Навеки

Поначалу пространство, в котором я себя обнаруживаю, кажется мне враждебным. Весьма тусклое окружение, на фоне которого выделяются лишь очертания многоэтажных зданий и устилающих невзрачную трассу фонарей. Перед глазами то и дело мелькают смазанные силуэты людей, излучающие лёгкий свет. Время от времени замирают, дабы взглянуть на меня, а затем проходят мимо. Кажутся знакомыми, но теперь это не имеет значения. Моё тело ощущается очень странно: то становится лёгким как пёрышко, то тяжелеет, начиная тянуть вниз. Дабы побороть это чувство, я падаю на спину, замечая всё ту же картину — тёмное наполнение в виде неба и маленькие облака, плывущие в одном направлении. Белые, малиновые, жёлтые… Тот факт, что это не имеет никакого смысла, вполне очевиден. Время суток в этом пространстве приближено к ночи, ежели судить по цвету неба. Впрочем, стоит ли вписывать увиденное в какие-либо рамки? Это место хоть и отдаёт неким враждебным холодком, вселяя чувство покинутости, однако не намеревается навредить — вот что действительно важно. И если ради чувства безопасности нужно пожертвовать таким понятием как «смысл», я к этому готова. Ведь я знаю, к чему придётся вернуться, если вдруг решу отречься от этого места. Я знаю… но что? Реальность ускользает от моего сознания, сколько бы я ни пыталась за ней угнаться. Точно слово, что вертится на языке, но всё никак не может прийти на ум. И, как это обычно бывает, я отчаянно нуждаюсь в ответе. Неважно, насколько абсурдным или неприятным может оказаться знание, к которому я стремлюсь. Я должна — нет — просто обязана знать. Покорствуя этому смелому желанию, из пучин моего утомлённого разума пробивается отклик. Перед глазами возникает болезненно яркая вспышка, а затем моё сознание неохотно прорывается сквозь сонную пелену. Встреча с реальностью выдаётся весьма неприятной. Тупая боль проходится по всему моему телу, стоит мне отворить веки и слегка опомниться. Сон не даровал и намёк на прилив бодрости: свинцовая тяжесть разливается по моим мышцам, отнимая всякое желание двигаться. Я поднимаю руку лишь для того, смахнуть волосы с лица, как вдруг понимаю, что её нет. Кажется, я всё ещё сплю. Где-то вдалеке виднеются разноцветные огни, отдалённо напоминающие облака из моего сна. Вижу знакомые цвета: белый, малиновый и жёлтый. Сонной мне не удаётся сфокусировать свой взгляд, дабы разглядеть их как следует, но есть кое-что, в чём я уверена наверняка: эти «облака» неподвижны. Мне едва удаётся сконцентрироваться на окружающей меня обстановке, как вдруг до моих ушей доносится чей-то голос: — Ты очнулась. Я медленно перевожу взгляд на говорящего. Кажется, я его помню, но… помню ли правильно? — Привыкаешь к моему режиму. Это радует. Он улыбнулся, и мою щёку окутало тепло его ладони. — Н-нет, должно быть, тебе больно. Я устремляю взгляд в потолок, пытаясь сконцентрироваться на ощущениях. — Я… не знаю, — выдаю я хриплым, безжизненным голосом. И тут я мгновенно теряюсь. Это не мой голос. Не моё тело. Даже окружающее меня пространство мне не принадлежит, ведь это не та комната, в которой я обычно просыпаюсь. Так почему же я здесь? Для чего? Светловолосый мужчина тянется ко мне и поднимает мой торс так, чтобы я приняла положение сидя, вжимаясь спиной в изголовье кровати. Не найдя в себе силы держать голову прямо, я выпячиваю её вперёд и смотрю вниз, охватывая ленивым взглядом всё, что от меня осталось. Каждая конечность тщательно перебинтована, что не позволяет разглядеть их в полной мере, однако теперь я окончательно убеждена в реальности происходящего. У меня нет ни рук, ни ног — лишь жалкие остатки, культи. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как мои лёгкие отторгают поступающий в них воздух. Это и впрямь происходит. Со мной. Но почему? Пребывая всего в паре шагов от глубокой саморефлексии, мой разум отвлекается на поднесённую к лицу чашку. Этот запах кажется таким… знакомым. Осознание приходит ко мне вспышкой, и я мгновенно отстраняюсь, вытягивая руки — вернее то, что от них осталось, — вперёд, в направлении к моему лицу. Небрежным движением умудряюсь задеть керамический сосуд в чужих руках, отчего часть его содержимого выливается на простынь. — Тебе нужно это выпить, — говорит несколько раздосадованный моей реакцией Лоуренс. — Если ты этого не сделаешь… — Я ни за что не стану пить это снова! — протестую я громко, решительно. Этот гадкий землистый запах… Именно эту жидкость он заставил меня выпить перед тем, как сотворить… это! Мой отказ по нраву ему не придётся — в этом я уверена. Но и сдерживаться я больше не могу. Меня избавили от каких-либо возможностей. Если и вернусь к прежней жизни, без посторонней помощи я не смогу ровным счётом ничего. Так в чём же смысл цепляться за жалкий, никому не нужный остаток жизни, пределом возможностей которого является обременение ответственных за него людей? Есть ли толк в том, чтобы пресмыкаться и унижаться перед этим психопатом, лишь бы сохранить нечто настолько бессмысленное? — Зачем? — спрашиваю я дрожащим от подступающих к горлу слёз голосом. Стоит мне это произнести, как кровать, на которой я сижу, слегка прогибается под его весом. Я с надеждой встречаю его взгляд, выискивая в нём хотя бы толику сочувствия. Однако единственное, что мне удаётся разглядеть в этих безумных голубых глазах, — счастье. Счастье от того, что я превратилась в безвольный кусок мяса. Со стремительно нарастающим страхом в и без того измученном переживаниями сердце я теряю бдительность, опрометчиво упуская мгновение, когда его лоб прижимается к моему. — Ты восхитительна, — выдыхает он мне прямо в губы, обжигая их теплом. Близость, что совсем недавно казалась столь манящей и приятной, не вызывает во мне ничего, кроме желания спрятаться. Отречься от сломанного тела, ставшего мне клеткой, покинуть которую не представляется возможным. — Ты… — выдавливаю я из себя ошеломлённо. Мышцы моего лица напрягаются в преддверии сильного эмоционального всплеска, однако прежде, чем я успеваю взорваться, его губы накрывают мои, затягивая в нежный, чувственный поцелуй. — Как никогда прежде, — произносит он на выдохе, прежде чем вновь прильнуть к моим губам. В том оцепенении, в которое впало моё тело от его действий, я едва нахожу в себе силы отвернуться, дабы обронить сдавленное, жалкое донельзя «нет». — Я позабочусь о тебе, — шепчет он мне на ухо, оставляя невесомый поцелуй на участке шеи поблизости. Табун мурашек пробегается по моей спине, и я качаю головой, дабы стряхнуть это мерзкое ощущение. «Нет», — повторяюсь я отчаянно, но мои эмоции так и остаются незамеченными. Руки Лоуренса пустились в пляс, нисколько не считаясь с моим мнением. Смешанные чувства нахлынули на меня, натягивая внутреннюю струночку терпения до предела. Мне хочется разорвать себя. Сотворить что угодно, лишь бы мысль о бесцельности моей дальнейшей жизни более не тяготила тот неосязаемый остаток здравого рассудка, которому посчастливилось уцелеть. Впрочем, и тот теперь беспрестанно кровоточит, будучи на грани. Идея — светлая и лёгкая — внезапно озаряет мою голову, даруя надежду на единственный возможный в случае обездвиженного выход. — Больно, больно, — притворствую я жалобно, отчего Лоуренс мгновенно отстраняется, глядя на меня с неким подобием волнения. — Болит? — переспрашивает он, поглаживая мою щёку большим пальцем. Я киваю и рвано выдыхаю, хмурясь от воображаемого дискомфорта. — Ты должна была меня послушать, — скромно отчитывает, поднявшись за чашкой. Мерзкий запах вновь ударяет в нос, но вместо того, чтобы воспротивиться, я жадно глотаю вливающуюся в мой рот жидкость. Едва сдерживаю рвотный позыв, чувствуя, как она растекается по пищеводу и оставляет после себя неприятное послевкусие. Пытаюсь ускользнуть от понимания, что теперь эта гадость станет частью меня. Желанный эффект не заставил себя ждать слишком долго. Моё тело начинает неметь, и я наконец-то позволяю себе расслабиться. Он всё так же нависает надо мной. Всё так же целует, обнимает, сжимает, овладевая мной так, как ему вздумается, однако всё это отходит на второй план. Что мне до этой изуродованной оболочки? Совсем скоро я избавлюсь от бремени осознания и сольюсь с невесомым ничем. С пространством, в котором могу быть собой.