Бедняжки

      Ей бы и в голову не пришло назвать себя сумасшедшей. Она видела многих несчастных обезумевших, и никто из них не был похожим на неё.       К тому же, несчастной она определённо не была.       Она знала девушку, которая бесконечно улыбалась. После Битвы та спокойно подошла к Макгонагалл и поинтересовалась, будет ли организовано общее прощание с погибшими, потому что ей нужно похоронить родителей и младшую сестру, а денег на три памятника у неё не хватит.       Девушка помогала с церемонией, собирала фотографии и целый вечер успокаивала чью-то мать. Она умиротворённо улыбалась, глядя на три незнакомых ящика, улыбалась, закидывая ящики землёй, и не переставала улыбаться, когда профессор уговаривала её не идти домой в одиночку.       Домой она не дошла. Прохожие рассказывали, что шагала по улице медленно и уверенно, а у самого порога принялась искать ключи по карманам. Не нашла. Улыбаясь, молча содрала всю кожу с рук, оголив тонкие нервы.       — Бедняжка, совсем обезумела, — качали головами люди, стараясь не смотреть ни на бинты, ни на безмятежную улыбку, которая, кажется, не смогла бы сойти с молодого лица уже никогда.       Грейнджер соглашалась с ними, жалела девушку и радовалась, что сумасшествие обошло её собственную голову стороной. Тронься она мозгами — подвела бы сразу всех. И на седьмой курс заново не поступила бы. А как без полного образования? Без полного образования — не жизнь, а сплошной позор, так всегда говорили родители. И «сплошным позором» Грейнджер становиться решительно не желала.       Она знала мальчишку, возненавидевшего шоколад. Он искал своего кота по всему замку — животное испугалось грохота и улизнуло из общей комнаты. Мальчишка потерял палочку, пока пробирался сквозь гарь и хлопья пыли, — но его это мало волновало. Он высматривал по углам рыжее пятнышко. Раньше стеснялся выкрикивать имя — задразнят: догадался же щуплого котёнка назвать Тигром. А теперь все слова исчезли, осталась только глупая кличка.       И в задымлённом кабинете в нос ему ударил запах расплавленного паркета, палёной шерсти и горелого сахара. В учительском столе лежали шоколадные лягушки — видно, отобрали у кого-то на уроке.       В магазине Уизли его вывернуло наизнанку от одного вида фантиков.       — Спятил, бедняжка, — качали головой люди, убирая подальше сладости.       Грейнджер вздыхала и помогала оттирать пол в торговом зале. Она мысленно благодарила собственный разум за стойкость — не хватало ещё заморить себя голодом. Ладно конфеты, а вдруг любая еда окажется неперевариваемой? Так ведь и костями покрыться можно.       Она знала парня, который прятался под крышей. После потери брата он закрылся в доме и заклеил все окна. Ему опротивело солнце. В Большом зале было слишком светло, слишком хорошо видно застывшие веки, бледные щёки и смешную рубашку, почему-то мокрую и липкую. Мать просила не позориться и выбросить несуразный принт, но брат смеялся: позориться он, мол, может способами поинтереснее, не мелочиться же одним фиолетовым горошком на воротнике.       Парень выбросил все сиреневые галстуки, футболки и мантии. Решил, что мать была права: фиолетовый — самый глупый и некрасивый цвет на свете. И перестал выходить на улицу в ясную погоду.       — Бедняжка, рассудком помутился от горя, — качали головой люди, посматривая в тёмные окна.       Грейнджер шагала под палящими лучами августа и щурилась, поднимая взгляд к ярким кромкам облаков.       Она пойдёт мимо плачущих стен, петляя улицами и рассекая площади, полные чужих людей. У строгих ворот вытянулись авроры, но никто их уже не замечает — привыкли. И её глаза пропустят парадные мантии. Она ищет другого.       В тихом переулке мелькнули рыжие отблески. Гермиона старалась держать лицо, но, похоже, в этот раз ей снова не удалось скрыть внутреннее ликование. Фред прыснул, когда невысокий каблук застрял в решётке, и прилежная Грейнджер коротко выругалась. Она давно подумывала над проектом по оптимизации формы канализационных люков. Чтобы не заманивали шпильки в решёточные ловушки, а поимели совесть.       — И чего ты такая нарядная? — лыбится Фред, прислоняясь локтем к стене. — На свидание что ли собралась?       — Потренируй проницательность на ком-нибудь другом, — она попыталась освободить каблук, но получилось только выпрыгнуть из туфли, всё ещё пестреющей тёмно-синим пятном посреди решётки — Фред успел придержать Гермиону за локти, — Надо же, как упрямо застряла... И главное, все эскалаторы в метро выдержала, а перед тобой провалилась. О чём это говорит?       — О том, что тебе предстоит научиться выбирать правильную обувь для прогулок, — он потёр шею и присел на корточки, хватаясь за лакированную туфлю.       — Осторожно!       — Спокойно, работает мастер, — профессиональным тоном заверил Фред и с грохотом вырвал решётку вместе с обувью. Гермиона тихо всхлипнула, но он не потерял уверенности в лице. — Так, мастеру не хватает инструментов. А каблук мы тебе залачим потом. Э-э-э... — он осмотрел босую ступню, которую Гермиона прижала ко второй лодыжке. — Хочешь мои кеды?       — Думаешь, налезут? — иронично спросила Гермиона, прикидывая, сколько дюймов ноги Фреда выигрывают в длине.       Он фыркнул себе под нос и стянул поношенные сникерсы. Гермиона нерешительно сунула в них ноги, и Фред всего за пару секунд туго перевязал шнурки вокруг её щиколоток.       — Оцени, — он гордо любовался своей работой, пока Грейнджер подпрыгивала на месте, проверяя, не вываливается ли она из кед. — Я уже хвастался, что у меня нечеловечески ловкие пальцы?       — Семнадцать раз за две недели, — кивнула Гермиона.       Он зажал решётку между коленями и вырвал туфлю. На каблуке красовались глубокие белые царапины, но Фред, кажется, остался доволен и торжественно вручил испорченную обувь Гермионе, а решётку бережно положил на законное место.       — Оставайся в кедах, а то замучишься ковылять на этих ходулях. Уверен, что это не последняя канализация по маршруту.       Уже через пару переулков Грейнджер дала себе слово никогда больше не жаловаться на хтонический скрип, обычно сопровождающий Фреда. Он имел привычку подпрыгивать, внезапно ускоряться, даже если никуда не спешил, нагло подрезать идущего рядом, а стоя на месте — бесконечно покачиваться с пяток на носки. Гермиона была убеждена: ходи он как нормальный человек — скрежет не сверлил бы никому уши.       Но оказалось, что резиновые подошвы не просто пищали сами по себе. Более того, Фред приноровился блокировать большую часть ужасающего звукового сопровождения, а неподготовленная Гермиона вздрогнула при первом же шаге: на миг она поверила, что в её мозжечок выстрелили с пронзительным лязгом, и источник этого лязга определённо находился в районе её стоп.       — Как ощущения? — невинно осведомился Фред с нарочитой заинтересованностью.       — Этот раунд ты выиграл, — нехотя признала Гермиона.       — А медалька мне полагается?       — Я не устраиваю церемонии награждения на ходу, — она скрестила руки на груди, отчего Фред не смог сдержать смешок: строгая поза на фоне резинового скрежета огромных кед уже не казалась такой уж строгой. Но Грейнджер продолжала невозмутимо: — Это портит атмосферу.       — Тогда настаиваю на приземлении. Разрешение на посадку, товарищ диспетчер? — пародируя болгарский акцент Крама, подытожил Фред и кивнул на узкую каменную арку. — Давай за мной.       Пустой внутренний дворик защищали ветви виноградников, обвитые вокруг ажурных прутьев, дугой повисших над двумя головами. Гермиона устроилась на траве, позволяя солнечному свету впитываться в её загорелые плечи, и Фред лёг рядом, упёрся затылком ей в ноги и вытянул руки вверх, чтобы рассмотреть растопыренные мизинцы.       Она неслышно ойкнула, когда почувствовала, как один из его выпирающих позвонков воткнулся в ямочку на коленке, но не двинулась с места. Ей захотелось пропустить рыжие волосы сквозь пальцы и понаблюдать, как огненное золото переливается на солнце, тая у неё в ладонях. Чем она и занялась.       — Знаешь, — Фред зажмурил один глаз, глядя на шуршащие листья винограда. — Ты немного похожа на голубя.       — О боже.       — В хорошем смысле.       — Я, конечно, более чем уверена, что пожалею, — Гермиона почесала его макушку. Она уже почти привыкла к подобным выкидам Фреда. — Но всё-таки рискну уточнить, почему.       — Ты в этих ластах топаешь так, — он подёргал подбородком, изображая движения птичьей шеи. — Смешная.       — И в чём заключается «хорошесть» смысла твоего заявления?       — В том, что мне нравится, — пожал плечами Фред, притянул недовольное лицо Гермионы ближе и ткнулся своим носом в её. — Я, знаешь, в детстве любил одну книгу, «Занимательная орнитология» вроде. Может, поэтому ты сегодня вызываешь такие тёплые ассоциации, как думаешь?       — Думаю, что иногда твоё молчание может оказать терапевтический эффект на окружающих. Но ты, конечно, продолжай, держи всех в узде, — она постаралась изобразить сердитое лицо, но отвлеклась на запах его щёк. Газировкой. Фред Уизли определённо пахнет газировкой. — Что я, по-твоему, должна была прочитать в детстве, чтобы у меня сформировался такой вкус?       — Не знаю, Джеймса Джойса? — вместо ожидаемого поцелуя Фред легонько дунул ей в лицо и засмеялся. — Но я считаю, что у тебя замечательный вкус. Прямо в яблочко.       — Может быть.       — У меня тоже, между прочим, вкус неплохой, — шепнул он Гермионе куда-то в висок. — Ты красивая, знаешь, да? Хоть в рамочку вешай. Но я бы не стал.       — Не стал бы в рамочку вешать? — нахмурилась она, не решив точно, стоит ли ей порадоваться или оскорбиться.       — Ага. Мне бы везде пришлось с собой её таскать, а это неудобно, — серьёзно пояснил Фред. — И вообще, вдруг тебя через рамочку будет плохо слышно? Извините, мне нужна говорящая Грейнджер, иначе кто меня будет дураком обзывать.       — Джинни может, — резонно заметила она. — Или...       — Обязательно вспоминать моих сестёр, когда я хочу тебя поцеловать? — прыснул Фред. — Ты бы ещё тётушку Мюриель припомнила, она тоже может.       — Много болтаешь, давно бы уже это сделал, — возразила Гермиона и отстранилась, любуясь тоненькой рыжей косичкой, сплетённой за последние несколько минут бессмысленного разговора. Раньше она презирала бесцельные беседы, но с Фредом любая чушь переставала раздражать. Даже успокаивала, даже приобретала значение. — Ладно, давай заново, попробую вернуть тебе настрой для поцелуя. О чём нужно говорить?       — Можешь про дураков, например.       Он приподнялся на локтях, зажмурился и потянулся к ней носом. Гермиона с закрытыми глазами выжидала несколько секунд, чтобы убедиться, что за его лисьей улыбкой не последует какой-нибудь подвох вроде щекотки или неуместной шутки. Удостоверившись, что Фред замер в ожидании ответа, она убрала с лица кудряшки, растрёпанные тёплым ветром, и наклонилась ближе.       Газировка. Фред Уизли на вкус как газировка.

***

      По давящим улицам, по теням и солнечным пятнам, по раскалённым площадям шагала босая девушка. Она разговаривала с пустотой, строго скрещивала руки на груди и старалась — тщетно — сдерживать смех. Один из авроров бежал за ней три квартала, чтобы вернуть тёмно-синюю туфлю, застрявшую в канализационном люке, но плюнул, когда девушка завернула во внутренний дворик.       — Бедняжка, башкой отъехала, не иначе, — качал головой парень, выглядывая из заклеенного окна. — А ведь какой разум пропадает, Грейнджер...       Он оттолкнулся ногами от стены и повалился спиной на кровать. На тошнотворно фиолетовом потолке уже пошли трещины: не помешало бы обновить слой краски. И спуститься наконец в магазин, а то поток клиентов внезапно увеличился вдвое — спорами они в торговом зале размножаются, что ли? — Верити, должно быть, совсем вымоталась.       Вот только солнце сядет.