Глава 6. «Мне нужна твоя кровь»
11 января 2026 г., 12:55
15 октября 1832 года. Среда.
Каменные ступени парадного входа в Королевскую академию были холодными даже сквозь тонкую подошву ботинок. Тэхён переминался с ноги на ногу, его пальцы нервно барабанили по шву черных, невероятно обтягивающих штанов — новинка его гардероба, которая сегодня утром вызвала в коридорах едва приглушенный ажиотаж. Он смотрел то направо, в сторону шумной центральной улицы, где сновали грузовые машины и пешеходы, то налево, где узкий переулок вел к служебным въездам. Воздух среднего яруса пах влажным камнем и чужими, безликими запахами прохожих. Большая перемена уже закончилась, смутные звуки лекций доносились из открытых настежь высоких окон, и он остался на улице один, если не считать редких горожан, спешащих по своим делам. Эти пятнадцать минут ожидания растянулись в вечность, наполненную назойливым жужжанием собственных мыслей и холодком сомнений, плотно засевших под ребрами. Решение, которое он собирался привести в действие, далось ему нелегко, оно вертелось в голове тяжелым, горячим шаром, заставляя сердце биться чуть чаще, а ладони — слегка потеть.
Когда знакомый угловатый силуэт автомобиля Чонгука наконец выплыл из переулка, Тэхён не смог сдержать широкой, облегчённой улыбки, одновременно сглотнув комок, внезапно подкативший к горлу. Машина, негромко урча, припарковалась у свободного тротуара. Дверь открылась, и из неё вышел Чонгук — высокий, массивный, в своей обычной чёрной куртке и простых штанах, движущийся с той спокойной, экономичной грацией хищника, которая даже в быту выдавала в нём охотника. Его чёрные глаза мгновенно нашли Тэхёна на ступенях, скользнули по его фигуре, на миг задержавшись на непривычно чётких линиях, подчёркнутых тканью, но ничего не выразили, кроме привычной сдержанной оценки.
Едва Чонгук ступил на брусчатку, как Тэхён сорвался с места, словно его дернули за невидимую нить. Он стремительно преодолел оставшиеся метры, вцепился пальцами в запястье альфы — кожа под его ладонью была теплой, слегка шершавой — и потянул за собой, не давая тому даже толком поздороваться.
— Пошли, — выпалил он, и в его голосе прозвучало взвинченное нетерпение, заставившее Чонгука лишь приподнять бровь, но позволить вести себя.
Пройдя мимо пропускного пункта, где два сонных стража, узнав командора, резко выпрямились, почти вытянувшись по стойке «смирно», Тэхён, не замедляя шага, поволок Чонгука за собой внутрь здания. Прохладный воздух коридоров, пахнущий старыми книгами, воском для полов и меловой пылью, сменился более спертым, сыроватым — они спустились по узкой винтовой лестнице в подвал. Электрические светильники здесь горели тусклее, отбрасывая на грубые каменные стены прыгающие тени.
— Что, ты собираешься кормить меня своими батончиками из грибов? — посмеялся Чонгук, его низкий голос гулко отозвался в низком сводчатом потолке. Взгляд его, тем временем, скользил по фигуре Тэхёна впереди, с явным одобрением задерживаясь на упругих, идеально обтянутых тканью ягодицах. Он видел новый наряд своей «Принцессы» еще утром, но повторное любование этой картиной оказалось куда более… воздействующим. — Я на такое не соглашался, — продолжал он, играючи хмурясь, но в уголках его глаз пряталась усмешка. — Я даже завещание не написал.
Тэхён фыркнул, слегка повернув голову через плечо. В его карих глазах вспыхнул знакомый озорной огонек, смешанный с легкой досадой.
— Тогда все твои слова о том, что ты можешь хоть завтра умереть, ерунда, ты же сам, значит, в это не веришь, — парировал он остро, словно отточенным лезвием. Но, не дав Чонгуку вклиниться, перевел разговор, указывая рукой на тяжелую дубовую дверь в конце коридора: — И нет, над этим я еще работаю. Ты мне нужен совсем для другого.
Они остановились у двери, укрепленной стальными заклепками. Тэхён, не выпуская запястья Чонгука, левой рукой полез в передний карман своих обтягивающих штанов. Добыть оттуда ключ оказалось небольшой проблемой — ткань, эластичная, но плотно облегающая, неохотно расставалась с ним. Наконец, с легким усилием, он вытащил холодный ключ и вставил его в массивный замок. Щелчок прозвучал гулко. Тэхён открыл дверь, выпуская наружу запах металла и слабого, едва заметного химического душка.
— Заходи, — бросил он через плечо, пропуская Чонгука вперед, и сам зашел следом, толкнув дверь ногой. Звук тяжелого засова, сдвигаемого изнутри, прозвучал как окончательный приговор любопытным взглядам.
Лаборатория №7 предстала перед Чонгуком в виде просторного каменного помещения, освещенного несколькими мощными электрическими лампами под матовыми колпаками. Столы, заставленные приборами из стекла, меди и полированного дерева, сверкали чистотой. Повсюду стояли странные аппараты с колбами, трубками, манометрами и рычагами, тихо пощелкивали или мерно гудели какие-то устройства, природу которых Чонгук даже приблизительно определить не мог. Вспомнив, что именно сюда Тэхён сбегал в прошлую субботу, он хмыкнул и, приняв вид придирчивого, строгого инспектора, прошелся к ближайшему столу. Он наклонился, засунул указательный палец под столешницу и провел им по краю, выискивая пыль, следы беспорядка — хоть что-то, что позволило бы ему съехидничать. Палец оказался идеально чистым. Театральная хмурость мгновенно сошла с его лица, уступив место искреннему, неподдельному удивлению.
— Когда я тут убирался, — начал Тэхён, наблюдая за этим спектаклем с легкой усмешкой в уголках губ, — я представлял твое лицо в тот момент, когда ты отказывал мне в метке, — едко выдал он, вновь вонзая невидимый шип. Но тут же махнул рукой и, отойдя к большому шкафу из темного дерева, продолжил уже деловым тоном: — В общем, мне нужна твоя кровь.
— Что? — усмехнулся Чонгук, скидывая куртку и бросая ее на свободный угол стола. Он остался в простой черной футболке, обрисовывавшей мощный рельеф груди и плеч.
— Я так впечатлился всеми этими рассказами профессора Кима про пустотников, про представителей фамилии Чон, что мне стало интересно посмотреть, что там такого особенного в вас, — пояснил Тэхён, уже раскладывая на столе перед ним ряд предметов: маленькую остроконечную иглу из полированного металла, несколько стеклянных пробирок с резиновыми пробками, вату, пузырёк с прозрачной жидкостью. — Я возьму кровь у тебя, у себя, и пока мои грибы растут, позанимаюсь сравнением. Потом, если что, возьму образцы у Чимина и Хосока.
— Думаешь, ты найдешь какие-то ответы в моей крови? — хмыкнул Чонгук, но уже поддергивая рукав футболки, обнажая мощное предплечье с выпуклыми, четко проступающими под кожей венами. Он повернул руку внутренней частью локтя к Тэхёну, без слов давая разрешение. — Сокджин уже столько крови у меня взял, но, как видишь, ничего полезного он не вывел.
— Я не собираюсь искать никакие ответы на великие вопросы этого мира, — закатив на мгновение глаза, выдал Тэхён, смачивая ватный тампон из пузырька. Резкий, чистый запах спирта ударил в нос. — Мне просто любопытно, — добавил он, уже сосредоточенно нащупывая пальцами пульсирующую вену на сгибе локтя Чонгука. Его движения были уверенными, точными, выверенными — сказывались годы учебы на медика. Он туго перетянул руку выше локтя резиновым жгутом, попросил Чонгука поработать кулаком, и, когда вена налилась и выступила более явно, быстрым, точным уколом ввел кончик иглы. Темно-алая, почти черная струйка крови немедленно наполнила тонкую стеклянную трубочку, а затем и небольшую пробирку, куда Тэхён ее перелил. Набрал он около пяти миллилитров — небольшой объем, но достаточный для его целей. Пробирка была уже подготовлена, внутри виднелся белый порошок лимоннокислого натрия, препятствующий свертыванию.
Взяв в руки пробирку с кровью Чонгука, Тэхён на миг задержал на ней взгляд. Цвет был удивительно темным, густым, словно это была не кровь, а расплавленный рубин или старая, выдержанная вяленая вишня. Он мысленно отметил этот факт, но не стал задерживаться, дал Чонгуку ватный шарик, чтобы тот прижал к месту укола, а сам, плотно закрыв пробирку резиновой пробкой, отнес ее к странному устройству на другом столе — металлическому барабану с рукояткой, центрифуге.
Теперь очередь была за ним. Под пристальным, тяжелым взглядом Чонгука, который наблюдал за каждым его движением, словно выслеживая добычу, Тэхён повторил все те же манипуляции на себе. Укол был чуть болезненнее, когда он делал его себе сам, но его рука не дрогнула. Его собственная кровь, наполняя вторую пробирку, выглядела совсем иначе — более светлой, ярко-алой, живой. «Видимо, из-за тех самых генов бет», — промелькнуло у него в голове, пока он ставил свою пробирку рядом с пробиркой Чонгука в держатели центрифуги. Контраст был очевиден даже невооруженным глазом.
Повернувшись к Чонгуку, Тэхён очаровательно улыбнулся, в его глазах вспыхнул игривый огонек.
— Покрутишь центрифугу десять минут? — спросил-попросил-указал он, легким движением кисти показывая на рукоять. — Нужно отделить клетки от плазмы.
Чонгук хмыкнул, но без возражений подошел. Тэхён быстрым движением показал, как нужно вращать рукоять, задавая равномерный, не слишком быстрый ритм. Как только Чонгук перехватил рукоять и начал плавные обороты, Тэхён, словно перышко, упорхнул в дальний угол лаборатории, к большому массивному холодильнику с медными трубами.
Открыв тяжелую дверцу, он загородил собой обзор, ловко маневрируя телом. Его глаза быстро пробежали по полкам, заставленным пробирками, чашками Петри и колбами с разноцветными жидкостями. Он отодвинул в сторону одну пробирку с мутной желтоватой суспензией, где плавали мелкие бесформенные обрывки тканей, — на этикетке было криво выведено: «Пус. Суспензия. 6.10.32». Нужное ему находилось рядом: небольшой стеклянный контейнер, внутри которого лежал кусочек чего-то сухого, кожистого, сероватого — фрагмент поверхности пустотника, аккуратно отсеченный и законсервированный. Тэхён взял его, прикрыл дверцу холодильника бедром и, держа контейнер перед собой так, чтобы его тело полностью скрывало предмет от Чонгука, стоявшего у центрифуги спиной к нему, быстрыми шагами прошел к одному из рабочих столов. Там, среди других приборов, стояла невысокая стеклянная воронка, закрепленная на штативе, под ней — колба. Он ловко, почти не глядя, поместил кусочек ткани в узкую часть воронки, поверх положил кружок фильтровальной бумаги. Все выглядело как часть обычного лабораторного процесса.
Пока центрифуга под мерное жужжание и мягкий стук разделяла кровь, Тэхён принялся за следующий этап. Он взял колбу, куда налил прозрачную, маслянистую жидкость — концентрированный щелочной раствор, а затем, дождавшись, когда центрифуга остановится, аккуратно снял обе пробирки. На дне каждой образовался небольшой темно-красный осадок клеток, а сверху осталась прозрачная, слегка желтоватая жидкость — плазма. С помощью тонкой стеклянной пипетки с резиновой грушей он перенес плазму из обеих пробирок в одну чистую коническую колбу, тщательно смешав. Получилось около восьми миллилитров бледно-соломенной жидкости, в которой теперь была заключена частичка его сущности и частичка сущности Чонгука.
Следующим движением он добавил в колбу щелочной раствор. Жидкость слегка помутнела, затем снова начала светлеть. Тэхён аккуратно взболтал колбу, наблюдая, как содержимое перемешивается. Потом, не спеша, начал пропускать эту смесь через воронку с тканью пустотника. Жидкость сочилась сквозь фильтр медленно, капля за каплей, собираясь в чистую колбу внизу. Клетки-«приманки», жаждавшие генов альф и омег, делали свою невидимую работу, вылавливая из раствора нужные белки.
Когда вся жидкость прошла через фильтр, Тэхён снял воронку, перенес кусочек ткани в небольшую плоскодонную колбочку и залил его другой жидкостью — слабокислым раствором с резким уксусным запахом. Он встряхнул колбочку, наблюдая, как жидкость слегка окрашивается. Затем пропустил этот раствор через простой фильтр с древесным углем, удаляя примеси. В итоге в его руках оказалось около четырех миллилитров слегка опалесцирующей, почти прозрачной жидкости. Он перелил ее в небольшую фарфоровую чашку и поместил ее на водяную баню — медный сосуд с кипящей водой под ним. Под жаром жидкость начала потихоньку упариваться, уменьшаясь в объеме, становясь более концентрированной, пока не остался примерно один миллилитр густоватой, маслянистой субстанции. Маркер «Beta Zero» был готов. Тэхён перелил его в маленькую стерильную ампулу с герметичной стеклянной пробкой, аккуратно подписал этикетку и убрал в холодильник, на самую дальнюю полку.
Только теперь, закончив работу и тщательно вымыв руки, он позволил себе выдохнуть. Напряжение, с которым он действовал, слегка отпустило. Он повернулся и увидел Чонгука, все еще стоявшего у стола, его черные глаза были прикованы к нему, полны немого вопроса, но альфа молчал, уважая его сосредоточенность.
Тэхён подошел к нему, и все мысли о работе, о маркерах, о тайнах растворились в простом физическом желании близости. Он обвил руками шею Чонгука, притянул его к себе и прижался губами к его губам. Поцелуй был сначала нежным, благодарным, но быстро набрал силу, стал глубже, требовательнее. На миг оторвавшись, Тэхён, не отпуская его, отвел взгляд на стол позади себя, потом, пятясь, подошел к нему и легким движением запрыгнул на столешницу, усевшись на краю. Он расставил ноги, призывно провел ладонями по своим бедрам, снова обнял Чонгука, когда тот шагнул между его колен, и вновь погрузился в поцелуй.
Чонгук отвечал с привычной мощью, его большие ладони легли на бёдра Тэхёна, шершавые подушечки пальцев ощупывали непривычную, плотно облегающую ткань, а не ажур кружева.
— Если ты хотел заняться здесь сексом, то нужно было надеть наряд подоступнее, — выдал он хрипло между поцелуями, его губы скользили по уголку рта Тэхёна, по линии челюсти, — или мне стащить тебя со стола и уложить на него животом?
Тэхён довольно засмеялся тихим, бархатным смешком. Он положил ладони на щёки Чонгука, заставив того поднять взгляд, и буквально промурлыкал, глядя прямо в чёрные, горящие глаза:
— Вообще-то я не планировал тут секс, потому что мне тут еще работать, а подобные воспоминания только сбивали бы.
— Тогда к чему такая пылкость, Принцесса? — спросил Чонгук, оставляя легкий поцелуй-укус на его нижней губе.
— Это был мой вариант сказать «спасибо», — ответил Тэхён, выставляя ладони назад и упираясь ими в стол, слегка откинув корпус. Его взгляд стал подначивающим, игривым. — Не нравится?
— Очень нравится, — глухо ответил Чонгук, подаваясь вперед, тоже упираясь руками в стол по обе стороны от бедер Тэхёна. Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и его следующий вопрос прозвучал низко, интимно, полным скрытого обещания: — Благодарные поцелуи распространяются только на губы, или взволнованные органы тоже входят в предполагаемый маршрут?
— Вот когда мне будет нужна твоя сперма для исследований, — протянул Тэхён, медленно облизнув губы, — тогда и буду благодарить там, — он хмыкнул, но тут же сменил тему, его голос стал чуть более серьезным. — Как король? — спросил он, хорошо зная, что Чонгук задержался сегодня именно из-за просьбы Намджуна заехать к нему.
Сексуальный настрой, витавший в воздухе между ними, мгновенно испарился, будто его сдуло ледяным порывом. Чонгук выпрямился, отстранился, оставаясь стоять между его ног, но теперь его осанка была жесткой, напряженной, а лицо стало непроницаемым, как каменная маска.
— Давай лучше поедем домой, — выдал он ровным, безэмоциональным тоном, в котором, однако, явственно чувствовалось глухое напряжение.
— Подожди, — требовательно всполошился Тэхён, резко выпрямив спину. Его пальцы вцепились в плечо Чонгука, останавливая его, когда тот уже начал поворачиваться, чтобы сделать шаг в сторону. — Что случилось?
— Давай дома поговорим, — настаивал Чонгук, прямо, не моргая, глядя в его глаза. Во взгляде его была тяжесть, предупреждение.
— Нет, — твердо, без колебаний отказал Тэхён, его собственный взгляд стал таким же пристальным, непоколебимым. — Мы поговорим здесь. Мне не нравится этот твой настрой, поэтому у меня нет желания терпеть до дома. Я сожру сам себя сомнениями и догадками по дороге.
Чонгук тяжело вздохнул, хмуро, почти сердито посмотрел на него. Взгляд его словно говорил: «Ты сам этого захотел». Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил, тщательно подбирая слова:
— Я попросил Намджуна кое-что проверить, — начал он, решив слегка скорректировать историю, ведь как объяснить интерес самого короля, не раскрывая визита Инсока в штаб? — Это постоянно крутилось у меня в голове, и я не мог отделаться от этой назойливой мысли, — он говорил, заранее оправдываясь, озвучивая на ходу придуманную версию. — Поэтому проще было уточнить. — Он сделал паузу, давая словам улечься, внимательно следя за малейшей реакцией на лице Тэхёна. — Обвинять брата в психических заболеваниях из-за условных домашних репетиций… — он не договорил, оставив фразу повисшей в воздухе, но его взгляд был буравящим, требовал ответа. — Ничего не хочешь мне сказать? — спросил он наконец, давая последний шанс на откровенность.
Тэхён не моргнул. Его карие глаза, широко открытые, смотрели прямо в черные глаза Чонгука без тени страха или вины.
— Я похож на человека, у которого эмоциональная мимикрия? — тихо, но отчётливо спросил он. — Ведь если бы это было так, и я копировал бы тебя, то ты жил бы с зеркалом.
— Почему ты скрыл? — уточнил Чонгук, пропуская его ответ мимо ушей. Решение было принято — не рассказывать, что человек Намджуна нашел старое дело о дисциплинарном проступке. О сотруднике, который из мести своему бывшему альфе-психиатру уничтожил личные дела пациентов. Среди них было и дело Ким Тэхёна. Что именно было в нем — в материалах проверки не сохранилось. Но факт был налицо. И все же Намджун, наблюдавший за Тэхёном весь праздничный вечер, высказал мнение: вряд ли этот яркий, эмоциональный омега болен тем, о чем говорил Инсок.
— Потому что понимал, что будут подобные подозрения, — прямо ответил Тэхён. — Ведь кто просто так поведет ребенка к психиатру? — Он горько хмыкнул, выпустил воздух и отвел взгляд в сторону, в его голосе прозвучала усталая горечь. — Это омма настоял. Но не потому, что думал, что со мной что-то не так, а потому что хотел ткнуть носом Инсока в то, что я здоров. У них с Инсоком отношения откровенно так себе, так что я тогда был разменной монетой в этом противостоянии. — Он резко повернул голову, вновь впиваясь взглядом в Чонгука, и его следующие слова прозвучали твердо, без тени сомнения: — Я ничем не болен. Но зачем тебе нужно было это знать? — Он сам перешел в атаку, его брови слегка сдвинулись. — У тебя что, был хоть один повод?
Чонгук молчал. Ему нечего было сказать. У него и правда не было повода сомневаться. Он еще в самом начале заявил, что не верит в эту болезнь. Не успокоился на эту тему Намджун, решивший сначала познакомиться с Тэхёном лично, а потом получивший данные о той старой проверке. А всю эту историю вообще завел Инсок, который…
— Это он тебе это рассказал? — едко хмыкнул Тэхён, скривив губы в невеселой, колючей усмешке. — Это Инсок сказал, что я сумасшедший?
— Он не говорил, что ты сумасшедший, — выдавил Чонгук, понимая, что на прямой вопрос врать бессмысленно. Признание повисло в воздухе.
— Что он тебе сказал? — резко, почти выкрикнул Тэхён, хватаясь за это признание, как утопающий за соломинку. Его пальцы впились в ткань футболки на плече Чонгука.
Чонгук снова замолчал. Мысли метались, взвешивая риски. Сказать правду? Но как она отразится на их отношениях? На отношениях Тэхёна с братом? Сделав внутренний выбор, он выдал вопрос, как козырь:
— Зачем Инсоку нужно на материк? — спросил он в лоб и, видя, как в карих глазах Тэхёна вспыхивают недовольные искры, поспешил пояснить: — Я отвечу на твой вопрос, но сначала ответь на мой.
— Он так и не привык жить здесь, — ответил Тэхён без запинки, но в его голосе послышалась усталая обреченность. — Он просто не может перестроиться и жить тут, под землей. Он всегда грезил этим солнцем, ветрами, полями и лугами. Да и Тоён… Она вообще не может тут жить, да и омег с альфами она за людей не считает. Хочет уехать туда, где беты.
— Туда? — резко, почти рыкнул Чонгук. — В резервацию? — уточнил он колко, прекрасно помня, что это такое. Он не раз возглавлял операции по спасению оттуда людей. — Это убогая деревушка за высоким забором, под электричеством и с колючей проволокой.
— Я не знаю! — эмоционально выпалил Тэхён, разводя руками. — Я не знаю, почему он туда так рвется! Может, забыл, что там было. Может, верит в какие-то сказки. Я не знаю, я там не был.
— Ни один зверь не полезет в клетку, — твердо, с непоколебимой уверенностью заявил Чонгук. — Ему даже от вида этой клетки должно быть плохо, а он сам пищит и лезет туда? — Он хмыкнул, и в этом звуке слышалось глубочайшее непонимание.
— А кто сказал, что он собирается в Эксорус? — вдруг уточнил Тэхён, и вопрос этот родился у него только что, заставляя внутренне корить себя за то, что не додумался до него раньше. — В мире есть другие страны, где о нас не знают, где за ними не будет охоты.
— Ты собираешься с ним? — уточнил Чонгук, и по его спине пробежал холодок. Волоски на теле встали дыбом, потому что в интонации Тэхёна, в том, как он произнес эти слова, он уловил странное удовольствие, почти восторг, и его собственный разум тут же интерпретировал это как восторг от перспектив.
— Нет, — твердо, без колебаний сказал Тэхён.
— Но он… — начал Чонгук, но был резко перебит.
— Да мало ли что он хочет! — хлестко, почти яростно прервал его Тэхён, уже догадываясь, что собирается сказать Чонгук, даже не замечая мелькнувшего на лице альфы удивления. Ведь Инсок ему напрямую не заявлял о намерении забрать брата. — Меня всё устраивает!
— Он думает, что ты поедешь с ним? — ухватившись за эту фразу, как за спасительную нить, спросил Чонгук.
— Думает, — вздохнув, ответил Тэхён. — Потому что проще было сказать «да», чем терпеть все его попытки объяснить мне, что я дурак и ничего не понимаю.
— И как ты собирался соскакивать с этой авантюры? — недоуменно уточнил Чонгук, скрестив руки на груди.
Тэхён фыркнул, и в этом звуке слышались и досада, и самоирония.
— Когда я соглашался, то жил с родителями. Мне было достаточно поругаться с оммой, чтобы меня заперли дома в день их побега. А сейчас я живу с альфой, с которым ругаться опасно и который вполне способен тоже меня запереть, — он хмыкнул и добавил, впиваясь в Чонгука темным, многозначительным взглядом: — А вот если бы у меня была метка… Брать с собой живую мишень, по следу которой пойдет лучший охотник? Мой брат фанатик, но не сумасшедший, — выдал он, скривившись из-за невольной аналогии с самим собой.
— Ты хотел метку только чтобы не сбегать отсюда? — неопределенным тоном выдал Чонгук. В его словах трудно было разобрать, чего больше — неверия, негодования или разочарования.
— Я похож на придурка? — с чувством выдал Тэхён, не сдержав эмоций и толкнув Чонгука в грудь ладонью, но тот даже не качнулся, приняв удар. — Я был убежден, что метка между нами — это само собой разумеющееся явление, что это лишь вопрос времени. Вот и думал, что нет разницы — получить ее в ближайшее время или через пару месяцев. Я лишь хотел ускорить то, что и так в моем понимании должно было произойти, чтобы облегчить себе выход из этой ситуации с Инсоком. Кто же знал, что у тебя другие планы? — прошипел он в конце, и в его голосе прозвучала неподдельная боль, которую он уже не пытался скрыть.
— Тэхён, я объясня… — начал Чонгук, но был резко оборван.
— Хватит. Я не хочу это слышать уже в десятый раз, — резко, почти отчаянно оборвал его Тэхён. — Просто оставь эту ситуацию в покое. Если мне потребуется твоя помощь, чтобы ты поиграл в сурового альфу, то я тебе скажу. Пусть Инсок страдает своими фантазиями и сваливает отсюда.
— Он же твой брат, — тихо, но настойчиво напомнил Чонгук. Сам он родного брата не имел, но у него был Юнги. И даже после всей правды, после всей боли, Юнги остался ему близким человеком. Понятие «брат» для него все еще что-то значило.
— Чимин мне брат. Хосок — мой брат, — строго, четко, словно отрубая, исправил его Тэхён. — А Инсок — сын моего аппы. Который хочет разрушить мою жизнь, называя это благом.
— Давай я передам это Намджуну, — предложил Чонгук, не сводя с него глаз, выискивая в его взгляде согласие или протест.
— И что ты ему скажешь? — хмыкнул Тэхён, ерничая. — Что у Инсока есть мечта? Или что он хочет покинуть Сонёндан? Так у нас нет наказания за это. У нас не тюрьма.
— Ты хочешь, чтобы он уехал, — не спросил, а констатировал Чонгук, окончательно понимая.
— Хочу, — коротко, без колебаний кивнул Тэхён.
— Хорошо, — в ответ кивнул Чонгук, принимая решение. — Давай я доставлю его и его компанию на материк, — обозначил он, но тут же добавил, и в его голосе зазвучала сталь: — Но без тебя. Это мое условие.
Первый порыв Тэхёна, горячий и стремительный, был — крикнуть «да», согласиться, избавиться от проблемы раз и навсегда. Но в следующее же мгновение его мозг, холодный и расчетливый, заработал быстрее языка. Перед внутренним взором всплыли картины: Инсок, пытающийся связаться с полковником Кенгом, назначающий дату отправки. Инсок, который может проболтаться Чонгуку о своей связи с Кенгом, об исследованиях, о планах остановить рождение альф и омег. То, как приплывший забирать Инсока полковник Кенг не увидит на борту того самого омегу, но заметит провожающего их командора Чона, у которого отсутствующий на борту Тэхён и должен был выведывать тайны. Все может рухнуть, даже не начавшись. «Да и к тому же, у меня еще не готово», — мелькнуло на фоне, и его взгляд на миг метнулся к холодильнику за спиной Чонгука.
— Нет, — спокойно, но неумолимо произнес он. — Если Инсок об этом так мечтает, то пусть делает всё сам. Просто забудь о нем. Он не проблема вообще и не твоя проблема в частности.
— Мне это всё не нравится, — понизив голос до опасного, почти шёпотом выдал Чонгук. — На нём держится вся связь здесь. Все привыкли. Даже ты…
— Даже я уже это всё обдумал, — вклинился Тэхён, и в его голосе снова появились нотки той самой знакомой самоуверенной лёгкости. Он притянул Чонгука обратно к себе, обвил руками его шею, запустил пальцы в короткие волосы у затылка. — Точнее, Чимин и Хосок тоже в курсе этих планов. Я им рассказал, хотя их Инсок, конечно, не звал. Но благодаря этому Чимин очень внимательно изучил устройство всех этих сетей. Когда Инсок исчезнет, Чимин без проблем сможет занять его место. — Он прижался грудью к груди Чонгука, его губы оказались в сантиметре от уха альфы, и следующий шёпот был тёплым, дразнящим, полным скрытого обещания: — Я даже наберусь наглости и самолично попрошу об этом короля. Или благодарно попрошу об этом на коленях тебя.
Чонгук ответил на его притяжение, его руки обхватили талию Тэхёна, но в его объятиях не было прежней страсти. Была тяжесть, настороженность. Его инстинкты, выточенные годами выживания в аду и усиленные уникальной генетикой Чонов, кричали об опасности. Не о физической. О другой, более коварной. Об опасности, которую он сейчас держал в своих руках, которая целовала его в шею и шептала сладкие слова.
— Беда моя, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: и признание, и усталость, и смирение перед неизбежным.
— Твоя, — тут же, не задумываясь, ответил Тэхён, его губы коснулись кожи под ухом Чонгука. — Но тебе бедой я никогда не стану.
И в тишине лаборатории, нарушаемой лишь тихим гулом приборов, эти слова прозвучали и как обещание, и как самое страшное предзнаменование.
*****
17 октября 1832 года. Пятница.
Кухня квартиры Чонгука была наполнена густым, сладковатым теплом и ароматом выпечки, смешанным с едва уловимым запахом раскаленного металла от дровяной печи. Тэхён, стоя спиной к массивной чугунной плите, нервно переминался с ноги на ногу, его взгляд раз за разом цеплялся за круглый циферблат настенных часов, будто силой мысли можно было замедлить его неумолимый ход. Он контролировал сразу два времени — отсчитывал минуты до готовности кексов, томящихся за тяжелой железной заслонкой, и высчитывал, когда должен вернуться Чонгук. Ни то, ни другое не укладывалось в комфортные рамки: в академии их задержал директор, собравший внезапное собрание в концертном зале по поводу предстоящего праздничного концерта в день зимнего солнцестояния, и теперь график сдвинулся, нагнетая в груди Тэхёна мелкую, назойливую тревогу.
Он метался по кухне, движения его были резковаты, порывисты. То он поправлял уже остывавший на столе вишневый пирог, двигая его на полсантиметра, чтобы тот стоял строго по центру деревянной доски. То одергивал на себе фартук — яркий, аляповатый, с пестрыми цветами, который Чимин подарил ему «на новоселье», ехидно назвав «жёнушкой». Ткань была мягкой, хлопковой, но сейчас она казалась ему неудобной, липкой, ограничивающей движения.
Когда на каменной столешнице задребезжал телефон, Тэхён вздрогнул всем телом, сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Мысль, что это Чонгук, освободившийся раньше, пронзила его ледяной иглой. В два широких шага он преодолел расстояние до стола, схватил аппарат и выдохнул, увидев на экране имя «Инсок». Но облегчение тут же сменилось другой, более острой и горькой эмоцией — злостью, которая подкатила к горлу кислым комом. Позавчера Чонгук всё же рассказал, с чем именно приходил Инсок в штаб. И если внешне Тэхён отреагировал оскорбленной, недоуменной обидой, то внутри, в самой глубине, где копились все настоящие чувства, бушевал холодный, яростный гнев. Этот гнев сейчас не способствовал мирному разговору. Сделав глубокий вдох, заставив пальцы разжать свою хватку на телефоне, Тэхён нажал кнопку принятия вызова.
— Алло, — сказал он, придав голосу максимально обыденный, слегка рассеянный оттенок.
— Тэхён, — отозвался Инсок, и в его голосе послышался фоновый шум двигателя, отчего Тэхён сразу понял: брат за рулем. — Ты где?
— Дома, — ответил Тэхён, бросая быстрый взгляд на закрытую заслонку печи, а затем снова на часы. Времени оставалось в обрез.
— Я сейчас подъеду, — прозвучало в трубке, голос был ровным, деловым.
— Я у командора, — поправил его Тэхён, спохватившись.
На той стороне воцарилась тяжелая, гулкая тишина, прерываемая лишь шумом мотора. Прошло несколько секунд, прежде чем Инсок ответил, и слова его прозвучали сквозь стиснутые зубы, сдавленно и напряженно:
— Скажи адрес. Я подъеду, спустишься ко мне в машину. Надо поговорить.
— Верхний уровень, правый верхний разлом, практически до конца. Седьмой дом, — отчеканил Тэхён, уже слыша в воображении тот скептический хмык, который должен был последовать. Все знали: места прямо под разломами, куда падали лучи настоящего солнца, были самыми престижными и дорогими. — Ты через сколько будешь? — уточнил он, вновь бросив взгляд на часы. Ему бы еще минут восемь до готовности кексов и пять, чтобы всё убрать и привести в порядок.
— Минут через двадцать, — сказал Инсок и отключился, не прощаясь.
Отложив телефон, Тэхён выдохнул струю воздуха, которую, казалось, держал в лёгких с самого начала разговора. Он поспешил к кладовке, где среди прочей утвари стоял специально принесённый им деревянный ларец для выпечки — неглубокий, с плотно подогнанной, но не герметичной крышкой и тончайшими отверстиями по бокам для циркуляции воздуха, чтобы кексы не отсырели и сохранили свою текстуру до завтра. Притащив ларец на кухню, он замер в ожидании, пальцы нервно барабанили по крышке.
Как только стрелки отсчитали нужное время, Тэхён резко дёрнул на себя ручку чугунной заслонки. Волна жара и ещё более насыщенный, пьянящий запах испечённого теста и карамелизованной вишни ударили ему в лицо. Он схватил сложенное в несколько раз грубое полотенце, обхватил им край раскалённого металлического листа и вытащил его из нутра печи. Двенадцать идеальных, румяных кексов, украшенных ягодами, дымились на нём. Действуя быстро, ловко, но то и дело обжигая кончики пальцев о горячие края или случайно касаясь самой выпечки, Тэхён, шипя и морщась, составлял кексы один за другим в ларец. Он торопился, взгляд его метался между часами и окном, за которым уже сгущались сумерки, мысленно оценивая приближение двух событий — приезда Инсока и возвращения Чонгука.
Закончив, он захлопнул крышку ларца, подхватил его и понес в прихожую, где у стены уже стояла почти собранная дорожная сумка для их завтрашнего отъезда в Северный город. Не хватало лишь пары вещей Чонгука. Пристроив ларец среди своих аккуратно сложенных одежд, Тэхён на мгновение задержался, убеждаясь, что ничто внутри не выглядит подозрительно или привлекает лишнее внимание.
Едва он выпрямился, как с кухни снова раздался настойчивый, вибрирующий звонок. Убедившись в последний раз, что всё в порядке, Тэхён вернулся, взял трубку, коротко бросил: «Спускаюсь» и, не переодеваясь, выскочил за дверь. На нем оставались только тонкая футболка, короткие домашние шорты и тот самый пестрый фартук. Лишь в последний момент он сунул ноги в короткие мягкие сапожки у двери. Прохладный вечерний воздух, пахнущий остывающим камнем и далеким дымком, обжег кожу, заставив его ежиться. Сбежав по открытой лестнице со второго этажа на площадку между домами, он сразу же увидел знакомый автомобиль Инсока. Не задерживаясь, Тэхён рывком открыл переднюю пассажирскую дверь и плюхнулся на сиденье.
В салоне пахло кожей и легкой, едкой ноткой тревоги, исходящей от самого Инсока. Тот сидел, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели, его взгляд был прикован к фасаду дома Чонгука.
— Неплохо так у нас командоры зарабатывают, — цокнул Инсок языком, качая головой. Его голос звучал сухо, с оттенком горькой иронии.
— Это подарок короля, — тут же парировал Тэхён, и Инсок медленно перевел на него взгляд, который тут же опустился на пестрый фартук. В глазах брата мелькнуло что-то — раздражение, презрение, усталость. — Вот только не надо, — закатил глаза Тэхён, отводя взгляд в сторону. — Иногда я готовлю. Сегодня было настроение. Ты лучше говори быстрее, Чонгук скоро приедет, — поторопил он, уже догадываясь, о чем пойдет речь.
Инсок тяжело вздохнул, его плечи напряглись. Он откинулся на спинку сиденья, но руки с руля не убрал.
— Полковник Кенг составлял список тех, кто поедет вместе со мной, — начал он, и каждая фраза давалась ему, казалось, с усилием. — Уточнял, кто это, чем занимаются, потому что ему нужно составить на нас досье, чтобы предоставить на одобрение королю. — Тон его становился всё более напряженным, слова вылетали резче. — Когда же мы заговорили о тебе, то мне пришлось сознаться, что ты состоишь в отношениях с командором Чоном. — Он с досадой, шипяще, выпустил воздух сквозь стиснутые зубы, и его пальцы вцепились в руль еще крепче. — Сволочь. Боится, видите ли, что командор ломанется за нами вслед, выследит тебя и тем самым узнает о лаборатории, исследованиях. Я так долго с ним ругался, просто кошмар. — Он выдохнул, и с воздухом из него будто вышла часть накопленного напряжения, но осанка не расслабилась. — Единственный вариант, который он предложил, — это пока тебя оставить, чтобы ты как раз контролировал командора и не пускал его на материк, а потом, когда исследования будут закончены и у нас будет лекарство, я за тобой приеду.
Тэхён пожал плечами, стараясь изобразить на лице легкую, скептическую усмешку, поджав уголок губ, чтобы показать негативные эмоции, но не переиграть, не выдать внутреннего ликования.
— Ну, — протянул он, — это действительно неплохой вари…
— Это хреновый вариант! — зло почти выкрикнул Инсок, резко повернув к нему голову. Его глаза горели, в них читались ярость и страх. — Ты уже живешь у него, уже готовишь ему ужины, а что дальше? Спину под метку подставишь? Родишь ему альфу или омегу? Сколько это исследование будет длиться? Месяц? Два? Год? Я не могу оставить тебя тут, с ним! — Он выпалил это хлестко, отрывисто. — Ладно секс, — с трудом сдерживая злость, процедил он, — ладно, с этим уже ничего не сделать, но всё остальное — недопустимо. Они явно сейчас работают над обычными омегами, без метки и беременности, ты можешь оказаться для них аномалией, на которую лекарство не подействует…
— Но полковник прав, — мягко, но настойчиво вклинился Тэхён, чувствуя, как контроль над ситуацией начинает ускользать из его пальцев. Нужно было вернуть брата в русло логики, а не эмоций. — Когда я исчезну, Чонгук бросится меня искать, а с учетом того, что Чоны чувствуют запахи даже через пленку на железе, он пойдет по моему аромату.
— Расстанься с ним, — потребовал Инсок, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ. — Вот прямо сейчас он приедет, порви с ним, возьми вещи, и я заберу тебя отсюда.
— Ты серьезно? — хмыкнул Тэхён, но в его смешке не было веселья, только усталое неверие. — И ты думаешь, Чонгук такой: «А, ну ок, расстаться так расстаться»? У него, наоборот, появится слишком много вопросов, ответы на которые он будет искать вокруг меня и вокруг тебя. Это то же самое, что сделать плакат над головой: «Я плету коварный план», и думать, что никто не узнает.
— С таким подходом это значит, что с ним вообще невозможно расстаться, — едко выдал Инсок, его пальцы постукивали по рулю.
— Когда на фоне этого ты связываешься с полковником вражеской стороны, да, невозможно, — согласился Тэхён, кивая. — Полковник прав, — повторил он, вкладывая в слова всю возможную убедительность. — Послушай его. Пока нет лекарства, я на Эксорусе буду как сладко пахнущая приманка, которую Чон даже из-под земли достанет. А если ты привезешь мне уже готовое лекарство, то я просто перестану ему быть интересен. Ему нужен омега, а не бета. Тем более, бетой у меня не будет железы и запаха, он не сможет меня найти.
— Но… — стремительно начал Инсок, но резко прервался, когда рядом, со стороны Тэхёна, плавно, почти бесшумно, припарковался знакомый угловатый автомобиль Чонгука.
Тэхён проследил за взглядом брата, обернулся на мгновение, и его сердце снова ускорило бег. Он обратился к Инсоку, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ободряюще:
— Не глупи, эмоции тут лишнее.
Он уже взялся за ручку двери, но Инсок вдруг схватил его за запястье. Хватка была крепкой, почти болезненной.
— Я найду способ, как скрыть твой запах и забрать тебя с собой, — пообещал он, глядя Тэхёну прямо в глаза. И в этом взгляде была не только одержимость, но и что-то, отдаленно напоминающее отчаянную заботу.
Ничего не ответив, лишь кивнув, Тэхён вздохнул, выкрутил запястье и вышел из машины. Холодный воздух снова обжег кожу, но теперь он почти не чувствовал этого. Он направился к Чонгуку, который стоял в нескольких метрах, у линии, разделяющей их припаркованные автомобили, чуть впереди капотов. Альфа не двигался, его могучая фигура была напряжена, черные глаза, непроницаемые, как всегда, были прикованы к Тэхёну.
— Мне стоит волноваться? — спросил Чонгук, когда Тэхён, подойдя, взял его за руку и потянул за собой к лестнице, ведущей в квартиру.
— Не стоит, — словами отмахнулся Тэхён, закатывая глаза, но его пальцы сжали запястье альфы чуть крепче, чем нужно. — У него все разговоры об одном и том же. Впрочем, как и мои ответы, — продолжил он уже у двери, доставая из кармана шорт свой ключ.
Чонгук хмыкнул, но звук вышел невеселым, приглушенным. Когда Тэхён вставил ключ в замок, альфа надавил грудью на его спину, вталкивая его в прихожую, и его губы оказались у самого уха омеги.
— Я вообще-то не об этом, — проговорил он, и его пальцы зацепили край пестрого фартука на спине Тэхёна. — Кухня вообще цела? — спросил он, пока Тэхён, наступая на пятки, скидывал сапожки.
— А если нет? — пакостливо выдал Тэхён, растопырив пальцы и положив ладони на грудь Чонгука, сжимая мощные мышцы через тонкую ткань футболки.
— Будешь вылизывать, — проговорил Чонгук низким, предупреждающе-обещающим тоном, который заставил мурашки пробежать по коже Тэхёна. Одновременно его руки обхватили Тэхёна за талию, большие пальцы нашли завязки фартука на спине и развязали их одним ловким движением.
— Кухню? — переспросил-уточнил Тэхён, удивлённо вытягиваясь в его объятиях, но не сопротивляясь.
— Мои яйца, — выдал Чонгук прямо, а затем резко, без предупреждения, захватил его губы в глубокий, властный поцелуй, в котором было и напряжение, и ревность, и желание заявить свои права.
— Тогда подожди, не заходи на кухню, — сбивчиво выдал Тэхён, отрываясь на сантиметр, его голос дрогнул. Отвлекали не только слова, но и то, как большие ладони Чонгука сжимали его ягодицы через тонкую ткань шорт. — Мне нужно срочно навести там беспорядок.
Чонгук поймал его, когда тот попытался вывернуться и сбежать в сторону кухни. Он притянул Тэхёна обратно, осыпая поцелуями его шею, кожу под ухом, чувствуя, как тот вздрагивает.
— Давай просто представим, что там всё очень плохо, и сразу перейдем к десерту, — прошептал он губами по его коже.
Тэхён рассмеялся, звук получился немного нервным, но искренним. Он положил ладони на плечи Чонгука, откинулся назад, чтобы видеть его лицо.
— Я правда испёк пирог, — протянул он, наблюдая за реакцией.
Чонгук прекратил свои ласки, отодвинулся на полшага. Его черные глаза пристально смотрели на Тэхёна, в них смешались неверие, удивление и зарождающееся предвкушение.
— Ты шутишь? — уточнил он, и в углу его рта дрогнула едва заметная улыбка.
— Нет, — выдал Тэхён, а затем, хлопнув ладонью по его спине, добавил: — Я же говорил, что умею готовить. Просто под это нужно настроение, — обозначил он и, выкрутившись наконец из слабой, но всё же хватки, виляя ягодицами, направился на кухню. — Ты любишь вишню? — спросил он из-за угла, пока Чонгук, наконец, снимал куртку и ставил ботинки на место. — Хотя, впрочем, уже неважно. Теперь ты её любишь.
Глухой, басистый смех прокатился по прихожей. Чонгук зашел в ванную, слышно было, как течет вода, а затем его тяжелые шаги направились на кухню. Тэхён, уже сняв фартук, стоял у стола и ровными, точными движениями разрезал пирог на аккуратные треугольные куски. На плите шипел медный чайник, готовя воду для чая.
— Что ему было нужно? — не унимался Чонгук, подходя к Тэхёну сзади. Его руки скользнули под футболку омеги, большие ладони легли на плоский, тёплый живот, затем поднялись, ощупывая грудную клетку, рёбра.
— У меня в руке нож, могу случайно отрезать что-то не то, — шутливо пригрозил Тэхён, но дорезал последний кусок, отложил нож в сторону и повернулся в его объятиях. — Всё нормально, — сказал он, кладя ладони на щеки Чонгука. — Он просто сказал, что кое с кем договорился о помощи. С кем — не знаю, — намеренно туманно указал он, подразумевая Харама. — Инсок просто держит меня в курсе основных событий и действий.
Чонгук пристально смотрел ему в глаза, и в этом взгляде была вся тяжесть его натуры, весь опыт, научивший его не доверять. Он искал ложь, полуправду, малейший признак страха. Не найдя, он все же твердо, словно высекая на камне, обозначил:
— Я тебя не отпущу.
— И не отпускай, — тихо, почти беззвучно прошептал Тэхён, его губы оказались в сантиметре от губ Чонгука. — Я буду только рад.
И он закрыл оставшееся расстояние сам, но поцелуй, который он дал, был не похож на их обычные жадные, животные слияния. Он был глубоким, медленным, обещающим. В нем была не только страсть, но и что-то вроде обета, тихого и прочного, как сам камень, из которого был выстроен их дом.
*****
18 октября 1832 года. Суббота.
Служебная квартира в Северном городе встретила их той же самой застоявшейся прохладой, запахом старого дерева, воска и слабой, едва уловимой пыли, будто время внутри этих каменных стен текло медленнее и оседало на поверхностях тонким сероватым налетом. Тэхён, переступив порог, на мгновение замер, позволив глазам привыкнуть к полумраку. Затем, с привычной уже практичностью, принялся раскладывать привезенные вещи по знакомым местам, его движения были быстрыми, точными, лишенными суеты. Пока из соседней комнаты доносились звуки воды и шагов Чонгука, Тэхён, убедившись, что дверь в ванную закрыта, быстро, почти крадучись, достал из общей сумки деревянный ларец с кексами и переложил его в свою собственную, более компактную личную сумку. Тяжесть ларца приятно отозвалась в его руке, напоминая о вчерашних хлопотах и о том, что план, пусть и в малой своей части, движется. Закончив, он встал у входной двери, облокотившись плечом о косяк, и стал ждать.
Желания совершать какую-либо прогулку, особенно по рынку, у него не было и в помине. Даже короткий путь от машины до подъезда оставил в памяти неприятный осадок — редкие прохожие, завидев их, замирали, их взгляды, полные смеси страха, любопытства и почтительного ужаса, скользили по Тэхёну, а затем, встретившись с ледяным, оценивающим взором Чонгука, поспешно отводились в сторону. Они пятились, давая дорогу, словно боялись, что даже близкое нахождение к этому омеге командора Чонгуро будет воспринято как непростительное посягательство. Эта атмосфера вечной, незримой маркировки и границ давила на Тэхёна сильнее, чем спёртый воздух нижних уровней.
Когда Чонгук вышел из ванной, его волосы были слегка влажными, лицо — свежим, но в уголках глаз залегли тени усталости, а в осанке чувствовалось привычное боевое напряжение. Он молча кивнул на дверь, и они вышли, не обмениваясь словами. На улице у подъезда их все так же ждал автомобиль. Прежде чем сесть за руль, Чонгук на несколько секунд задержался, перебросился парой коротких, отрывистых фраз с каким-то коренастым мужчиной в поношенной кожанке, стоявшим поодаль. Тот отвечал почтительно, склонив голову, а затем его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Тэхёну, задержался на его лице, на стройной фигуре и так же стремительно, словно обжегшись, был отведен в сторону. Мужчина глубже поклонился Чонгуку и почти бесшумно растворился в узком переулке.
Садясь на пассажирское сиденье, Тэхён пристроил свою сумку с ларцом у бедра, чувствуя ее вес, как маленький якорь в этом море чужих и не всегда дружелюбных вод. Он наблюдал, как Чонгук заводит двигатель, его крупные, покрытые шрамами пальцы уверенно обхватывают руль, и лицо альфы в профиль кажется высеченным из гранита — жесткие линии, напряженная челюсть, непроницаемый взгляд, устремленный вперед, на ухабистую дорогу, ведущую за пределы города.
— Я отвезу тебя на полигон, — начал Чонгук, его голос прозвучал низко и немного хрипло, как всегда после молчания. — А сам ненадолго смотаюсь на местную базу охотников. Намылю голову этим инициативщикам, — выдал он последнюю фразу с таким леденящим, сдержанным бешенством, что Тэхён невольно вздрогнул. Машина тронулась с места, резко развернулась на узкой площадке.
— Это не было согласовано? — уточнил Тэхён, не отрывая взгляда от профиля Чонгука. Он видел, как под кожей на скуле напряглась мышца, как угол челюсти резче очертился.
— Нет, — рыкнул Чонгук, и его пальцы с такой силой сжали руль, что кожа на костяшках побелела. — Они нашли его в лесу, когда он валялся с отгрызенными конечностями. Дикие звери, скорее всего, стаей. — Он говорил отрывисто, но четко, выкладывая факты, как раскладывают карты на столе. — Для такой регенерации нужно время. И эти придурки решили, что это хороший трофей. Обмотали его веревками и потащили к люку около полигона. — Чонгук одновременно устало и зло выдохнул, резко переключая передачу. — Когда наставники нашли этих потеряшек, они уже всё натворили. Пришлось помогать с этим экземпляром. — Он цыкнул языком, выражая предельное презрение. — Ну хоть Джин прыгает от восторга.
— Они хоть живы останутся? — уточнил Тэхён, задумчиво глядя в боковое окно, за которым проплывали унылые серые фасады Северного города, редкие фигуры людей, сгорбленные под тяжестью не столько физической, сколько жизненной.
— Останутся, — уже более спокойным, но не менее твердым тоном выдал Чонгук. — Но от вылазок я их отстраню. Пусть хорошенько подумают над тем, что сделали.
— Так ведь всё хорошо закончилось, — недоуменно, с искренним любопытством уточнил Тэхён, поворачивая к нему лицо. Он не понимал такой суровой реакции на, казалось бы, удачное действие.
— И что? — резко, почти огрызаясь, вернул ему вопрос Чонгук, и его черные глаза на миг метнули в сторону Тэхёна ледяную искру. — Они, во-первых, отделились от наставников. Во-вторых, приняли решение без согласования. В-третьих, пустотники редко бродят одни, они кучкуются. Поэтому им просто повезло, что этот по каким-то неизвестным причинам был один. Возможно, звери его либо загнали в лес, либо утащили, думая, что он съедобный.
— Звери ими не питаются? — поинтересовался Тэхён из простого научного любопытства, отвлекаясь от темы наказания.
— Там нечего есть, — хмыкнул Чонгук, бросив на него короткий, оценивающий взгляд. — Ты же сам видел, из чего они состоят внутри.
Тэхён молча кивнул, не стал углубляться в этот вопрос. В памяти всплыли образы из лаборатории — странная, инертная плоть, больше похожая на губку, пропитанную едкой слизью. До полигона они доехали быстро, оставшуюся часть пути преодолев в тяжелом, напряженном молчании, нарушаемом лишь ревом двигателя и скрипом подвески на ухабах.
У знакомого массивного входа в подземный комплекс, больше похожего на въезд в крепость, Чонгук остановил машину. Не выходя, он достал телефон, набрал номер и, дождавшись ответа, прорычал в трубку:
— Вылезай из задницы очередного пустотника и выйди за Тэхёном. Жду у входа.
Он отключился, не дожидаясь возражений. Через несколько минут из тяжелой металлической двери действительно выскочил профессор Ким в своем привычном запачканном халате, с растрёпанными волосами и сияющими, полными азарта глазами. Увидев Тэхёна, он широко улыбнулся.
Чонгук, убедившись, что Тэхён передан с рук на руки, лишь кивнул, развернул машину и, рыча двигателем, поехал обратно по той же дороге в сторону базы охотников, оставляя за собой облако пыли.
— Пошли, пошли! — спешно затараторил Сокджин, хватая Тэхёна за рукав и потаскивая за собой внутрь здания, сразу направляясь к крутой лестнице, ведущей вниз, в самое сердце полигона. — Там уже, конечно, практически всё закончилось, но на регенерацию кистей и стоп ты еще успеешь. Главное — процесс!
Оказавшись в знакомом полумраке подземной тюрьмы, в густом, едком воздухе, пропитанном запахом сырости, дезинфекции и чего-то невыразимо чужого, Тэхён с удивлением заметил, что сегодня здесь было больше людей. Несколько сотрудников лаборатории, одетых в такие же, как у Сокджина, практичные халаты, сидели прямо на холодном каменном полу перед одной из клеток, увлеченно наблюдая за тем, что происходило за решеткой, и что-то быстро записывали в блокноты. Они не обратили внимания на новых пришельцев, полностью поглощенные зрелищем.
Не желая им мешать, Тэхён осторожно пристроился рядом с Сокджином, который уже уселся, поджав под себя ноги, и продолжал делать свои заметки, время от времени что-то бормоча под нос. Тэхён аккуратно поставил свою сумку рядом, стараясь, чтобы тяжелый ларец внутри не стукнул о камень и не привлек лишнего внимания, и тоже устремил взгляд в клетку.
За решеткой, на бетонном полу, ползало нечто. Это был пустотник, но не такой, какими Тэхён видел их раньше — агрессивно бьющихся о преграду, тянущихся руками к живой плоти. Этот лежал, вернее, пытался двигаться, не имея возможности встать. Там, где должны были быть кисти рук и ступни ног, оставались лишь культи, из которых медленно, почти незаметно для глаза, сочилась темная, тягучая жидкость. И из этих культей, прямо на глазах, происходило нечто невероятное. Темно-серая, почти черная плоть будто нарастала не изнутри, а снаружи — тонкие, крючковатые отростки, похожие на усохшие корни, медленно, слой за слоем, наслаивались друг на друга, твердели, приобретая форму, удлиняясь. Это выглядело так, будто сама сухая, мертвенная кожа пульсировала и творила новую плоть, воссоздавая утраченное с пугающей, безжизненной точностью. Зрелище было одновременно отталкивающим и завораживающим.
Когда, наконец, процесс завершился, и пустотник, обретя новые, пусть и неловкие, конечности, поднялся на ноги, его поведение мгновенно изменилось. Тупая, сосредоточенная на регенерации ярость сменилась знакомой, слепой агрессией. Он бросился к прутьям решетки, начал биться о них грудью, пытаться просунуть руки, загребать воздух в сторону людей. Исследовательский интерес, витавший в воздухе, тут же рассеялся. Сотрудники, словно по команде, вздохнули, поднялись с пола, отряхивая штаны. Они переговаривались, обсуждая увиденное, некоторые, заметив Тэхёна, кивали ему, здороваясь — они уже пересекались во время его прошлого визита.
— Ох, подождите! — вдруг мило, с самой солнечной улыбкой воскликнул Тэхён и полез в свою сумку. Все взгляды обратились к нему. Он достал оттуда деревянный ларец, открыл крышку, и в спертый, тяжелый воздух тюремного блока ворвался новый, невероятно живой и соблазнительный шлейф — сладкий, с кислинкой аромат вишни, глубокая, теплая нота карамелизированного сахара, орехов и свежей выпечки. Запах обещал такой умами-вкус, что у нескольких сотрудников непроизвольно сглотнули слюну. — Я привез угощение. Я сам их делал.
— Ого! — первым отозвался Сокджин, его глаза загорелись уже не научным, а чисто гастрономическим азартом. Он потянулся к ларцу и, не церемонясь, взял один из кексов, тем самым дав негласное разрешение остальным. И уже через мгновение после первого укуса издал долгий блаженный стон, смакуя невероятное сочетание вкусов во рту. — Какой же Чонгук всё же везучий гаденыш! — протянул он, почти не разжевывая проглатывая первый кекс и тут же хватая второй, снова постанывая от наслаждения. — Бросай его, выходи за меня! — с полным, неподдельным восторгом выдал он, уже откусывая от второго.
Вокруг раздался сдержанный смех. Тэхён, смущенно улыбаясь, отвечал на звучащие со всех сторон слова искренней похвалы, на комплименты по поводу кулинарного таланта. Он закрыл ларец, в котором оставалось еще несколько кексов, и протянул его одной из девушек-сотрудниц, стоявшей рядом.
— Может, отнесете оставшиеся наверх? Чтобы и другие, кто есть на полигоне, могли попробовать, — попросил он мягко.
Девушка, слегка смутившись, осторожно приняла ларец из его рук, как будто это была драгоценность, и, несильно кланяясь, попятилась к выходу из тюремной зоны. Остальные сотрудники, кроме Сокджина, потянулись за ней, продолжая на ходу оживленно обсуждать и процесс регенерации, и неожиданное угощение.
Сокджин, облизывая пальцы один за другим и продолжая тихо постанывать от гастрономического удовольствия, дожевывал последние крошки.
— Не корми его подобным, — выдал он, кивая головой в сторону входа, намекая на уехавшего Чонгука. — Иначе он разжиреет и не сможет мне таскать пустотников. Корми лучше так меня. Мне без разницы, каким сидеть тут за клеткой, — с громким звуком хохотнул он над своей же шуткой, вытирая липкие пальцы о запачканную штанину, и повернулся к пустотнику в клетке. Тот все еще яростно бросался на решетку, его безликое, лишенное человеческих черт лицо было обращено в их сторону. — Ну что ты пялишься? Тебе я этого тоже не дам, — сказал Сокджин пустотнику, снова рассмеявшись.
— Но ведь не всех Чонгук приносит, вот и от других получили, — поддержал шутку Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал легко.
— Это просто удача, — перейдя на серьезный тон, выдал Сокджин, и его веселье мгновенно сошло с лица, уступив место привычной сосредоточенной задумчивости. — Они его схватили и потащили, потому что увидели в готовом виде то, что делает Чонгук.
— Что? — недоуменно уточнил Тэхён, повернувшись к профессору, всматриваясь в его профиль, освещённый тусклым светом ламп.
— Это стиль Чонгука, — ответил тот, указывая подбородком на пустотника в клетке. — Он поэтому и использует секиру. Он отрубает им ноги и руки, а когда они падают на землю, вскрывает им брюхо, чтобы этот сок наружу вытек. Среди охотников этот стиль даже называют «Гуро». Вот они и решили, что будет безопасно такого притащить сюда. — Он покачал головой, и на его губах появилась нерадостная, понимающая усмешка. — Представляю, как они там сейчас по базе летают, не зная, куда спрятаться от командора. — Сокджин перевел взгляд на Тэхёна, оглядел его с ног до головы, и его взгляд стал каким-то проницательным, оценивающим. — Это он только с тобой ручная собака. С остальными он альфа-доминант с чистейшей волчьей природой.
— Это плохо, что он со мной такой? — напряженно спросил Тэхён, уловив в тоне профессора какой-то неочевидный подтекст, который заставил его внутренне насторожиться.
— Нет, — коротко мотнув головой, сказал Сокджин, и в его глазах мелькнула искра чисто научного интереса. — Мне нравится за ним таким наблюдать. Подтверждает все мои теории насчет нашей существенной мутации. Да и вообще, я давно ему говорил, что давно уже пора принюхаться к одной красивой течной заднице. Шивон, конечно, прекрасный омежка, но этого мало. У Чонгука такой генофонд пропадает.
— Мне пока рано, — улыбаясь, но уже чувствуя легкий дискомфорт, выдал Тэхён, отводя глаза. — Надо закончить учебу, хотя бы определиться с работой.
Сокджин фыркнул, усмехнулся, и его следующая фраза прозвучала на удивление серьезно, без тени шутки:
— Я же говорю, роди и отдай Чонгуку. Вот Мин справится с командованием, пока Чонгук будет сопельки карапузу подтирать.
— Какого пустотника мы сегодня будем разбирать? — широко улыбаясь, с насмешкой спросил Тэхён, откровенно переводя тему.
— Как же с вами сложно, — без настоящего порицания, скорее с усталой покорностью, выдал Сокджин, покачав головой. — Наверное, вон того. От него волосы по всем камерам валяются, лысеет, как плешивый. Сейчас только твой альфа вернется и сделает за нас всю грязную работу.
Тэхён молча кивнул, без слов соглашаясь. Он перевел взгляд на указанного пустотника, наблюдая, как тот с тупой, неослабевающей яростью пытается зубами пережевать толстые железные прутья, лишь ломая и стачивая их о металлическую твердь. Затем он вздохнул и последовал за профессором Кимом на верхний этаж, в помещение, больше похожее на малый лекционный зал, где уже собирались другие сотрудники, чтобы обсудить увиденный процесс регенерации. И все это время, слушая споры и гипотезы, Тэхён сидел с внешним видом внимательного студента, а внутри тихо, терпеливо ждал возвращения Чонгука, чувствуя в кармане брюк холодное прикосновение маленькой, пока что пустой закрытой пробирки, спрятанной там перед выездом на полигон, чтобы профессор Ким и в этот раз не заметил пропажи кусочка пустотника.
*****
Полигон они покинули уже в конце рабочего дня, да и то исключительно потому, что Сокджин, внезапно осознавший зверский голод, обнаружил, что в комнате отдыха не осталось ни крошки съестного. Бурча, как разгневанный медведь, на всех сотрудников, что они сами словно пустотники сжирают всё на своём пути, не оставляя даже запасов для уважаемого профессора, Сокджин разыскал Чонгука, безмятежно спящего на кожаном диване в углу кабинета, и решительно растолкал его.
— Подъем! — проворчал он, не церемонясь. — Вези нас обратно в город. Жрать хочу.
Чонгук, не открывая глаз, что-то сонно пробормотал про то, что он не нанимался личным водителем Сокджина, но через секунду всё же поднялся, потянулся так, что суставы хрустнули, и, не глядя ни на кого, поплелся к выходу: ведь там, где освободился Сокджин, уже ждал и Тэхён, весь день провозившийся с образцами и записями, с тихой усталостью, осевшей в уголках его глаз.
Остановившись у знакомого здания служебных квартир, Чонгук высадил ворчащего профессора, но рукой, лежавшей на ручке коробки передач, легонько остановил Тэхёна, когда тот потянулся к двери.
— Подожди, — сказал он, и в его голосе, обычно таком прямом, прозвучала нехарактерная, немного неуверенная нотка. Тэхён вопросительно поднял брови. — Утром попросил владельца одной таверны придержать нам столик на вечер. Если, конечно, ты не против.
— Секунду, — теперь уже Тэхён положил свою ладонь с прохладными пальцами поверх руки Чонгука на ручке коробки передач. — Я поднимусь в квартиру, оставлю вещи и… схожу в туалет. А то в общественном месте я точно туда не пойду, — сказал он, скривившись с таким искренним, почти брезгливым отвращением, что Чонгук невольно хмыкнул.
Он вытащил из кармана ключ от квартиры, протянул его Тэхёну и остался в машине, глуша двигатель и наблюдая, как тот легкой рысью взбегает по наружной лестнице в подъезд.
Внутри квартиры повисла знакомая, давящая тишина. Тэхён, прислонившись спиной к двери, на секунду закрыл глаза, давая сердцу успокоиться. Затем он повернул ключ в замке, но не до конца, оставив его в положении «полуоборота» — так с той стороны нельзя было вставить другой ключ, не вытолкнув этот. Простая, но эффективная мера предосторожности, усвоенная когда-то от Чимина.
Он поспешил к их сумке, стоявшей у дивана. Пальцы, слегка дрожа от адреналина и спешки, расстегнули молнию. Внутри, среди сложенной одежды и блокнотов, лежала его косметичка — небольшая, из мягкой кожи. Он открыл ее, отодвинул тюбики с бальзамами и карандаши и нащупал спрятанную на самом дне деревянную, вытянутую коробочку, на крышке которой было изящно выбито: «Увлажняющий бальзам для губ. Мед и миндаль».
Вскрыв потайной замок, он положил на закрепленную поролоновую подложку небольшую пробирку с плотно притертой пробкой. Внутри — кусочек ткани пустотника, спешно обработанный на полигоне консервирующим раствором для сохранности. Образец был мутно-серым, неживым. Тэхён на мгновение задержал на нем взгляд, чувствуя, как холодок от стекла проникает сквозь кожу подушечек пальцев. Затем аккуратно закрыл коробочку, вернул ее на дно косметички, задвинул под тюбики и застегнул молнию.
Только после этого он позволил себе выдохнуть. Сходил в туалет, умылся ледяной водой, брызгами которой освежил лицо и шею. В зеркале на него смотрел молодой человек со слишком яркими глазами и легкой тенью под ними. Он сделал несколько глубоких, размеренных вдохов, пытаясь привести в порядок скачущие мысли. «Пока ничего не произошло», — подумал он, и эта мысль не принесла ни облегчения, ни тревоги. Она была констатацией факта, хрупкого и ненадежного. Не определив для себя, хорошим или плохим является этот факт, он вытер лицо, поправил волосы и вышел из квартиры, тщательно закрыв дверь на замок.
Ехали они с Чонгуком недолго, но пешком это расстояние вряд ли кто-то захотел бы преодолевать добровольно. Земляная дорога была ухабистой, а редкие фонари освещали лишь островки пути, оставляя между ними провалы почти абсолютной тьмы. Таверна, к которой они подъехали, с первого взгляда мало отличалась от предыдущей: та же скала, в которую было врублено помещение, та же тяжелая дубовая дверь, те же скупые окна, зарешеченные снаружи. Но стоило войти внутрь, как различия стали ощутимее.
Здесь было теснее, шумнее, гуще. Воздух, плотный от запаха жареного мяса с пряными травами, человеческого пота, влажной шерсти и дыма, давил на барабанные перепонки. Гул десятков голосов, смех, звон кружек сливались в сплошной, оглушительный гам. И прямо посреди этого хаоса, в углу, на небольшом возвышении, музыкант, похожий на живую мумию, бренчал на странном трехструнном инструменте монотонную, заунывную мелодию. Именно эта монотонность, этот фоновый гул не позволили контрасту стать оглушительным, когда в дверях появилась фигура командора Чона.
На мгновение звук в таверне не стих, а как будто просел, стал приглушенным, натянутым. Уже в следующее мгновение к ним почти бегом подскочил хозяин — тот самый коренастый мужчина, которого Тэхён видел утром. Он кланялся, улыбался напряженной, подобострастной улыбкой и, бормоча что-то приветственное, повел их через зал к заранее припасенному столику в относительно тихом углу, подальше от основного столпотворения. Пока они шли, общий шум постепенно возвращался, но теперь в нем чувствовалась настороженность, любопытство, приглушенное уважением и страхом.
Тэхён, пройдя за Чонгуком, тихо вздохнул, расправляя плечи. Он понимал и принимал эти правила игры. Здесь, в этом городе, на этой земле, Чонгук был не просто альфой, а силой, легендой, гравитационным полем, искажающим вокруг себя пространство. Быть с ним означало постоянно находиться в фокусе этого искаженного внимания. Не всегда приятного. Выпрямив спину, с гордо поднятым подбородком, он прошел рядом с альфой к столику. Чонгук пропустил его вперед, позволив первому забраться на угловой диванчик со спинкой к стене — инстинктивно выбранная позиция для контроля над помещением.
Им принесли меню — простой лист потертого пергамента с угловато выведенными названиями. Тэхён просмотрел его из вежливого любопытства, потом с улыбкой отодвинул к Чонгуку.
— Выбирай ты. Я в местной кухне не силен, — сказал он, позволяя взгляду скользить по залу, по лицам, по деталям обстановки — темному дереву, медным деталям светильников, грубым шкурам на стенах.
Не прошло и полминуты этого мирного, отстраненного наблюдения, как его взгляд, скользя по дальним столикам, наткнулся на знакомый профиль. Пак Харам. Тэхён не задержал взгляда, проскользил мимо, словно не заметил, не узнал. Он продолжил осматривать помещение, но теперь его мысли крутились вокруг одной точки. Он внутренне скривился, догадываясь, что утренняя «бронь» столика, сделанная Чонгуком через хозяина, не могла остаться секретом в этом тесном, сплетничающем мире Северного города. Слухи, знакомые, услуги — информация здесь текла подземными ручьями, и Харам наверняка имел свои источники.
— Не разочаровался? — спросил Чонгук, отрываясь от меню. Хозяин уже лично принял у него заказ и скрылся в направлении кухни.
Тэхён перевел на него взгляд, на секунду потерявшись.
— В чем? — переспросил он, не понимая контекста.
— В своем участии в этом исследовании, — уточнил Чонгук, откидываясь на спинку дивана. Его темные глаза изучали лицо Тэхёна. — Все же копаться в этом нутре — занятие объективно малоприятное.
— Нет, не разочаровался, — ответил Тэхён, и в его голосе прозвучала искренность. Краем глаза он продолжал держать в поле внимания фигуру Харама, наблюдая за ним незаметно, поверх плеча Чонгука. — Это намного интереснее, чем… копаться в живых людях.
— Тогда в лаборатории, — выдал Чонгук, и на его губах появилась редкая, горделивая, почти нежная ухмылка. — Ты меня впечатлил. Ты так органично смотрелся там. Прямо жил в своей стихии.
Тэхён тихо, с довольными нотками посмеялся, чувствуя, как тепло разливается по груди от этих слов. Он воспользовался моментом, наклонившись чуть ближе через стол.
— Дашь мне еще крови? — спросил он мягко, с хитрой, заискивающей улыбкой. — Я что-то не подумал, взял мало, а то, что взял, уже почти всё использовал.
Чонгук гулко, с одобрением усмехнулся, и его большой палец провел по тыльной стороне ладони Тэхёна, лежавшей на столе.
— Хорошо. В понедельник поедем пораньше, и возьмешь сколько нужно.
— Спасибо, — ответил Тэхён, и это «спасибо» относилось не только к согласию. В этот момент к столику подошел молодой, нервный официант с подносом. Он поставил перед Чонгуком кружку темного пива, а перед Тэхёном — высокий бокал с мутноватым, переливающимся перламутровыми и фиолетовыми оттенками напитком. Тэхён с подозрением взглянул на коктейль, потом на Чонгука, но в ответ получил лишь его подначивающую, хитрющую улыбку.
Сделав осторожный глоток, Тэхён задумался, пытаясь распознать вкус. Сладость была, но не приторная, а глубокая, почти земляная, с отчетливой, освежающей терпкостью в послевкусии. Он сдался, подняв вопросительный взгляд.
— Это «теневой корень», — пояснил Чонгук, прихлебывая свое пиво. — Корнеплод, растет только здесь, в самых глубоких пещерах под городом. Не выносит света и перевозки. Поэтому его нигде больше не попробуешь. Из него делают соки, добавляют в рагу. На любителя.
Когда принесли еду — щедрые порции тушеного мяса с тем же «теневым корнем», грубый хлеб и салат из странных, хрустящих подземных побегов, — Чонгук между пережевыванием и проглатыванием начал рассказывать. Он говорил о быте Северного города, не приукрашивая, но и не очерняя. Рассказывал про систему водоснабжения из подземных родников, про то, как организуют свет в жилых кварталах, про странные праздники, которые отмечают местные. Чем-то эти рассказы потрясали своей суровой простотой, чем-то показывали этот мрачный город с неожиданно человечной, обжито-приятной стороны.
Ужин протекал спокойно, почти по-домашнему. Но когда пустые тарелки унесли и принесли два глиняных кувшинчика с травяным чаем и скромную тарелочку с ореховой пастилой, к их столику направился Пак Харам. Он сделал это легко, неспешно, как бы направляясь к выходу и лишь случайно заметив знакомого.
— Здравствуй, Чонгук, — обратился он к альфе, его голос звучал ровно, почти тепло. Взгляд его демонстративно скользнул мимо Тэхёна, словно того и не существовало.
— Здравствуй, Харам, — сдержанно, без эмоций ответил Чонгук. Его осанка мгновенно стала жестче. — Ты что-то хотел? — спросил он, сразу обозначая деловую, короткую тему, не оставляя места для светских любезностей.
Харам не смутился. Он даже улыбнулся легкой, привычной улыбкой.
— Я слышал, что твои ребята что-то учудили на вылазке, — сказал он, делая шаг ближе и опираясь ладонью о край их стола. — Я могу за ними тут присмотреть. Буду докладывать о каждом их шаге. Знаешь, чтобы больше таких… инициатив не было.
— В этом нет необходимости, — строго, без колебаний выдал Чонгук. Он не стал вдаваться в объяснения, не предоставил Хараму ни крючка, ни зацепки, чтобы продолжить беседу. — Что-то еще? — Он намеренно посмотрел на Тэхёна, а потом обратно на Харама, и его следующий тон был отточенно-вежливым, но с лезвием стали внутри: — А то я здесь на свидании со своим омегой и не хочу обделять его вниманием.
Тэхён в этот момент как раз делал глоток горячего чая. Услышав эти слова, он не смог сдержать улыбку, которая тронула уголки его губ, и даже не пытался ее скрыть, глядя поверх края кувшинчика на Харама.
Тот хмыкнул, коротко и беззвучно. Наконец он повернул голову, словно только сейчас заметив присутствие еще одного человека за столом. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно прополз по лицу Тэхёна, по его шее, открытой воротом рубашки.
— Знаешь, Чонгук, — протянул Харам, и его голос стал тише, интимнее, но от этого лишь ядовитее. — Такие омеги… Они могут быть ветреными. Могут неожиданно уходить. Иной раз так далеко, что потом не найти и не достать.
По спине Тэхёна, от копчика до самых волос на затылке, пробежал ледяной, точечный холод. Он понял. Понял прекрасно. Это был не просто намек, а почти прямая угроза, переданная словами, которые для постороннего уха звучали как банальное предостережение о непостоянстве молодых омег. Но Тэхён знал контекст. В том завуалированном сообщении от Инсока, которое пришло сразу после разговора брата с Харамом, было четко сказано: Харам согласился помочь с люком только при условии, что Тэхён уйдет вместе с ними. Его участие было куплено этой перспективой.
— Могут, — резко перебивая натянувшуюся паузу, выдал Тэхён. Он поставил кувшинчик на стол со звонким стуком и поднял на Харама прямой, острый, почти вызывающий взгляд. В его карих глазах горел холодный огонь. — А могут остаться. До конца жизни.
Он сделал маленькую, едва заметную паузу, впиваясь взглядом в глаза Харама, давая тому прочитать в них всё, что было не сказано вслух: «Я знаю, о чём ты». Он видел, как в темных глазах Харама мелькнуло сначала удивление, затем понимание и, наконец, сдержанная, но яростная злоба.
— Приятного аппетита, — выдавил Харам, и в этой фразе не было ни капли искренности, только лед и презрение, обращенные исключительно к Тэхёну. Затем он перевел взгляд на Чонгука, и его выражение смягчилось, стало почти теплым, прощальным. Он кивнул и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел, растворившись в толпе у выхода.
В воздухе за столиком повисло тяжелое, гулкое молчание. Тэхён отхлебнул чаю, но напиток казался теперь горьким и неприятным.
— Поехали на квартиру, — тихо, но твердо выдал он, переводя прямой, немного отстраненный взгляд на Чонгука. — А то у меня теперь эта еда просто комом в горле встала.
Он не врал. Тошнотворный ком тревоги и злости плотно застрял где-то под грудной клеткой.
— Хорошо, — так же тихо согласился Чонгук. Он поймал взгляд официанта и жестом попросил счет, не спуская глаз с лица Тэхёна. Внутри у него, за непроницаемой маской, метались мысли. Этот короткий диалог между двумя омегами был… Словно они говорили на языке, ключ к которому был ему недоступен. И это непонимание, эта щель в его обычно безупречном контроле над ситуацией жгла его изнутри тихим, настороженным пламенем.
*****
19 октября 1832 года. Воскресенье.
Утро Чонгука и Тэхёна началось не с первых лучей солнца, пробивавшихся через разлом их столичной квартиры, и не с привычного, постепенного возвращения сознания из глубин сна. Оно началось с оглушительного, яростного стука в дверь служебной квартиры, такого мощного, что дребезжали стекла в единственном окне. Стук сопровождался голосом, пронзившим даже толстую дубовую дверь, — голосом профессора Ким Сокджина, нетерпеливым, раздраженным и полным научного рвения.
— Просыпайтесь уже, ради всего святого! Пора на работу! Я уже час на ногах, а вы тут валяетесь!
В кровати, под грубым шерстяным одеялом, Тэхён только глубже зарылся лицом в подушку, издав нечленораздельное, протестующее мычание. Чонгук же, чей сон всегда был чутким, как у зверя, открыл глаза сразу, и в них вспыхнуло мгновенное, первобытное раздражение. Он откинул одеяло, и холодный утренний воздух коснулся его обнаженного тела, покрытого царапинами и свежими розоватыми следами от ногтей — немые свидетельства бурной, продолжительной ночи. Не утруждая себя одеждой, он босыми ногами прошел по холодному каменному полу прихожей и, не глядя в глазок, резко дернул дверь на себя.
Сокджин, стоявший с поднятым для нового удара кулаком, набрал в легкие воздуха, чтобы продолжить свою тираду, но вместо слов из его горла вырвался резкий, шипящий вдох. Его взгляд, полный праведного гнева, уперся в мощный торс Чонгука, в каждую деталь его обнаженного, покрытого шрамами тела, и профессор, будто получив физический удар, резко развернулся, демонстративно уставившись в противоположную сторону коридора.
— Ты совсем сдурел? — прошипел он, обращаясь к стене. — Я вообще-то замужем! И вообще, приличные люди в таком виде по квартире не ходят!
За его спиной Чонгук усмехнулся, низко и хрипло. Этот смешок был полон усталой иронии и легкого пренебрежения.
— Я тебе ничего из этого и не предлагаю, — парировал он, опираясь плечом о косяк двери. — Чего орешь, как раненый пустотник? У нас еще будильник не прозвонил, значит, рано.
— Я хочу на работу… — начал было Сокджин, снова набирая воздух, но Чонгук его перебил.
— Так бери служебную машину и езжай, — посоветовал он с преувеличенной, едкой логичностью. — Кто тебе мешает?
— Я все равно не могу без вас заниматься пустотниками! — уже почти взвизгнул Сокджин, по-прежнему глядя в стену, словно на ней были написаны священные тексты. — Ты нужен, чтобы вскрыть его, а Тэхён — как помощник. Без вас там только слюни пускать на решетки!
— Возьми кого-нибудь с местной базы, — с раздраженным вздохом предложил Чонгук, продолжая препираться скорее по инерции, потому что сон уже отступил, а за спиной послышалось легкое движение, шелест одеяла и тканей — Тэхён наконец-то выбирался из постели. — Там полным-полно охотников.
— Да кто же в такую рань со мной поедет?! — возмутился Сокджин, разводя руками в бессильной ярости.
Чонгук закатил глаза, и в его груди прорвалось низкое, нетерпеливое рычание.
— Жди! — бросил он и, не церемонясь, захлопнул дверь прямо за спиной профессора. В последний момент своего оборота он успел мельком увидеть фигуру Тэхёна, юркнувшую в крошечную темную ванную комнату, — золотистую кожу спины, темные спутанные волосы.
Потерев лицо крупными, шершавыми ладонями, Чонгук направился в кухонный уголок. Холодный пол щекотал подошвы. Он открыл небольшой холодильник, где под слоем льда хранились продукты, и достал черствый хлеб, кусок копченого мяса, несколько вареных вкрутую яиц и глиняный кувшин с молоком. Механически, быстрыми движениями, он начал готовить незамысловатый завтрак, пока из-за тонкой перегородки доносились звуки плещущейся воды и мягкого покашливания.
Уже через полчаса, все еще ощущая на губах вкус молока и копчености, они ехали по пустынной утренней дороге к полигону. Тэхён сидел на переднем сиденье, поджав под себя ноги, и клевал носом. Его веки были тяжелыми, под глазами легли легкие синеватые тени. Страстная, почти животная ночь и такое варварское пробуждение не способствовали качественному ощущению утра, и эта сонная вялость, как он чувствовал, в разы снижала его обычную острую сосредоточенность. Джин же, сидя на заднем сиденье, даже понизив голос до сдавленного бормотания, продолжал тараторить без остановки. Он прекрасно осознавал, что в основном говорит сам с собой, но острая, неотступная нужда высказать все, что он надумал за бессонную ночь, гнала его вперед. Он говорил о регенерации, о клеточном механизме, о возможности выделить и перенести этот принцип на людей, раненых охотников…
— Если пустотники — это, в сущности, чистые бета-гены, лишенные нашей мутации, — не выдержал наконец Тэхён, сонно проговаривая слова, словно сквозь вату. Он открыл глаза и через зеркало заднего вида уставился на профессора. — То откуда у них такие фантастические способности? Разве у обычных людей, у бет, когда-либо наблюдалось что-то подобное?
— Нет! — воодушевленно, почти ликующе выдал Сокджин, радуясь тому, что нашелся хоть какой-то вынужденный собеседник. Его глаза засверкали в отражении. — В том-то и дело, что нет! У нас такого нет. У Чонов, — он сделал паузу, наклонившись вперед и положив ладонь на мощное плечо Чонгука, сжимая его, прощупывая мышцы сквозь ткань куртки, — заживляемость лучше, регенерация тканей быстрее. Но я очень-очень сомневаюсь, что если я отрежу ему руку, — он сделал выразительный режущий жест пальцами в воздухе, — то она отрастет. Эксперимент, конечно, жуть какой интересный, но абсолютно несовместимый с моей дальнейшей жизнью. — Он хрипло рассмеялся, но смех быстро сменился серьезностью. — Так вот. Значит, это свойство, эта сверхспособность появляется из-за того самого препарата, коктейля, который эксоровцы использовали при опытах над нашими предками. Нужно понять, что они такое туда влили. Сегодня попробуем проанализировать их внутренний сок еще раз, с другого угла. Ведь регенерировать они могут, только пока в них есть его запас.
Тэхён вздохнул, тихо и устало. Он понимал, что сегодня работы предстоит на целый день, и он вряд ли даже присядет, не то что отдохнет. Мысли его были мутными, тело — тяжелым и немного ноющим, особенно в одном конкретном месте, напоминавшем о страстных шлепках твердой ладонью Чонгука прошлой ночью.
Оказавшись у знакомого мрачного входа в полигон, Тэхён выбрался из машины, зажмурился от резкого холодного воздуха и потянулся, поднимая руки высоко над головой, вытягивая позвоночник, вставая на носочки. На пике этого благодатного, почти болезненного растяжения из его горла вырвался короткий удивленный вскрик — Чонгук, подкравшись сзади бесшумно, как тень, легко подхватил его на руки. Тэхён на мгновение замер, а потом обмяк, доверчиво положив голову на твердое плечо альфы, позволяя нести себя ко входу, как ребенка. Чонгук бодро зашагал за Сокджином, уже спешившим в сторону комнаты отдыха, чтобы переодеться, и лишь у самой двери Тэхён сполз с его рук, на прощанье быстро, благодарно прижавшись губами к углу его рта.
В комнате отдыха уже было несколько сотрудников, успевших переодеться в простую, практичную рабочую одежду из грубого полотна. Они мирно болтали, попивая из жестяных кружек крепкий, горький чай. Сокджин, войдя, тотчас на них прикрикнул, заворчав, что если уж приходят на работу раньше начальства, то надо работать, а не отдыхать, как на пикнике. Сам он скрылся за занавеской раздевалки. Тэхён же, не имея нужды полностью переодеваться — он с утра надел простые темные штаны и толстовку, поверх которых и натягивался защитный костюм, — лишь снял пальто, повесил его на крючок на стене и поставил свою сумку на одну из тумб. Чонгук, стоя в дверях, жадным, оценивающим взглядом окинул его фигуру — гибкую, изящную даже в простой одежде, наблюдая, как тот мягко, но твердо отказывается от предложенного сотрудниками чая. В груди альфы зашевелилось темное, теплое чувство, смесь обладания и желания. Он с удовольствием продолжил бы утром то, чем они занимались ночью, и только потом, с опозданием, поехал бы на этот проклятый полигон. Но этот Джин…
Словно синхронизировавшись с его мыслями, Сокджин выскочил из-за занавески, уже в своем запачканном халате, и снова начал суетиться. Он хлопал в ладоши, размахивал руками, подгоняя всех имеющихся людей к выходу из комнаты и спуску вниз, бодро призывая двигать науку вперед и не терять ни минуты драгоценного времени.
Вниз они спускались под аккомпанемент общего, наигранно-недовольного гудения и ворчания, обмениваясь усталыми, понимающими взглядами. Так было до тех пор, пока они не дошли до начала длинного, тускло освещенного коридора, ведущего прямо к блоку с клетками. И тут первым среагировал Чонгук.
Он резко замер, подняв руку, заставляя остановиться идущих сзади. Его тело напряглось, стало похожим на готовую к прыжку пружину. Без лишних слов он снял с кожаного крепления на спине, под курткой, короткий, тяжелый кинжал с широким лезвием — не любимую двуручную секиру, которую здесь было неудобно носить, но надежное, проверенное оружие на крайний случай. Лицо его стало каменным, непроницаемым. Он сделал шаг вперед, прислушиваясь.
Тишина.
Именно ее присутствие и было тревожным. Не было слышно привычных, почти ритмичных хрипов, скрипов о прутья, глухих ударов тел о решетку, жадного шуршания когтей по камню. Была только гулкая, мертвая тишина, нарушаемая лишь их собственным дыханием и шорохом шагов.
Осторожно, ступая бесшумно, как охотник на дичь, Чонгук прошел до конца коридора и завернул за угол, открывая взгляду ряд клеток. Он замер, его черные глаза сузились, анализируя картину.
Клетки были закрыты. Массивные железные прутья не погнуты, замки на месте. Ничего не говорило о побеге или нападении извне. Однако… внутри клеток творилось нечто невообразимое. Пустотники не вырвались, не убежали. Они… исчезли. Вернее, не исчезли совсем. На полу каждой клетки лежала большая бесформенная темно-серая лужа, в центре которой плавало нечто, напоминающее комок полуразложившейся губки или студенистой массы. Из луж исходил резкий, едкий, химический запах, знакомый и оттого еще более жуткий — запах их внутреннего, растворяющего «желудочного» сока. Словно тела пустотников просто… разжижились, распались изнутри и вытекли, оставив после себя лишь инертную, бесформенную биомассу, плавающую в собственном соке.
Не слыша звуков борьбы или опасности, Сокджин, не выдержав, выскочил из-за спины Чонгука. Он проследил за его взглядом, и его собственное лицо, обычно оживленное и выразительное, исказилось в маске полного, абсолютного неверия. Он метнулся взглядом из одной клетки в другую, в третью, четвертую. Везде одна и та же картина: уже начинавшие подсыхать по краям лужи, а в них — жалкие, распавшиеся останки того, что еще вчера было живым (если это слово вообще было применимо) образцом для изучения. Сокджин, забыв обо всем, бросился к стене, где на крючке висели тяжелые связки ключей.
Чонгук был быстрее. Его рука, словно стальной капкан, схватила профессора за запястье, резко остановив.
— Это может быть опасно, — прорычал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. — Неизвестно, что это и как передается.
— Но мне надо… образцы… исследовать… — на раздрае, почти невнятно начал Сокджин, его глаза бегали по клеткам, полные панической научной жажды.
— Надень защитный костюм, — скомандовал Чонгук, и его резкий, низкий голос, как удар хлыста, вернул профессора к реальности. — Все. И вы тоже, — он обвел взглядом остальных замерших сотрудников и Тэхёна.
Сокджин кивнул, сделал глубокий, сдерживающий дрожь вдох и, взяв себя в руки, уже привычным начальственным тоном указал головой в сторону предбокса — небольшого помещения перед лабораторным блоком, где хранилась защитная экипировка.
— Одевайтесь. Нужно собрать эти массы, перенести в лабораторию и разобраться, что, черт побери, здесь произошло.
Дальнейшие действия были отработаны, но сегодня в них витала непривычная, леденящая спешка. Защитные костюмы представляли собой тяжелые комбинезоны из плотной, промасленной ткани с вшитыми внутрь тонкими свинцовыми пластинками на груди и спине для дополнительной защиты. Костюмы застегивались на множество медных клепок и крючков, плотно облегая тело. К ним прилагались неуклюжие, с плоскими стеклами очки, маски-«морды» с респираторными фильтрами, набитыми древесным углем и травами, и толстые перчатки. Одевались в них молча, помогая друг другу затягивать застежки на спине.
Вооружившись, они взяли оборудование — тяжелые стеклянные банки с притертыми стеклянными же пробками, широкие медные совки и скребки, похожие на малярные шпатели, пинцеты с грубыми, тупыми концами. Всё это укладывали в деревянные ящики с ручками.
Работа по сбору «останков» была мерзкой и молчаливой. Под присмотром Чонгука, не принимавшего прямого участия, но стоявшего на стреме с обнаженным кинжалом, они по очереди открывали клетки. Едкий, тошнотворный запах ударял в лицо даже сквозь фильтры. С помощью совков и скребков студенистую, полужидкую массу, смешанную с темным соком, аккуратно, стараясь не разбрызгивать, переносили в банки, плотно их закрывали и относили в лабораторию на этом же этаже — просторное каменное помещение с длинными дубовыми столами, заставленными различными приборами: спиртовками с медными колпаками, дистилляторами из стекла и меди, рядами склянок с реактивами, простыми микроскопами с зеркальной подсветкой.
Под командованием Сокджина, чей голос из-под маски звучал приглушенно, но с прежней яростной сосредоточенностью, они принялись за работу. Разбирали, анализировали, исследовали. Процесс был долгим, кропотливым, почти безнадежным. Они пробовали все имеющиеся реактивы — кислоты, щелочи, соли, экстракты трав. Запускали дистилляторы, пытаясь выделить летучие компоненты. Рассматривали образцы под микроскопами, но вместо ожидаемых клеточных структур или знакомых, хоть и искаженных, тканей пустотника видели лишь странную однородную зернистую субстанцию, лишенную всякой организации.
Уже вечером, через неизвестное количество часов непрерывной, напряженной работы, когда испробовали все мыслимые и немыслимые методы, а Чонгук буквально силой, угрожающе нависая над каждым, выгнал их из лаборатории, увел наверх, привезя им еды, в комнате отдыха царила гнетущая атмосфера. Сокджин сидел перед открытой картонной коробкой с едой — простыми, сытными мясными пирожками и вареными овощами, — но не притрагивался к пище. Он уставился в пустоту перед собой, его лицо было бледным, а глаза — потерянными.
— Это какой-то бред, — проговорил он больше в воздух, в пространство, потому что все присутствующие сотрудники — альфа Ли Минхо, беты Пак Сора и Ким Джуён — видели те же результаты анализов и пребывали в том же состоянии немого шока. — Как они могли просто… разложиться? Даже когда их убивают, когда этот сок вытекает, они высыхают, превращаются в нечто вроде угольной пыли или твердой корки. А тут… — Он бессильно махнул рукой, в которую так и не взял палочки для еды. — Это невозможно. Противоречит всему, что мы о них знаем.
Он видел перед внутренним взором эти банки. Биомассу, которая при ближайшем рассмотрении не являлась ни плотью пустотника, ни чистым их соком. Это была какая-то странная, третья субстанция. Анализы показывали отсутствие тех самых генетических маркеров, которые делали пустотников пустотниками — следов бета-генов, очищенных от альфа-омежьей составляющей. Вместо этого там была какая-то чуждая, инертная химия, набор элементов и соединений, не имевших прямого отношения к известной биологии. Что-то, что напоминало скорее результаты какого-то жесткого химического ожога или действия мощного растворителя, направленного на очень специфические мишени. Как будто некий агент — вирус, бактерия, токсин — буквально сожрал, расщепил саму суть пустотника, оставив лишь «оболочку», исходный химический бульон, из которого эксоровцы когда-то и создавали этих тварей. Что-то, что могло быть связано с далекими, забытыми экспериментами по регенерации, возможно, на основе генов ящериц или других животных, способных к отращиванию конечностей.
— А может, это всё из-за того, последнего? — предположил Тэхён, вяло ковыряясь вилкой в своей порции, но под тяжелым, требовательным взглядом Чонгука все же отправляя в рот небольшие кусочки. — Того, которого погрызли звери. Его же кто-то атаковал. Может, это какая-то зараза от животных? Какая-нибудь болезнь, о которой мы не знаем. Мы же не знаем, как на них всё это влияет.
— Бешенство? — оживился на секунду Сокджин, его мозг, как всегда, ухватился за любую гипотезу. — Вирус, поражающий нервную систему, вызывает агрессию, а потом… смерть и разложение. Но как он мог передаться остальным? — Тон его к концу фразы стал сомневающимся. Между клетками не было герметичных перегородок, только воздушное пространство. — Не покусал же он их всех через прутья.
— А бешенство передается по воздуху? — неосторожно, задумчиво спросил альфа Ли Минхо, самый молодой из сотрудников, все еще пытавшийся осмыслить произошедшее.
Стоило этим словам сорваться с его губ, как в душной комнате отдыха воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Все взгляды устремились на него, а потом на Сокджина. Профессор замер, его лицо стало строгим, каменным.
— Сейчас, — проговорил он тихо, но так, что каждое слово падало, как капля свинца, — все из вас, включая меня и командора, сдают кровь на анализ. И пока мы все не проверим на предмет… чего бы то ни было, с полигона никто не уезжает. Карантин.
— Но у нас билеты на поезд, — выпрямившись, выдал Тэхён, чувствуя, как внутри что-то холодное и тяжелое сжимается в комок. У него были планы.
— Никто не уезжает, — резко, без колебаний повторил Сокджин, сверля его взглядом. Потом его выражение слегка смягчилось, но лишь чуть-чуть. — Вопрос с твоими занятиями в академии я решу. Позвоню, объясню ситуацию. Это форс-мажор.
Тэхён поджал губы, подавив вспышку раздражения. Он промолчал, отправляя в рот еще один кусок пирога, который казался теперь безвкусным, как опилки. В этот момент он вспомнил важную деталь.
— Но мы же только поели, — осторожно заметил он. — Разве анализы крови будут достоверными? Ведь рекомендуют сдавать натощак.
Сокджин, уже наконец-то взяв палочки и начав механически разделывать свою порцию, мрачно хмыкнул.
— Если мы заразились чем-то настолько серьезным, что оно за считанные часы превратило пустотников в лужу химической слизи, то этот «чем-то» покажется в нашей крови независимо от того, поели мы или нет. Ужинайте. Похоже, у нас впереди еще вся ночь работы.
И в его словах, и в гнетущей тишине, опустившейся на комнату вновь, висела непроизнесенная, но всеми осознаваемая мысль: они столкнулись с чем-то совершенно новым. И совершенно неизвестным. А неизвестное в их мире почти всегда было смертельно опасным.
*****
20 октября 1832 года. Понедельник.
Утро Тэхёна и Чонгука, начавшееся с тяжелого, почти липкого пробуждения на слишком узком диване, плавно перетекло в такой же тягучий, выматывающий день. Воздух в подземном полигоне, казалось, пропитался не только едкой химической тоской от вчерашней катастрофы, но и всеобщей физической усталостью, витавшей над каждым, как густой туман. Сознание возвращалось обрывочно, мышцы ныли протестующей глухой болью, а затылки и спины гудели от неудобных поз.
Чонгук, чей сон всегда был чутким и прерывистым, вынес эту ночь лучше других — привычка к полевым условиям и жизни без излишеств брала свое. Но даже он, сидя в углу комнаты отдыха и наблюдая, как Тэхён, бледный, с синевой под глазами, механически ковыряет вилкой в тарелке с завтраком, чувствовал в груди тяжелое, беспокойное сжатие. Его омега был измотан, выжат, как лимон, и это читалось в каждом движении: в том, как медленно он подносил ко рту куски пищи, как его взгляд, обычно острый и живой, сейчас рассеянно скользил по стенам, цепляясь ни за что.
После долгих часов в лаборатории, где они под неумолчным, нервным руководством Сокджина вновь и вновь перепроверяли анализы, сравнивали пробы, строили и рушили гипотезы, Чонгук наконец выцепил момент, чтобы вытащить Тэхёна из этого душного каменного мешка. Не столько для разговора, сколько просто чтобы дать тому глотнуть воздуха, не отравленного запахом реактивов и коллективной безысходности.
— Ну что? — спросил Чонгук, его голос, низкий и немного хриплый от молчания, прозвучал тихо, но весомо в полумраке коридора.
Он перехватил Тэхёна за талию, когда тот почти на автомате последовал за удаляющимися спинами других сотрудников — Ли Минхо, Пак Соры и Ким Джуён, — которые, понуро опустив плечи, брели в сторону уборной и запасов воды. Прикосновение его ладони к гибкому изгибу было твердым, властным, но в нем не было привычной повелительности — только проверка, тактильный вопрос. Тэхён отозвался на него едва заметным, почти неконтролируемым вздрагиванием, потом обмяк, позволив тяжести своего тела частично перетечь на эту опору.
В этот день Сокджин, с глазами, горящими лихорадочным научным упрямством, не позволил Чонгуку даже помыслить об отъезде с полигона. «Пока я не скажу ничего конкретного, никто никуда не двинется», — рявкнул он утром, тыча пальцем в стопку непонятных для непосвященного графиков. Пришлось подчиниться. Пришлось, стиснув зубы, мастерить сначала нехитрый завтрак из скудных запасов, а теперь, ближе к вечеру, и что-то отдаленно напоминающее ужин — из тех продуктов, которые пристыженные в субботу строгим выговором Сокджина сотрудники в воскресенье, наконец, соизволили принести с собой. Картофель, лук, консервированное мясо, немного крупы — из этого Чонгук, с привычной солдатской сноровкой, соорудил похлебку. Но даже ее запах, обычно такой соблазнительный, сейчас казался Тэхёну плоским и безрадостным.
Тэхён в его руках был уставшим до мозга костей, вымотанным так, что каждая клеточка тела тихо звенела от переутомления. Спать им пришлось остаться здесь, на этом проклятом полигоне, и единственной, жалкой уступкой со стороны Сокджина стало то, что им как паре отдали старый, продавленный диван в комнате отдыха. Только сон на нем оказался не отдыхом, а новой формой пытки. Приходилось укладываться в тесноте, вповалку, а точнее — Тэхёну на Чонгука, прижимаясь всем телом к его широкой груди, чтобы не свалиться на пол. И одно дело, когда такое «развлечение» было коротким сном в купе поезда, несущим с собой ощущение приключения и новой совместной территории. И совсем другое — когда это был тот самый ночной сон, который должен был давать силы, восстанавливать, а вместо этого превратился в непрерывное осознание каждого неудобного сустава.
Посмотрев на удаляющиеся спины других сотрудников полигона, которые тоже едва волочили ноги — им пришлось спать кому на столах, кому в скрипучих креслах, кому прямо на холодном каменном полу, — Тэхён убедился, что они отошли на приличное расстояние, за угол коридора. Только тогда он позволил себе слабость, которой так отчаянно сопротивлялся весь день. Обнял Чонгука за шею, вцепившись пальцами в жесткую ткань его простой черной футболки, и притянул к себе, прижавшись губами к его рту. Хотелось пылко, отчаянно, чтобы этот поцелуй стал глотком живой воды, смыл всю липкую усталость. Но из-за малого количества сил, из-за тяжести в веках и свинца в конечностях вышло вяло, устало — просто долгое, теплое прикосновение, больше похожее на просьбу о помощи, чем на страсть.
Чонгук ответил без промедления, но без обычной захватывающей агрессии. Его губы были мягкими, принимающими, его руки плотнее обвили талию Тэхёна, прижимая того к себе так, чтобы каждый изгиб их тел совпал. Он почувствовал, как дрожат тонкие мышцы спины под его ладонями, как прерывисто и поверхностно дыхание Тэхёна.
— Вернёмся, и я тебе сделаю горячую ванну, — заговорил Чонгук, его слова, тихие и густые, вибрировали в груди, передаваясь Тэхёну через точки соприкосновения. Одной рукой он продолжал держать его за талию, а другой начал мягко, но со знанием дела, разминать мышцы на пояснице и спине, находя ладонью узлы застывшего напряжения. — Массаж. Вкусный ужин, который ты заслуживаешь. И буду нежить тебя, целуя каждый участок твоего прекрасного, но уставшего тела.
Под его умелыми, сильными пальцами мышцы поначалу сопротивлялись, каменея от боли, но потом, с тихим, почти невыносимым щелчком, начали отпускать. Тэхён издал болезненно-благодарный стон, низкий и хриплый, и полностью обмяк в его объятиях, позволив голове упасть ему на плечо.
— М-м-м, — промычал он в кожу около его футболки, млея от этих прикосновений, от тепла, которое, казалось, проникало глубже, чем просто в кожу, согревая что-то застывшее и испуганное внутри. — Звучит так прекрасно, что я прямо сейчас упаду на пол, буду стучать кулаками и пятками, просясь домой. Буду истерить, как избалованный волчонок.
В голосе его сквозь усталость пробивалась знакомая, слабая, но живая искорка иронии. Чонгук почувствовал, как уголки его губ сами потянулись вверх.
— Но увы, — хмыкнул он, мягко разворачивая Тэхёна к себе спиной, чтобы получить лучший доступ к его плечам. Его пальцы нашли новые точки напряжения — у основания шеи, между лопатками, — и начали работать над ними с методичной, почти хирургической точностью. — Джин — строгий омма, и на него это не действует.
— Да он вообще садист-трудоголик, — буркнул Тэхён, шипя и вздрагивая в те моменты, когда пальцы Чонгука касались и давили на особо зажатые, болезненные места. Его собственные руки повисли вдоль тела, пальцы слегка подрагивали.
— Ну так что? — повторил Чонгук свой первоначальный вопрос, не прекращая массировать. Его прикосновения стали чуть мягче, но не менее эффективными, растягивая, разогревая, заставляя кровь снова бежать по уставшим сосудам. — У нас есть шансы хотя бы завтра уехать домой? Или этот психопат решил, что мы тут на постоянное место жительства прописались?
Тэхён вздохнул, глубоко и с дрожью на выдохе, мотнув головой, чтобы сбросить с лица прядь темных непослушных волос.
— Не знаю, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он так тщательно скрывал при других. — Мы вроде проверили кровь вдоль и поперёк. И максимум, что нашли… так это то, что мы все находимся в состоянии повышенного иммунного ответа. У всех. Просто у кого-то больше, у кого-то меньше.
Чонгук, закончив с одной стороной, бережно взял руку Тэхёна, отвел ее в сторону, потом назад, мягко растягивая мышцы плеча и груди. Тэхён застонал еще раз, на этот раз почти сладострастно, когда приятное тепло разлилось по измученной конечности.
— Что это значит? — уточнил Чонгук, его голос был спокоен, но в нем слышалось напряжение человека, который привык иметь дело с конкретными, понятными угрозами — пустотниками, ножами, предательством. Не с невидимыми врагами внутри собственной крови.
— То, что мы словили что-то, что здесь было, что бы это ни было, — начал Тэхён, вновь постанывая, когда Чонгук перешел разминать вторую руку, лопатка которой болела сильнее, чем другая, от постоянной неправильной позы за микроскопом. — Но наши организмы это обнаружили и подавили. Уничтожили. Справились. У профессора Кима концентрация маркеров этого ответа самая высокая. У остальных — меньше. У тебя… тем более мало, почти на грани нормы. По времени судить сложно, но профессор предполагает, что это действительно как-то связано с тем покалеченным пустотником. Ведь именно профессор взаимодействовал с ним больше всего. А ты… как раз практически нет.
Он замолчал, глотая воздух, пока пальцы Чонгука вытягивали из его мышц последние остатки боли. Потом продолжил, уже более связно:
— Он хочет сейчас созвониться с базой охотников в городе и попросить вашего медика взять образцы крови у тех, кто был на той злополучной вылазке, когда трофей тащили. И посмотреть их результаты. Сравнить.
— Я был у них вчера, заезжал, пока в таверне готовилась наша еда, — озвучил Чонгук, закончив массаж и снова обнимая Тэхёна со спины, плотно, почти полностью окружая его своим телом. Он говорил прямо в его ухо, низко и тепло, а руки лежали на его животе, слегка покачивая, как будто укачивая. — Они все были в полном порядке. Бегали, тренировались, при виде меня стыдливо смотрели в пол, боялись, что я приехал с новым разносом за самоуправство. Никаких признаков болезни, слабости, ничего. Бодрые, как черти.
Тэхён откинул голову, позволяя затылку упереться в твердое плечо Чонгука. Его глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные, с синевой под глазами, щеки.
— Я вообще думаю, — проговорил он задумчиво, медленно, — что это может быть обычным, фоновым состоянием для тех, кто как-то постоянно взаимодействует с пустотниками. Мы же не просто смотрим на них через стекло. Они иногда пасть открывают, рычат, брызжут слюной. И мы чувствуем этот запах… их внутреннего «супа», этой жижи. Так что, может, это просто реакция на постоянный, пусть и слабый, контакт с их биоматериалом? Ведь эта жидкость, по идее, должна уничтожать, растворять наши альфа-омежьи гены. Может, даже ее запах, ее микроскопические частицы в воздухе оказывают на нас какое-то… фоновое негативное воздействие? А иммунитет просто постоянно с этим борется. И у профессора этот «титр» самый высокий, потому что он десятилетия ими дышит.
Чонгук несколько секунд молчал, обдумывая. Его губы касались виска Тэхёна, потом переместились к волосам, и он глубоко вдохнул, пытаясь уловить знакомый запах озона под слоем лабораторных химикатов и всеобщей усталости. Нашел — слабый, но живой, искрящийся где-то глубоко.
— А что Джин на это говорит? — уточнил он, не отрываясь от его кожи. — На такую простую и логичную версию.
— Пока не соглашается, — хмыкнул Тэхён, и в этом звуке была тень привычной дерзкой усмешки. — Но… думаю, что за неимением других внятных вариантов, за неимением трупов или хотя бы сопливых носов среди нас, он в конце концов примет это как рабочую гипотезу, чтобы снять карантин.
Он помолчал, потом вывернулся из рук Чонгука — не резко, а нехотя, как будто отрываясь от источника тепла. Повернулся к нему лицом, и в его карих глазах, несмотря на усталость, вспыхнул знакомый озорной огонек.
— Пойдем, а то они там все съедят твою похлебку, и нам не достанется, — сказал он, взяв Чонгука за руку и потянув к выходу из коридора, в сторону комнаты отдыха, откуда уже доносились приглушенные голоса и звон посуды.
Чонгук позволил себя вести, но уже через секунду сделал широкий уверенный шаг, догнал его и, не выпуская руки, развернул к себе. Его взгляд был теплым, а в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок — не от улыбки, а от чего-то более глубокого, более нежного.
— Принцесса, — произнес он с тихой, бархатистой ухмылкой, которая заставляла сердце Тэхёна биться чуть беспорядочнее, несмотря на всю усталость. — Нашу с тобой порцию я спрятал в укромное место.
И прежде чем Тэхён успел что-то ответить, Чонгук наклонился и поцеловал его. Уже не устало и не мягко, а глубоко, властно, с легким укусом в нижнюю губу, заявляя права, напоминая, кто здесь чей.
— Пойдем, — сказал Чонгук просто, уже поворачиваясь и ведя его за собой своим неспешным, уверенным шагом, который Тэхён готов был слушать и чувствовать вечно, даже сквозь сон, усталость и едкий запах безысходности, витающий в воздухе.
*****
23 октября 1832 года. Четверг.
Возвращение в столицу ощущалось не просто как физическое перемещение из мрачного подземелья в просторные улицы. Это было воскрешение, стремительное и яркое, как вспышка магния. И Тэхён, буквально порхавший в это раннее утро по знакомой, пропитанной запахом железа и теперь уже оттенком грозы квартире, стал самым наглядным его воплощением. Его не смущал ни первый, еще холодный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, ни ранний час — он снова дышал полной грудью, чувствуя каждую клеточку своего тела отдохнувшей, живой, напитанной силой и покоем. Последние дни на полигоне, пропитанные напряжением, неудобством и леденящей душу неизвестностью, отступили, словно плохой сон, смытый горячей водой, ласками и долгим, глубинным сном в собственной, невероятно широкой и мягкой постели.
Развязка наступила во вторник ближе к обеду. Проверив всю кровь, полученную от охотников с той злополучной вылазки, в которой тоже обнаружился слабый, но четкий маркер иммунного ответа, Сокджин, сморщившись, будто от прогорклого лимона, нехотя капитулировал. Он согласился с версией Тэхёна о хроническом, фоновом воздействии, признал их всех — себя в первую очередь — незаразными и практически здоровыми и, тяжело вздохнув, махнул рукой, отпуская с проклятого полигона. Билеты на вечерний поезд были куплены с такой поспешностью, словно они бежали от чумы. В столицу они добрались глубокой ночью, едва волоча ноги от усталости, и рухнули в объятия их огромной кровати, провалившись в беспросветный, целительный сон, из которого вынырнули только к обеду следующей среды.
Ни Чонгук на службу, ни Тэхён на занятия в тот день не пошли — оба молчаливо, по обоюдному согласию, устроили себе внеплановые, заслуженные сутки отдыха. И посвятили их не просто лежанию, а педантичному, сладостному исполнению всех тех прекрасных обещаний, что давались в промозглом коридоре полигона. Горячая ванна на двоих, в которой вода, вздымаясь пенными волнами, то и дело выплескивалась за границы гладких бортиков от буйства их страсти — страсти, что была не только ответом на вынужденное воздержание, но и праздником возвращения к нормальности, к своему пространству, к своему запаху. Массаж, начавшийся как попытка Чонгука размять застоявшиеся мышцы Тэхёна, почти мгновенно перетек в нечто пылкое, нетерпеливое, вновь завершившееся на простынях, еще пахнущих их смешанными ароматами. А завершилось все долгим, неспешным приготовлением ужина вместе, на просторной кухне, под мягким светом лампы, где они постоянно отвлекались на поцелуи, на щипки, на смех, из-за чего едва не спалили соус и чуть не пересолили мясо, но в итоге все же довольные сели за стол и отправились в постель рано — около десяти, — зато умиротворенные, счастливые и насыщенные во всех смыслах этого слова.
И теперь, в утро четверга, Тэхён собирался, и каждый его жест был наполнен легкой, почти танцевальной грацией возвращения к привычной жизни. Он натягивал на длинные изящные ноги тончайшие чулки черного кружева, наблюдая в зеркале, как сетчатый узор ложится на кожу. Надевал темно-бордовый шелковый комбинезон, состоящий из коротких обтягивающих шорт и свободной, с глубоким вырезом блузки, которая скользила по телу, словно вторая кожа. Укладывал темные волнистые локоны, смазывал губы бесцветным блеском, и в его отражении сияло лицо столичного жителя — уверенное, прекрасное, отдохнувшее, с легким, едва заметным следом от зубов Чонгука в самом основании шеи, который он и не думал скрывать.
Сидя за рулем своего автомобиля и везя Тэхёна в академию, Чонгук не мог оторвать от него взгляда. Он водил машину почти на автомате, одной рукой покоившейся на руле, другой — на рычаге коробки передач, но всё его внимание было приковано к пассажиру. Он с немым, глубоким удовольствием любовался тем, как Тэхён, такой разнеженный, сияющий внутренним светом, снова расцвел в комфортной, понятной, безопасной атмосфере столичной жизни. Блики от фонарей играли на шелке его одежды, на золотистой коже открытой ключицы, и от него исходило такое плотное, густое сияние благополучия, что Чонгук чувствовал его почти физически — теплой волной в груди.
— Ты помнишь, что обещал мне своей крови? — спросил Тэхён, обрывая тишину в салоне. Его голос был полон густой сладкой патоки и мягкого, игривого смеха, который вибрировал где-то глубоко в горле.
Чонгук, не отводя взгляда от дороги, лишь гуще улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.
— Можешь хоть всю мою кровь выпить, Принцесса, — ответил он в их уже привычной, животно-нежной манере, где грубость слов смягчалась бархатной интонацией и тем низким, теплым урчанием, что всегда появлялось в его голосе, когда он смотрел на Тэхёна.
— Пить мне не надо, — отозвался Тэхён в тон ему, дразняще покачивая ногой, отчего кружевной край чулка на бедре натянулся, обрисовывая мышцу. — Мне всего лишь немного нужно насосать. Ой, — театрально поправился он, прикрыв ладонью рот, а глаза его при этом смеялись, яркие и бездонные. — Точнее, набрать.
Он звонко рассмеялся, и этот звук, чистый и искренний, ударил Чонгука прямо в солнечное сплетение, заставив что-то внутри сжаться от нежности и одновременно от резкой, животной волны желания. Не сдержавшись, движимый импульсом, который был сильнее доводов рассудка, Чонгук резко, почти шлепком, провел ладонью по его бедру — от колена и вверх, к краю коротких шорт, чувствуя под шершавой кожей своей руки и шелковую гладкость ткани, и упругую плоть, и ажурную фактуру кружева.
Эффект был мгновенным и разрушительным. Прикосновение, задуманное как шутливое, как способ выпустить пар, обернулось против него самого. Ощущение под пальцами породило не выход, а новый, еще более мощный прилив. Кружево, такое хрупкое и одновременно такое провокационное, словно впитывало тепло его кожи и возвращало его стократным зарядом, который ударил прямо в низ живота, заставив кровь гуще пульсировать в висках.
Спешно, почти отдергивая, словно обжегшись, Чонгук убрал руку обратно на руль. Он уставился на дорогу с преувеличенной концентрацией, стараясь думать о чем угодно, только не о том, как пахнет сейчас Тэхён — смесью озона, дорогого мыла и едва уловимой, сладковатой ноты возбуждения. Думал о тренировках, о том, как наверняка распоясались новички за время его отсутствия, планируя для них на ближайшие дни истинные, адские тренировочные пытки. Но даже эти мысли не могли полностью заглушить лукавую, понимающую, слишком осведомленную улыбку Тэхёна, которую он чувствовал на себе, словно физическое прикосновение.
Несмотря на утренние потоки людей, заполнявшие широкие коридоры академии, — студентов, преподавателей, сотрудников, — многие из которых не могли не обернуться, не прошептать что-то друг другу, увидев вместе командора Чона и самого обсуждаемого омегу королевства, Тэхён действовал с целеустремленностью хищника. Он уцепился за руку Чонгука и, не обращая внимания на шепотки и взгляды, почти потащил его за собой, уверенно ведя по тому же, уже знакомому пути в подвальные лабораторные помещения.
В пустом, прохладном помещении лаборатории №7 Тэхён работал быстро и технично, без тени прошлой нервозности. Он достал стерильный шприц, жгут, вату со спиртом. Затянул жгут на мощной руке Чонгука, проступившие вены стали рельефными синими шнурами под бледной кожей. Чонгук молча наблюдал, как Тэхён, прикусив нижнюю губу от сосредоточенности, вводит иглу, как темная, густая, почти черная кровь Чона медленно наполняет прозрачный цилиндр. Набрал он чуть больше, чем в прошлый раз.
— Для сравнительного анализа, — пояснил Тэхён тихо, вынимая иглу и тут же прижимая к месту укола стерильную ватку, смоченную спиртом. Его пальцы были нежными, но уверенными. — Чтобы было с чем работать.
Он привязал ватку узким бинтом, ловко завязав поверх маленький кокетливый бантик, и тут же фыркнул, потому что всё это великолепие моментально скрылось под тканью куртки Чонгука.
— Все равно красиво, — заявил Тэхён, поднимая на него взгляд, и в его карих глазах светилась смесь благодарности, нежности и озорства.
И прежде чем Чонгук успел что-то сказать, Тэхён набросился на него, осыпая его лицо быстрыми, громкими, благодарными чмоками — в щеку, в лоб, в кончик носа, в губы, последний поцелуй задержался подольше, стал глубже, влажнее. Потом, оторвавшись, Тэхён снова схватил его за руку и повёл прочь, петляя по лабиринтам академии к выходу, торопясь успеть к началу занятий.
Проводив Чонгука, юркий, как ящерица, Тэхён нырял между потоками студентов, спеша в нужную аудиторию. Теперь, освободившись от гнета полигона и насытившись близостью, он в полной мере почувствовал, как соскучился по друзьям. В их общем чате в «БантанНэт» он бегло описал ситуацию, не вдаваясь в страшные подробности, но из-за завала работы не поддерживал полноценного общения. Планировал на сегодняшний обед наверстать упущенное — схватить Чимина и Хосока и куда-нибудь рвануть, в кафе.
Все еще чувствуя внутри теплый, разливающийся восторг от этого утра, от близости, от возвращения к жизни, Тэхён распахнул дверь в большую светлую аудиторию с амфитеатром. Его взгляд сразу, по привычке, выцепил знакомые силуэты — Чимина, сидевшего ближе к окну, и Хосока, расположившегося рядом, широкоплечего и мрачноватого даже в расслабленной позе. Улыбка уже играла на его губах, когда он быстро зашагал между рядами к ним.
Но только оказавшись вплотную, опустившись на длинную деревянную лавку рядом с Чимином, который не отрывался от экрана своего телефона, Тэхён ощутил резкий, ледяной диссонанс. Воздух вокруг его друзей был другим. Чимин, обычно такой оживленный, даже в задумчивости вертящий в пальцах перо или что-нибудь еще, сидел неподвижно, застывший. Его лицо было бледным, брови сведены. Хосок, облокотившись на спинку скамьи, смотрел куда-то в пространство перед собой, и его челюсть была плотно сжата, жевательная мышца играла под кожей. И не только они — вся аудитория, обычно шумная перед началом лекции, гудела приглушенно, тревожно, и в этом гуле не было обычных смешков и переклички, а только низкий, встревоженный шепот.
— Что случилось? — спросил Тэхён, сбрасывая сумку на пол и придвигаясь к Чимину. Его голос, еще секунду назад готовый сорваться на веселую трель, стал тише, плоским.
Чимин медленно поднял на него глаза. В них не было ни приветствия, ни облегчения от встречи — только тяжелая, непробиваемая озабоченность.
— Ты не читал новости? — спросил Чимин вместо ответа, и его голос звучал странно, будто приглушенно из-за ваты.
Он повернул к Тэхёну экран телефона, на котором была открыта страница одного из крупнейших новостных изданий в «БантанНэт». Яркий, кричащий заголовок бил в глаза, но Тэхён, еще не вникнув, отрицательно мотнул головой. Утро было слишком прекрасным, чтобы портить его новостями.
— Три семьи нашли мертвыми, — проговорил Чимин, и каждое слово падало, как камень, в внезапно воцарившуюся между ними тишину. Он пролистывал статью вниз, к подробностям. — В разных концах Среднего уровня. Никто из них вчера не вышел на работу, друзья и коллеги пытались дозвониться — не смогли. Вечером забеспокоились, пошли к ним домой, а там… У всех одна и та же картина. В домах, в квартирах… Просто трупы. Пишут, что у всех… Остановилось сердце. Одновременно. Или почти. Потому что такое ощущение… — Он снова пролистал, остановившись на фотографиях, сделанных уже после того, как тела вывезли, но с местами, где они лежали, отмеченными четкими, зловещими черными контурами на полу. — Что они сначала столпились у одного, упавшего первым… А потом и сами падали рядом. Как домино.
Тэхён смотрел на экран. Он видел неубранные, обычные жилые комнаты, сдвинутую мебель, опрокинутые стулья. И на светло-сером каменном полу, в гостиных, на кухнях, в прихожих — эти черные линии, контуры человеческих тел, неестественно скрюченных, раскиданных. Их было много. Слишком много. Линии пересекались, накладывались друг на друга, и от их обилия, от этого хаотичного, жуткого узора, вьющегося по каменной плитке, у Тэхёна начало рябить в глазах. В ушах зазвенела тишина, заглушающая гул аудитории, и теплое, сладостное ощущение утра растворилось, уступив место внезапному, леденящему душу опасению.
