Быт

Нащупав толстыми пальцами орущий будильник, Венера Игоревна нажала на кнопку, чуть не скинув ненавистное устройство с облупленной прикроватной тумбочки. Громко зевнув, женщина с неохотой выбралась из-под одеяла и пихнула в бок спящего мужа. — Боря, вставай. Он пробубнил нечто неразборчивое, повернулся на другой бок. Венера Игоревна сменила сорочку в выцветший розовый цветочек, не раз залатанную и больше похожую на лоскутное одеяло, на домашнее платье и пошла в ванную. Умыла лицо ледяной водой, зашла на кухню. Кухня встретила её не выветрившемся сигаретным дымом и набитой немытой посудой раковиной. — Я же сотню раз просила не курить в доме, — женщина открыла форточку и принялась мыть посуду. — Сколько раз просила не ставить в раковину тарелки с остатками еды, — раздраженно бубнила она, намыливая очередную тарелку. — Пожрут, насрут, а убрать за собой не могут. А убирать за этими свиньями я должна. В холодильнике пахло противной смесью запахов всех хранящихся в нём продуктов. Венера Игоревна давно вычитала в каком-то хозяйственном журнале, что продукты лучше хранить в контейнерах, даже собиралась последовать этому совету, но дальше планов дело не зашло. Раньше не было никаких коробок, и ничего, жили как-то. Пока на чугунной сковороде потрескивала яичница, женщина разбудила сыновей и ещё раз пихнула мужа в бок. — Вставай давай! На работу опоздаешь! — Да встану щас. Не ори только. Венера Игоревна вернулась в кухню, включила телевизор, накрыла на стол. Семья завтракала под ежеутренний новостной репортаж. Младший сын Витька упрашивал мать разрешить ему хотя бы один денёк не ходить в детский сад. Мать просила его закрыть рот и не трепать ей нервы с утра пораньше. — Почему я должен ходить в этот дурацкий детский садик? Там Галка вечно ругается, и мерзкая запеканка с белой подливкой, от которой меня тошнит. И противный вонючий компот. — Я тебе дам Галку! — отец отвесил сыну звонкий подзатыльник, отчего у мальчика на глазах выступили слёзы обиды. — Ишь, как придумал воспитательницу называть! Не Галка, а Галина Игнатьевна! Понял? — Понял, — Витька опустил глаза в тарелку и молча продолжил жевать жирную яичницу, с которой сочилось масло. Старший сын залпом выпил чай, с грохотом свалил в раковину посуду и на выходе из кухни, не оборачиваясь, бросил: — Я пошёл. На проезд дайте. Венера Игоревна с неприкрытым раздражением швырнула вилку на стол и вышла вслед за ним. Порывшись в набитой всякой бесполезной мелочью сумке, вытащила облезлый кошелёк (который был ровесником Витьки), протянула сыну сторублёвую бумажку. — И хлеба купи. Чёрного. Полбуханки. — ОК. Закрыв за сыном дверь, женщина вернулась за стол, доела уже остывший завтрак. Телевизор продолжал бубнить о событиях, не имеющих ни к ней, ни к её семье никакого отношения. Лампочка над столом заморгала, но не погасла, продолжила разливать по помещению ровный жёлтый свет. Из крана упало несколько капель, звонко стукнувшись о край тарелки. — Мне пора, — муж вышел из-за стола. — Боря! А тарелку в раковину поставить сложно, что ли? Я вам всем что, прислуга? Боря притворился глухим и покинул квартиру. Дошёл до остановки. До автомастерской, в которой он работал всю свою жизнь, ехать далеко, на другой конец города. Ему не нравилось каждый день мотаться туда-сюда, тратя много времени на дорогу. «Я уволюсь, — каждое утро думал он. — Уволюсь, найду другую работу. Поближе. И с нормальной зарплатой. Заживём по-человечески». Подошёл нужный автобус, Боря выбросил из головы эти мысли. — Витя! Мы опаздываем! Давай быстрее! Почему ты вечно копошишься?! — орала Венера Игоревна. — Я не копошусь, — сдерживая слёзы, пробормотал мальчик. Он не мог справиться с непослушными шнурками. — Дай сюда, бестолочь! Ты ничего не можешь! Ничего не умеешь! Достал ты меня уже! Никакой от вас помощи и пользы! Только сплошная нервотрёпка! Уйду я от вас! Ей богу, уйду! Доведёте! — она перешла на визг, заставив сына зарыдать. — Нет, мамочка! Нет! Не уходи от нас, пожалуйста! Мы тебя очень любим! Честно-честно! Мы будем тебе помогать. Обещаю. Клянусь. — Закрой рот и пошли! Витя спускался по лестнице, держа маму за руку в страхе, что она уйдёт от них прямо сейчас, а его бросит одного на улице. Другой рукой он вытирал слёзы. Он не собирался плакать, но ничего не мог с собой поделать. Папа всегда говорит, что мальчики не плачут. Вот и Витя не будет. Сейчас успокоится и не будет. Иначе папа в нём разочаруется и перестанет его замечать, а Витя не хотел разочаровывать папу. Или что ещё хуже — папа станет называть его девочкой и относиться к нему как к девочке. Или самое-самое худшее — перестанет его любить. Витя очень не хотел, чтобы папа перестал его любить. — Ты можешь не плестись? И так опоздали уже, потому что у кого-то руки кривые. — Я не плетусь. Мам, а можно я не буду в садик ходить? Мне там не нравится. — Мало ли что тебе не нравится. — Почему мне нельзя дома с тобой сидеть? — У меня дома гора работы. Я что, ещё с тобой возиться должна? — Я буду тебе помогать. Только не надо в садик. Ну, пожалуйста, — заканючил Витя. — Честно-честно буду. Я буду помогать, а ты будешь отдыхать. — Ты? Помогать? — Венера Игоревна рассмеялась. — Ну уж нет. Ты, кроме создания дополнительной работы, ничего сделать не способен. — Ну, мам… — Нет. Мне и так забот хватает. Разговор окончен. — Пожалуйста. — Закрой рот. Витька насупился и больше вопросов не задавал. В конце концов, мама любит его и заботится о нём. Раз она не разрешает ему остаться дома, значит это решение принято для его же пользы. Передав сына воспитательнице и выслушав жалобы на его поведение, Венера Игоревна строго посмотрела на мальчика. По её взгляду и выражению лица Витя понял: дома его ждёт мамина истерика и, возможно, папин ремень, если к вечеру мама про это не забудет. А она, скорее всего, не забудет. Вернувшись домой, Венера Игоревна убрала со стола, помыла посуду. Включила ток-шоу и взялась за готовку обеда. Пока суп варился, женщина сделала остальную работу по дому: помыла полы, закинула бельё в стиральную машинку, чуть прибралась в комнате сыновей, приговаривая, какие они свиньи и лентяи, пропылесосила в спальне, полила цветы, развесила бельё, вытерла пыль там, где она особенно бросалась в глаза. Приготовить завтрак, проводить мужа и старшего сына, отвести младшего в детский сад, приготовить обед, попутно выполняя кучу дел, навести порядок в доме, приготовить ужин, накормить семью. Из этого состоял мирок Венеры Игоревны. Изредка ей удавалось втиснуть в него поход по магазинам или поездку к родственникам. Каждый день она говорила себе, как сильно её достала эта проклятая рутина и как она мечтает наконец зажить по-человечески. Но ничего не заходило  дальше короткого монолога перед заляпанным зеркалом в ванной. Чайник засвистел, хозяйка налила себе чай и села напротив телевизора. Ведущая очередного ток-шоу пыталась успокоить раскрасневшуюся женщину, орущую на свою невестку. Половину передачи Венера Игоревна пропустила, но всё равно хотела узнать, чем всё закончится. Допила чай, налила ещё, вновь уткнулась в телевизор, в котором все орали друг на друга. От увлекательного шоу её отвлёк звонок в дверь. Из школы вернулся Петя. — Вот хлеб, — он вручил матери буханку чёрного хлеба. — Половинок не было. Взял целую. Петя небрежно скинул ботинки и оставил их посреди коридора, куртку швырнул на вешалку. — Как дела в школе? — бесцветным голосом спросила Венера Игоревна. — Оценки какие? — Всё нормально, — сын заглянул в кухню, почувствовав аромат свежесваренного супа. — Налей мне супа, пожалуйста. Закатив глаза, женщина достала из настенного шкафчика над раковиной тарелку со сколом, налила в неё несколько поварёшек и поставила на покрытый старой клеёнкой стол. Над тарелкой бледной кисеёй вился пар. Отрезала хлеба, положила рядом с тарелкой ложку. — Иди ешь! — гаркнула Венера Игоревна в сторону комнаты сыновей, когда суп остыл. — Иду! Петя плюхнулся на шатающуюся табуретку, откусил хлеб и начал есть суп, громко прихлёбывая. Женщина сидела напротив сына, повернув голову к телевизору, жадно следя за ведущим выпуска новостей, который рассказывал о повышении цен на продукты. — Спасибо, — Петя поставил тарелку с недоеденным супом в раковину и ушёл к себе. Венера Игоревна вытерла со стола крошки, сполоснула тряпку. Ещё какое-то время смотрела телевизор и начала собираться за младшим сыном. По дороге она встретила подругу. Обсудили семьи (оказывается, не только у неё дети и муж ведут себя как свиньи), детей (не только у её детей руки не из того места растут), хозяйство (не только она мечтает бросить всё, уйти куда-нибудь, зажить счастливой жизнью, ни в чём не нуждаясь, ни в чём себе не отказывая). Вежливо улыбнулись друг другу, разошлись, мысленно осуждая друг друга и совсем немного завидуя некоторым аспектам чужой жизни. По дороге домой Витя рассказывал маме об играх, в которые весь день играл с друзьями, о противной манной каше с тошнотворными комочками, которую давали на завтрак, о вредной воспитательнице, которая постоянно ко всем цеплялась из-за малейшей мелочи, и которую все дети в его группе ненавидели. Венера Игоревна слушала его вполуха, думая о своём. — Ма-ам, — мальчик подёргал её за рукав пальто. — Чего тебе? — резко бросила она. — Когда я вырасту, я стану архитектором и построю нам самый большой и самый красивый дом на свете. — Не говори ерунды, — отмахнулась женщина. — Ишь, чего выдумал! Архитектором! — передразнила она мальчика. — Где ты только слово такое заумное услышал? — Дашка сказала. Мам, а архитектор — это плохо? — Архитектор — это глупо. Тебе надо что-то поприземлённей. — Ладно. Венера Игоревна вздохнула. Чего только дети не придумают! Архитектор! Профессию надо выбирать нормальную, уважаемую, а не заумную. Сварщик там, как её отец, или механик, как её муж. В крайнем случае юристом будет.  А все эти бредни — результат дурного Петиного влияния. Тот тоже то химиком быть собирается, то инженером стать грезит. Ну, ничего страшного. Они же дети ещё, в голове ума нет. Пете она мозги вправит. А Витьке нечего уже в таком возрасте мечтать о всяких глупостях. Не дождавшись помощи старшего сына, Венера Игоревна сама почистила картошку на ужин. Под треск раскалённого масла приготовила салат, нарезала хлеб и накрыла на стол. Как раз вернулся Боря, поставил в холодильник банку пива. За ужином обсуждали дочь Бориного коллеги, фоном гудел телевизор. — Представляешь, говорит, заявила вчера, что за границу поедет, мол, у нас без связей никак даже с дипломом на хорошую работу не устроиться. Ну не дура ли, а? Двадцать годов девке, а в голове мозгов нет. Ещё сказала, что если повезёт, то ещё жить в своей загранице останется. Санёк в шоке. Говорит, воспитывал её хорошо, а та… Жена его пыталась дочку образумить, но та заупрямилась, точно ослица. — Что за молодёжь пошла, — вздохнула Венера Игоревна. — А что такого? Получить образование за границей — круто. И язык иностранный ещё на уровне будет, — влез в разговор Петька. — И этот туда же, — мать бросила вилку с надкусанным куском картошки на стол. — Ты, Петька, малой ещё. Пусто в башке-то, — отец лениво жевал салат. — Спасибо, было вкусно, — Витя отодвинул тарелку и поскакал к себе в комнату. Если вовремя уйти с кухни, то в разгорающейся ссоре на него не накричат. Может быть, мама даже не вспомнит про утренние жалобы воспитательницы. — Да с вами без толку о чём-либо говорить, — Петя в несколько глотков осушил чашку с чаем и ушёл к себе, громко хлопнув дверью. Родители переглянулись и продолжили ужинать. После Венера Игоревна, ворча и ненавидя домашних, убирала со стола, мыла посуду (ну хоть сейчас все додумались объедки в мусорку скинуть). Для порядка прикрикнула на сыновей, попилила мужа за безделье. Уставший после трудового дня Боря сидел в кресле с банкой пива в руке, уткнувшись в телевизор. Петя сидел в комнате, прикрикивая на брата, чтобы тот вёл себя потише и не мешал ему делать уроки. Витя же пропускал его просьбы мимо ушей и рисовал дом, который он собирался построить в будущем, подробно рассказывая о своих планах любимому плюшевому медведю. Каждый в семье жил в своём маленьком мирке, не видя дальше его границ, не желая воплощать свои планы в жизнь. Кухня была единственным местом, где их прочные границы пересекались, дрожали, но никогда не разрушались. Завтра наступит новый день, который не принесёт перемен.