Прерия огромная страна

      Пыль висела в воздухе, горячая, обжигающая горло. Солнце, беспощадное и белое, палило выжженную траву. На этом бескрайнем золотом полотне, изрезанном редкими травинками выгоревшего ковыля, двигалась лишь одна точка – всадник на гнедом коне. Джин. «Бог милостив». Имя выжглось клеймом на его душе, когда его так прозвали в родном салуне. Много кто слышал об этом малом, но сейчас не об этом.       Сегодня утром, он в последний раз взглянул на покосившуюся хижину на краю ничьей земли.  Бельведер. Это слово стало его мантрой, его единственной надеждой. Замок Бельведер – не королевский дворец, конечно, а старая, но крепкая застава на дальнем рубеже, место, где можно было перевести дух, смыть с себя пыль дорог и годами копившуюся усталость. Родное место где, можно найти покой. Настоящий покой. Раньше можно было. Ковбой вернется туда. Если по дороге не убьют.       Он резко дернул поводья, заставив коня взбрыкнуть. «Ну же, Сильвер, соберись!» – хрипло крикнул Джин, похлопывая могучее плечо скакуна. Сотни миль позади. Сотни миль одиночества, ночных костров под холодными звездами и вечного ожидания выстрела из-за спины. Оставалось всего ничего – миль пятьсот. Шутка ли. Ведь каждая миля могла стать для него последней.       Рука сама потянулась к тяжелому кольту на бедре. Его верный Кольт. Холод металла был единственным утешением в этой бескрайней печи. Он привычным движением проверил вращающийся барабан, щелкнул курком. Пули на месте. «Черт! Туже, туже надо было подтянуть патронташ», – буркнул он себе под нос, одной рукой поправляя ремни снаряжения, а другой снова вцепившись в поводья. «Рвани, Сильвер! Рвани!» Конь, почуяв нетерпение хозяина, удвоил усилия. Пейзаж поплыл быстрее: редкие перелески, холмы, похожие на спящих гигантов, бескрайний ковыль, колышущийся под воздействием жгучего ветра.       Много миль пролетело в этом галопе, в стуке копыт, вбивающем в голову ритм: Бельведер. Бельведер. Бельведер. И вот он – долгожданный мираж обретал плоть. Вдали, на пригорке, очертания стали четче, тверже. Неприступные стены, башни, утыкающиеся в бездонное синее небо. Замок Бельведер. Дом родной. Словно камень свалился с души. Джин не сдержал хриплого смешка облегчения. Почти. Почти дома. Он ослабил поводья, позволив Сильверу сбавить бешеный галоп на усталую, но все еще резвую мелкую рысь. До ворот – рукой подать. Уют, покой, стакан холодного виски… Мысли текли плавно.       Щелчок курка.       Звук был сухим, как треск сломанной ветки, но Джин замер. Инстинкт, отточенный годами выживания, сжал его в комок раньше, чем сознание успело выявить угрозу.       Они выехали из чащи молодого дубняка напрямик, перекрыв дорогу ковбою. Трое молодых. Слишком молодых для таких глаз – холодных, жадных, как у койотов, почуявших легкую и слабую добычу. Не дождутся. Блеск их кольтов был ослепителен на солнце. «Сдавай коня и поклажу, старик! Быстро!» – просипел рослый, с обезображенным оспой лицом.       Джин знал: слова здесь бессмысленны. Его рука метнулась к кольту с быстротой гремучей змеи. Но трое против одного. Трое молодых, отчаянных и глупых, которым нечего терять.       Выстрелы раздались в тот же миг. Грохот слился в один оглушительный рев. Джин почувствовал, будто огромный кузнец ударил его горячим молотом в грудь. Потом еще один удар – ниже. Сильвер дико вскрикнул и рухнул, увлекая за собой всадника. Джин вылетел из седла, тяжело ударившись о выжженную землю. Гнедой конь бился в предсмертной агонии рядом.       Боль. Невыносимая, жгучая, рвущая изнутри. Джин лежал на спине, глядя в ослепительно синее небо. Пыль медленно оседала вокруг. Он слышал смех, топот копыт удаляющихся лошадей, победные крики. Грабители ускакали, забрав Сильвера (мертвого или умирающего – уже неважно) и его скудную поклажу.       Тишина. Лишь жужжание мухи, уже учуявшей запах. Джин попытался пошевелиться – тело не слушалось. Он нащупал рану на груди. Теплая, липкая кровь сочилась сквозь разорванную ткань рубахи, стекала ручьем на колючий ковыль под его головой. Каждый вдох давался с хрипом, наполняя рот железным привкусом. Конец. Здесь. На пороге Бельведера. На пороге дома.       Он собрал остатки своих сил, жалкие крохи жизни, утекавшие вместе с кровью. Не для борьбы. Не для мести. Поздно. Для чего-то другого. Что-то важное нужно было сделать. Последнее. Чтобы было легче. Чтобы не так страшно было… умереть.       И тогда, сквозь хрип и клокотание в груди, сквозь нарастающий холод, Джин начал петь. Сначала это был едва слышный шепот, срывающийся на хрипе. Но он пел. Голос набирал силу, странную, пронзительную чистоту в предсмертном усилии. "Прерия... огромная страна..."       Его взгляд блуждал по бескрайнему небу, по золотым волнам ковыля, качающимся на ветру. Этот ветер знал его с пеленок. Эта земля носила его следы. Он знал это место всегда. Будет помнить. "Для ковбоев... создана она… Здесь мы родились..."       Он родился под этим солнцем, в пыли такого же ранчо. Детство. "И здесь умрем..."       Дыхание перехватило. Боль отступила, сменившись ледяным онемением. Он чувствовал, как земля, жесткая и теплая, принимает его. Последние слова песни слились с посмертным выдохом. "Под родным... и верным... ковылем..."       Рука, сжимавшая стебель ковыля, ослабла. Глаза, еще секунду назад смотревшие в вечность неба, застыли, невидящие. Песня оборвалась. Над бескрайней прерией, у самых стен замка Бельведер, воцарилась тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух над алой лужей, медленно впитывающейся в вечную, безучастную землю. Прерия приняла своего сына.        Джин нашел свой покой.