, отрезвлял. Сейчас он - не один. Сейчас он - источник надежды и радости.       Рядом с Чарджери он заметил Брялок. Та притихла, отвернувшись от поляны. Стоя вприсядку, она свесила свой хвост с обрыва, ожидая момент, когда Бутылыч сможет надёжно зацепиться за этот импровизированный трос и выбраться на волю. Ёшка прекрасно понимал, что вес бутылки значительно превышает вес пушистой игрушки. Ёшка прекрасно понимал, что пора идти на помощь.       Он бросил палочку вниз, немедленно устремившись к пострадавшим. Пластмассовая безделушка погнула пару ромашек и покоилась на одеяле из сорной травы.       — Брялочек, не стоит. — его нежный ангельский голос полоснул свежей волной по ушам всех, кто находился на кисломшистой поляне. — Давай лучше я.       Чарджери продолжала стоять визави, совсем позабыв о бедной Соке. Её настороженный взгляд маленьких чёрных бусинок начерчивал узоры по лицу их долгожданного ведущего. Она единственная, кто заметил горькие слёзы. И больше никто не увидит их.       Бутылыч отпустил железный наконечник "троса". Брялок отошла в сторону, всё ещё молча.       Уголками глаз он заметил чёрную кляксу, любезно вытягивающую хрупкую подругу из пропасти.       Чарджери оклемалась, обратившись обратно к льняному носку.       Ё с лёгкостью вытянул сосуд с пыльноватым космосом внутри, поставив его на землю. Сиплая и жалкая благодарность крепко засела в ушах громким эхом.       Чем больше времени он находился в этом мире, тем сильнее осознавал, что давно уже мёртв.       Едва ли коснувшись земли, Бутылыч тут же поспешил к Брялку, обхватывая ручками её густой мех, ласково притягивая к себе и обнимая. Ощутимо, по мягкому. С любовью, в этом страшном мире.       Любовь не спасает от смерти.       Ёшка помог Соке. И Пшике. И всем, кто сегодня оказался мёртв вместе с ним.       Носочек поглаживала пластиковую спинку подруги. Успокаивала. Осторожно, чтобы не спугнуть. Чарджери не из пугливых. А она всё равно гладит. Утешает быстрый ропот чужого сердца. Хоть его и не существовало никогда.       Убитый надеждой в собственного спасителя.       — Так, значит... — полный надежды голос Стёрки, когда все ощущали под ногами прохладную свежесть травы, а не грубость впалого грунта. Запнулась и продолжила. — Значит, у нас получилось? И Краткий больше не наш ведущий?       — Теперь Ёшка будет проводить испытания! — по детски радостно добавил Бутылыч. Звёзды за стеклянным барьером импульсивно засверкали.       — Наконец-то больше никаких издевательств... — хмурый тон Кнайфа совершенно слышно содержал в себе долю облегчения.       — И главное: все испытания будут абсолютно честными!! — воодушевлённо воскликнула Брялок.       — Ура! — Чарджери.       — Ура!! — Стёрка.       — Ура...       Хрупкие тоненькие ручонки устремились ввысь, свободолюбиво потянувшись к ясному голубому небосводу. Живо и резво. По-настоящему. Они ощущали свою независимость истинно и реально. Они снова чувствовали жизнь. Даже после того, как сотый раз прочувствовали смерть. Жизнь обджектов не имеет цены. Они не способны дышать, потому что не нужно. У них нет сердца, потому что оно им не нужно. Они убиты, когда думают, что живы. Обречённые на новую погибель.       Любовь не спасает.       Ёшка давно понял, что мёртв.       Всё, к чему прикасался И Краткий, было обречено на смерть.       Он медленно ухватился за его ладони, бережно сжимая грубыми пальцами утончённую кожу. Ласково, как бы невзначай проходясь по суховатым складкам едва ощутимыми мазками. Гладил с любовью. С нежностью. Смотрел на весь мир, заключённый в двух больших прекрасных овалах. Смотрел так, словно хватался за острые звёзды внутри. Так, словно жил только этим.       Поднял ладони, заботливо удерживая своими, и продолжил ласкать тёплую кожу. Ё побледнел. Тонкий пульс грозным набатом пульсировал в висках, а сбитое дыхание шквалисто учащалось. Прикосновения господина Краткого нравились. Их хотелось больше. Десяток малых обджектов. Удары сердца не прекращались. Тревожно прикусил губу, смотря прямо в глаза. А тот всё понимал. Звёзды пробила мелкая дрожь, когда понял этот взгляд. Он смотрел голодно. Страстно. Устало. Ладонь кропотливо перекочевала на мягкую щёку, концами пальцев касаясь затылка. Мурашки побежали по коже. Держал крепко, пытаясь успокоить. Магия в его глазах. Магия на его губах. Небольно столкнулся лбами, щекоча носом щёку. Дышал пламенно. Горячо. Веки невольно защипало. Ё не мог сопротивляться. Не когда он держит так надёжно. Не когда смотрит с любовью. Даже если убил. Испепелил десяток плоских жизней. Ё так не считает. Ё ценит их выбор.       Но мысли стираются по щелчку пальца, когда чужие губы бедственно вразаются в собственные. Краткий целует его медленно, выдыхая горьким пламенем, впитывая его обратно. Прижимает за макушку крепкими ладонями. Оттягивает большими пальцами щёки, прикусывая нижнюю. Ёшка вгоняет влажноватые ладони в предплечья, крепко цепляясь ногтями. Едва ли отстраняется, занимая долю секунды:       — Хорошо, Краткий.       Пульсация в голове раздаётся гулким эхом. Глаза щиплет. Тот не слышит. Целует ещё раз. Ё шепчет сквозь губы:       — Я обещаю, что не подведу тебя...       Он плачет, не скрывая собственных слёз. То, что происходит — неправильно.       Краткий стискивает его в объятьях, давя ладонями на поясницу. Сильнее и сильнее.       Не умирая не воскреснешь. И Ё позволяет ему убивать. Раз за разом.       Он воскрешает обджектов.       Чтобы Краткий убил их снова.       Ёшка понял, что сгинул сам, когда его больше не заботили чужие смерти. Когда понял, что влюблён, потому что ничего не может сделать. В нём больше не было истинной человечности. Он не мог свершить хорошего, потому что всё это неизменно приводило к плохому. Как закономерность. Как замкнутый круг. Его собственный ад. Их любовь убивала. Не смогла бы спасти.       Его щёки красные и мокрые. Губа разодрана чужими зубами и капля крови забивается в углолке рта, прилипая к мягким стенкам.       Краткий слизывает алую росинку.       Смотрит прямо в глаза. Цепляется за острые звёзды. В глазах Ё - весь мир. Магия в его глазах.       — Я не сомневаюсь...       Он сидел на краю обрыва. Пропасть каменистого грунта уходила далеко в даль, вперёд за убывающим солнцем. Трогал пальцами сухие кусочки земли. Камешки срывались вниз - всего на пару метров, теряясь в толще иссохшей грязи и пыли. И первая звезда медленно появлялась на небосводе, где-то позади него, к западу от востока. Отныне это не его творение. Теперь это часть этого мира.       И он - тоже.       — Ёшка!       Бутылыч подходит к нему издалёка. Кричит громко, возбуждённо. Всё радуется, всё ликует.       — Прости, если потревожил. — голос Бутылыча по-прежнему робок и добр. —Просто хотел узнать, когда начнётся новое испытание?...       Ё усмехается. Обречённая улыбка разрастается на лице. Губы кривятся.       — Не сегодня, Бутылыч... Не сегодня.       Тот улыбается в ответ. Светит белоснежными зубами и бежит обратно. Последний луч солнца остаётся бликом на пластмассовой пробке, тоненькие ножки рассекают волны сорного травинистого луга. Он радостен. Все радостны.       Заливаются счастьем перед тем, как умереть.       На самом деле Ё знал, что справится один. Смерть приходит за каждым - это неизбежно. Забирает кого хочет. И он не виновник её прихотей. Он виноват лишь в том, что позволяет им случиться. И Ёшка понимает, что не свят. Но из тысячи дорог он выбрал эту.       Может быть, у него не было сердца. Даже если он отчётливо слышал суровый ритм его существования.