в маках

Сергей не рассказывал — точнее, нет, писал он много: о муштре, что, как ослепшее полуденное солнце, знаменует каждый новый день, но неизменно даёт повод подняться, запахнуть себя, а, главное, разум в мундир, о медовой патоке ранних закатов и о том, как молочно-тёплая ночь падает в один миг, о том, как притираются друг к другу ершащиеся ротные офицеры, как обоз с книгами в очередной раз задержался и он наново перечитывал всего Стерна, немного, одной стремительной строчкой о том, как скучает, но всё же Мишелю не стоит вновь тратить краткий отпуск на малороссийскую глушь, и о том, что невдалеке от церкви расцвело целое маковое поле. А молчал — что по сухому полю в сумерках гуляет стылый ветер и, как ни загоняй коня, так далеко, чтобы не слышать воя, не ускакать. Что, отдавая приказы в строю, он вдруг с удивлением обнаруживал себя с поднятой шпагой и на излёте команды, обнаруживал себя тем, кто захватил всё внимание офицеров и рядовых и без кого сцена рассыплется. Что он, бывало, пробуждался, точно пьяный, не вполне собой и мотал головой, прогоняя сонное марево, но туман не оставлял его и в строю, когда прилежно он воссоздавал голос и движения себя прежнего. Не писал совсем не потому, что Мишель не поймёт по молодости или от лёгкого весёлого нрава, а оттого, что… не нужно ему тревожиться ещё и этим. Это ведь как в семье: годами ранее юный Серж поверял свои тревоги старшей Лизетте, но ни в коем случае не стал бы беспокоить младшую Элен. Так и с Мишелем: тот мог доверить Сергею всё от заноженного пальца до семейных невзгод, а сам он… не собирался перекладывать свою ношу, не желая к прочим ненастьям прибавлять себя. Мишель, так вовремя оставивший столицу по делам семьи в дни Семёновской истории, теперь резво скакал по званиям — в письме на прошлой неделе хвастался, что нынче подполковник, и буквы в письме гарцевали от волнения, а после пригибались от вины за вечного подполковника Муравьёва, не дождавшегося нового номера «Отечественных записок» и оттого излишне увлёкшегося цитатами из Руссо в послании за тот месяц. Но буквы вновь выстраивались стройными рядами, и Мишель сообщал, что свёл знакомство с передовыми людьми их времени и что Сергею непременно понравилось бы в их обществе… У Мишеля была своя жизнь, прерывать которую провинциальной тоской Сергей, окунающий голову в дождевую бочку, дабы разогнать туман разума, не имел права. И всё же… хорошо бы, он приехал на неделю. Хоть на день-два, вскочил в седло и помчался, перегоняя Сергея по крутому склону реки, пока солнце совсем не растворилось в волнах. Он всё же подумает, не написать ли об этом, пока завтрашним блеклым утром денщик будет обряжать его в прежнего Сергея.

***

Васильковская церковь переливалась слишком торжественным для сухого полудня звоном. Впрочем, Мишель шёл, не поднимая взгляда на ретивого звонаря на колокольне, мимо неё, за ограду. А за оградой — звон прохладно стих, поглощённый тенью. Серж писал, что в краткий отпуск ему лучше заехать в родные Кудрёшки, а не мчаться в забытый на краю мира Васильков, но буквы горбились от усталости и тоски, которую Мишель, подхваченный столичным вихрем и не столь владеющий пером, как языком, не понимал, как развеять. И вот он — подгоняемый степным воем и какой-то нутряной тревогой — в Василькове. А Серж — больше нет. Мишель, у которого никак не получалось взять в толк, где же ещё он может быть, на третий раз, нервно впиваясь ногтями в ладони и едва не срываясь на грубость, допытывался у полкового командира, где искать подполковника Муравьёва-Апостола, пока Гебель, оставив иносказания, устало не бросил, что искать надо свежий холмик за церковной оградой. Кажется, Мишель не вполне понял и тогда и брёл, как заведённый, бездумно передвигая ноги, пока не наткнулся на простой серый камень, небрежно оставленный на непросохшей земле. Дальше — помнил неясно: кажется, завод кончился и ноги подкосились, кажется, он снова и снова спрашивал, отчего же Серж не дождался и отчего такой знойный июль достался ему одному. Кажется, наступил вечер — однако и в этом уверенности было мало, ведь он не помнил, когда в последний раз вечер приходил без незримого присутствия Сержа. Кажется, получилось оторвать взгляд от камня, и тогда он понял, почему кружилась голова — сколько он видел в тусклой пелене, до горизонта алело маковое поле, которое волнами покачивал ленивый ветер. — Твои маки, — прошептал Мишель и едва не закашлялся. Моргнув, обнаружил на ресницах засохшую корку соли. — И не ты показал их мне. Безжалостно приминая цветы, он откинулся назад. Неба не видел, оттого что звёзды стали бессмысленны, но алые маки, не спеша закрываться к ночи, колыхались над ним. В сладком мареве пылающих лепестков не было спокойствия, но был туман, который, заполняя грудь, позволял вдохнуть без рези в горле. Не видя неба, Мишель всё же никак не хотел смыкать веки. Но маковая волна переполняла его, заслоняя камень, и, неохотно закрывая глаза, он подумал напоследок, что засыпает не вместе, но рядом.