Девятый Ключ

      Покидая зону для испытаний, Гарри, не оборачиваясь, на автомате взмахнул палочкой, и тяжёлая каменная дверь закрылась за его спиной. Глухой скрежет пролетел по помещению, сверкнула вспышка охранного контура, прозвучал сигнал, оповещающий, что все системы работают в штатном режиме.       В смежной с зоной раздевалке в этот час было пусто. Сферы дежурного освещения мерно покачивались под потолком, шкафы и сундуки отбрасывали на пол мягкие, чуть подрагивающие тени. Гарри остановился возле своего шкафа, и тот, повинуясь мысленной команде, открылся, выдвинул нужные ящики и подсветил свободное место на вешалке.       Указательными пальцами Гарри коснулся шеи у основания защитного шлема, прошептал пароль, деактивирующий заклинания; давление магии внутри стабилизировалось, расслабилось крепление, и Гарри снял его, наконец вдыхая привычный воздух. Поочерёдно отключил и снял наручи-поглотители, на которых потухла красная рунная вязь, затем стянул перчатки и забросил их в глубину полки. Расстегнул ошейник-печать, удостоверился, что энергии достаточно для следующего использования, уложил его в кейс, а рядом в углублении устроил кольцо — сепаратор души. Провёл ладонью по правому плечу, и невидимая до сих пор теневая мантия чёрной плёнкой сползла с тела.       Шкаф захлопнулся и самостоятельно запустил дезинфекцию, а Гарри напоследок оглядел помещение и покинул раздевалку. Прислушался к мерному гудению диагностического артефакта у входа и запечатал дверь. Бездумно поигрывая глиняной монеткой в кармане джинсов, прошёлся по пустым коридорам Отдела тайн; пешком поднялся в атриум со своего минус третьего, взял кофе в автомате и, зевнув, камином переместился домой.       Вспыхнули лампы, настроенные по ночам светить приглушённо-оранжево, но Гарри взмахом руки сделал их ярче и холоднее. Проведя последние двенадцать часов в неживом, почти больничном освещении испытательной зоны, он не хотел перестраиваться, не хотел сейчас привыкать к другим настройкам реальности. Бросил мантию на диван, раскидал ботинки на ковре у камина и босиком прошлёпал к кабинету, преследуемый загорающимися белыми светильниками. Защитные заклинания пропускали его — словно воды расступались, обнажая дно океана.       Он остановился у рабочего стола в центре кабинета: вполне прибрано, можно было даже похвалить себя за это. Среди документов и грязных кружек пестрела весёлая красно-белая коробка с оленями, оставшаяся от какого-то рождественского подарка из прошлой жизни. Гарри подвинул её к себе и снял крышку — внутри было свалено множество не связанных друг с другом вещей. Перстень без камня, обгоревший лист пергамента, деревянная фигурка лошади, чёрное перо, осколок стекла, игральная кость, миниатюрный глобус, ещё какие-то давно позабытые мелочи… Когда-то они были артефактами, каждый из которых мог устроить маленький апокалипсис, а теперь вот валяются здесь — в сущности, мусор.       Вытащив из кармана глиняную монетку, Гарри ещё раз взглянул на неё: размером с галлеон, с обеих сторон испещрена символами, которые не несут уже ни смысла, ни опасности. Три месяца работы с привкусом конца света.       — Ну, Северус, вот и наш портал в ад, — не оборачиваясь хмыкнул он, бросая монетку в общую кучу. — Но, как видишь, мы всё ещё на земле, а это значит, что я опять молодец.       Он запустил в коробку руку, перебирая накопившиеся за десять лет работы мелочи — ну, те, которые можно было вот так утащить домой, а не возвращать в Министерство или, упаси Мерлин, в Британский музей. Мельком взглянул на левитирующий кристалл, предупреждающий об остаточных следах проклятий — просто из привычной осторожности, — но тот, естественно, нисколько не светился. Нулевая угроза. Спокойствие и безопасность.       — Знал бы ты, как сильно мне хотелось его активировать, — сказал Гарри, кончиком пальца опять касаясь шершавой глиняной поверхности. — Особенно когда вместе со мной в зоне были другие. Прямо в голову мне залез, даже ошейник сработал — я теперь знаю, как себя чувствуют люди после электрошока. И лоботомии. Одновременно.       В течение нескольких секунд Гарри не отрывал взгляда от монетки в коробке. Дело сделано, это теперь вечное её место жительства, но что-то всё ещё было не так — будто не до конца отполированный кусок глины царапал сердце.       Он взял её в руки снова.       — Ладно, попробуем. А то гештальт незакрытый.       Он отошёл на полшага и, начиная отсчитывать, прокрутил её в пальцах девять раз.       — …восемь, девять. Пыщ-щ! — Взмахнул руками над полом, делая дурацкие пассы. — Всё, портал в девятый круг. Меня засасывает, мою душу вечно пытают и варят в котлах! С понедельника по среду пытают, с четверга по субботу варят. В воскресенье ад не работает, и тогда я целый день думаю о тебе.       Мурашки пробежали по телу внезапно — с затылка до самого копчика, рассыпались по плечам. На мгновение Гарри прикрыл глаза и до боли сжал зубы. Бросил монетку обратно в коробку. Закончил тихо:       — И этот день хуже всего.       Он присел на край стола и упёрся ладонями в бёдра; сделал несколько тяжёлых, глубоких вдохов, успокаивая вдруг зашедшееся сердце, возвращая себе контроль над телом.       — Иногда мне кажется, что всё нормально, но потом, видимо, в аду наступает воскресенье.       С минуту он тупо разглядывал рисунок на паркете. Внутри разгорались нешуточные дебаты, но сторон в них почему-то не было: каждая клеточка тянулась вперёд и одновременно с этим будто застыла в моменте.       Но Гарри не мог не подняться.       Медленно, давая себе время передумать и никак не передумывая, он подошёл к нише в стене за рабочим столом, в которой стояла накрытая плотной белой тканью фигура, чуть выше самого Гарри. Всегда за спиной, словно готов выглянуть из-за плеча и указать на очередную ошибку в отчёте или просто тихо фыркнуть над формулировкой.       Гарри провёл рукой по ткани на уровне груди, пытаясь не обращать внимания на крупную дрожь. Сердце застучало снова. Сколько он не видел его — полгода, больше? Когда был последний срыв?       Наверное, в январе. Северусу должно было исполниться пятьдесят пять.       — Ты хочешь, чтобы я на тебя посмотрел? — прошептал Гарри. Улыбнулся жалко и бессмысленно: — Скажи, если не в настроении.       Словно и правда дожидаясь ответа, Гарри долго держал руку на одном месте, прежде чем потянуться к краю ткани. Дыхание перехватило так же, как его пальцы — плотный хлопок; так же медленно высосало воздух из лёгких, как он отодвигал покров. Соскользнув с гладких мраморных плеч, саван упал к ногам Северуса, и сам он предстал перед Гарри — знакомый до мельчайшей чёрточки.       Лицо расслабленное, такое нейтральное, будто Северус позирует для портрета. Глаза смотрят вперёд, волосы заправлены за уши — это ведь сам Гарри делал дрожащими руками, потому что в последний день Северус уже почти не мог двигаться. Гладил беспрестанно эти волосы, пока они всё ещё были мягкими, целовал холодные, потерявшие цвет щёки, а когда Северус перестал отвечать — просидел рядом двенадцать часов, тупо привалившись к нему головой. Если знать, куда смотреть, можно даже заметить вмятину на белом каменном сюртуке, спереди, в районе пояса. А Северус ведь хотел остаться идеальным, в таком виде, чтобы не стыдно было — перед собой, Гарри и вечностью.       Он планировал эту нейтральную позу — специально ради него.

      — Поставлю тебя в спальне, — сквозь слёзы усмехается Гарри. — Будешь до скончания времён слушать мой храп.

      — Только не у окна, Поттер, — ворчит Северус, сжимая его руку. — Не хочу видеть эту унылую улицу.

      — Хочешь, посажу дерево под окном? — Голос не слушается, ломается то и дело, переходит на полушёпот. — Кормушку повешу. Будешь смотреть на птиц.

      Глаза Северуса закрываются — с недавних пор он много спит. Процессы организма останавливаются.

      — Сажай. Вешай. Я не против, — тихо говорит он, на последних словах лишь едва шевеля губами.

      В самом начале Гарри и правда поставил его в спальне, но статуя на периферии зрения вызывала только кошмары, панические атаки и сонный паралич. В кабинете — терпимее, но не менее больно. Когда Гарри наконец решился накрыть его тканью, убиться от чувства вины хотелось просто невыносимо. Но Северус, похоже, не возражал.       Наклонив голову, в течение нескольких секунд Гарри разглядывал его — а насмотревшись, скользнул ладонью по каменному лицу и прошептал:       — Ну привет.       Изгибы такие родные, привычные, словно сами ложатся в руку. Вызывают уже не осознанный отклик, а что-то глубинное, бессознательное.       — Давно не виделись, а? Ты совсем не изменился.       Он усмехнулся, поджав губы, и поднял руку к волосам Северуса; одним мягким, гладящим движением прошёлся от макушки до шеи, а оттуда — к груди. Мрамор холодный и чуть шершавый. Верхние пуговицы сюртука расстёгнуты.

      — Чтобы тебе дышалось свободнее, — говорит Гарри и поправляет его воротник. Последние несколько часов Северус неподвижно стоит у стены — руки и ноги уже не сгибаются.

      — Я похож… на себя? — с усилием, еле слышно произносит он.

      — Как будто только-только вышел патрулировать коридоры Хогвартса, — шепчет Гарри, разглаживая складки мантии на плечах.

      — Хорошо.

      Они молчат долго, а Гарри не может перестать касаться. Цепляется за остатки тепла на коже, выискивает отблеск жизни в глазах, хотя смотреть в них сейчас — самое сложное, что он когда-либо делал.

      — Если захочешь… говорить со мной, — тихо начинает Северус, — не извиняйся. Я разрешаю.

      Гарри улыбается.

      — Договорились.

      Мотнув головой, Гарри загнал воспоминания куда подальше и отбросил взъерошенную чёлку со лба.       — А я вот за эти десять лет успел стать злым бородатым мужиком. Хорошо, что ты не видишь. Представляешь, ещё десять — и мы сравняемся с тобой. Вот смеху-то будет, да? Больше не сможешь называть меня мальчишкой.       Он шагнул к Северусу чуть ближе, прижался щекой к плечу, бездумно водя пальцами по пуговицам вверх и вниз.       — А может, очередной Девятый Ключ убьёт меня завтра, и я снова окажусь не прав.       Он медленно вздохнул, на пару секунд прикрывая глаза.       — Ну, если это случится, можешь ругать меня сколько влезет.       Дотронувшись до противоположного плеча, Гарри смахнул пылинку, а после скользнул вниз по руке. Вложил свою ладонь в его и зажмурился, пережидая нахлынувшую волну. Не было в мире ничего лучше рук Северуса — тёплых и сильных, одновременно дающих устойчивость и выбивающих пол из-под ног. Он плавился под их жаром — а сейчас стынет от их безжизненности.       Ещё несколько минут он гладил его пальцы, уговаривая себя дышать ровнее, а затем открыл глаза, расфокусированным взглядом упираясь в острую линию челюсти.       — Красивый ты, — снова шёпотом, касаясь щеки. — Статный такой. Прямо директор этого кабинета.       Оторвав голову от плеча, указательным пальцем Гарри очертил изгиб выразительной брови, провёл по переносице, с улыбкой задержался на кончике носа, спустился к тонким губам и бережно обрисовал их контур.       — А тебе ведь не нравилось, когда я твои губы трогал. Щекотно было.       Он медленно приблизился и невесомо поцеловал их, закрывая глаза, обхватывая холодное каменное лицо чуть подрагивающей ладонью.       — Прости, — выдохнул сразу после. — Ты бы, наверное, так ворчал на все эти нежности.       И замолчал, вглядываясь в неподвижные зрачки.       — Но если бы ты настолько этого не хотел, то умер бы как-нибудь по-другому, да?       Тишина зазвенела в ушах.

      Глупые, глупые обещания льются из него рекой вместе со слезами.

      — Я буду рядом. Каждый день.

      Северус медленно опускает и поднимает веки. Это значит: я знаю.

      У Гарри сердце падает в желудок, к горлу подступает ком.

      — Не моргай больше, пожалуйста. Пусть глаза останутся открытыми.

      — Ладно, это мы уже обсуждали.       Он отступил на шаг, оглядывая Северуса с ног до головы. Губы растянулись в горькую кривую улыбку, челюсти сжались, привычная злость закипела внутри.       — Просто не кажется ли тебе, что это крайне тупо — что я снимаю проклятия, способные уничтожить мир, но не справился с тем, которое уничтожило одного единственного тебя?       Хриплый смешок вырвался из горла.       Гарри стоял перед ним ещё долго, а когда надоело стоять — развернул к статуе офисное кресло и рухнул туда, как подстреленный.       Смотрел.       Смотрел до тех пор, пока глаза не начало резать от бесконечного белого — а после тяжело встал, подбирая саван с пола.       — Спать пойду. Завтра снова мир спасать.