Ты просто хитрая дрянь.

      

***

      Он помнил, какой она была. Помнил, какой он её видел тогда, и помнил, какой увидел потом.       Он помнил, какой она была. Помнил до мельчайших деталей.       Кем казалась в начале — светлой, манящей, почти божественной. И чем обернулась потом — хищной, лживой, холодной до костей.       За окном барабанил мерзкий, злобный дождь. Он не просто бил по крыше — он будто пытался пробиться внутрь, стучал в окна как посланник прошлого. Он играл какую-то чудовищную, угрюмую симфонию, будто хотел выстучать всё то, что он когда-то чувствовал.       Но нет. Это была не его музыка. Не его песня. Не та мелодия, что когда-то жила между ними, не то, черт бы побрал!       Это было ничто иное как похоронный марш воспоминаний, каждая капля которого разрывала грудную клетку изнутри.       Ветер завывал, как он завывал когда-то — беспомощный, с разбитым сердцем, стоя под её окнами.       Да, тягучесть её сладостных, но таких низких речей затягивала в трясину из гадости бытия и нелепости существования без них!       Её красота, таинственный блеск завораживающих очей, гордый орлиный нос, с кончиком, который готов был перерезать любую глотку своим только существованием, тонкие скулы, что были будто выточены из камня искусным мастером, словно тот точил лезвие дорогого ножа. Из камня, которым являлась её сколоченная невыносимо тяжелая душа.       Ей падали в ноги, целовали каждую выступающую венку, мечтали любить. И она знала свое господство. Она знала. Без этой женщины он и часу не мог просуществовать тогда.

Ты хотела быть всех круче, красотой своей замучить

И заставить самых лучших дружно платить тебе дань.

      Он резко откинул волосы с лица, длинные пряди упали на плечи.       В душе — той, что когда-то возносила, глядела на неё с обожанием — теперь плескалась она: леденящая хрустальная в голубых глазах, пролетавшая птицей тонкая ненависть прошлых воспоминаний. О, она с ним на всю жизнь. обжигающе чистая.       Губы дрогнули.       Вдох. И выдох — как крик, что перебивает даже мечущийся в каплях гром за окном. Он разнесся по комнате тирадой.       Ну, а Он просто не мог забыть.       Она была хозяйкой хрупкого мужского сердца. Она была властителем всей его натуры, вертела как хотела, внушила что любит его так, как не любили друг друга Ромео и Джульетта.       Она вцепилась в него своими острыми когтями, резала, царапала, вырывала плоть. Все маски были сняты в тот час, когда наступило время узнать правду.       "Ты так просто нашла себе двух чертовых идиотов, думая пробиться?" Как наивно.       Тень её вальяжной походки была горда, а обладательница этой тени хитра.

Ты просто хитрая дрянь.

      Губы дрогнули в немых в речах. Тот тон, та боль, что теперь была лишь хрустальной, но такой стальной ненавистью. — Уходи. И не возвращайся.

Прошептал.

      Раз за разом он говорил это в пустоту. Ах, эта дрянь звонила. Мучала. — Уходи. И не возвращайся. Сотни раз. В пустоту.       Она лезла. Она гналась за ним, как дикая кошка — с глазами, полными жара, с голосом, в котором звучала обещанная похоть, обещанная ласка.       Она звала в те места, где будет ярко и тепло, гле пламя будет играть своими горячими языками их тела и взгляд, а музыка будет ласкать, отражаясь волшебным, манящим и волнующим звоном в ушах, что разольется внутри новыми чувствами холодных сердец... Что... мм... — Думаешь я идиот? — сломленный и дерзкий голос разлился по помещению с оглушающей мощью вокальных связок. В нем разразилось всё то, что таиться в его груди.       Он гнал её прочь, отдавал ей всё то, что мог отдать, лишь бы чертовка отпрянула, забыла, и так же грациозно, пускай, гордо увильнула туда, где её звериное чутье обрушиться градом на другую жертву, из чьего сердца можно будет высосать больше алой жидкости, оставляя холодный труп на земле. Уходи. И не возвращайся.       "Ты говоришь о любви? Глупо." Как самонадеянно теперь вертеть своим языком в сторону любви.       Она любила не его — она любила возможность.       Любила отражаться в его восхищении, как в зеркале, чтобы напомнить себе, что ещё молода, ещё желанна каждым, кто взглянет. — Я был для тебя не человеком: трофеем.        Легко.       И вот — фигура её графской породы снова с этим выражением нежности, вины, воспоминания… Всё это... М! Театральный грим.       Никаких спектаклей, и ничего боле.       Он помнил, она смотрела на других — оценивала, взвешивала. У каждого искала не душу, а перспективу. Кто богаче, кто глупее, кто быстрее проглотит. Кто даст ей убивать. Кто лучше него. Ты просишь дать тебе шанс? Ты, что предала, ха, и не один раз? Ты, что выбираешь мужчин не сердцем, а клыком твоей лживости?       Нет, никогда. Теперь забыть тебя — дело двух ночей.       В мире так много наживок, что скитаются, ждут её щелчка пальцами, ждут, чтобы приползти к её ногам. Но не он.

Не надейся, что сыграем в старую любовь.

Бай-бай, детка, в мире много старых козлов!