Серебро и Сажа.

— Твоя мать, Тильда, — янтарно-рыжая медовуха блеснула в стакане, когда женщина взмахнула рукой. Жест, коим отгоняют прилипчивую и слишком уж обнаглевшую вечернюю мошкару. —  Эта бесполезная женщина пустила в свою постель демона, а когда поняла, что живот растет, попыталась избавиться от ребенка. Дура! Думала, что демона легко убить, даже если он демон только наполовину? Конечно, у нее ничего не получилось, а как же ещё!  Мария сделала щедрый глоток, затем другой и с силой швырнула стакан об стену. Стекло отскочило от дерева брызгами, рассыпалось прозрачными кристалликами по полу, словно капли сверкающей росы, покрывающие поляну утром, после тумана.  — Она так тряслась над своей жалкой репутацией, что пришла просить о помощи меня. Меня! — ткнула пьяная ведьма себя в бочистую грудь, спустя столько лет до сих пор удивляясь чужой наглости. После быстро осела в плетённом кресле, потянулась устало, с ленцой, растеряв весь свой былой жар. Хмель морил её больше, чем гневал, особенно в такие теплые дни, как этот, под вечер, когда небо переходило из тёмно-синего с фиолетовым отливом в глубокий угольно-черный. — На её счастье, — продолжала Мария тише. — Детей в чреве оказалось двое. Я предложила выход: можно перемешать им кровь так, что в одном от демона не останется практически ничего, а второй наоборот, получит так мало от человека, что это даже не будет за что-то считаться. Та согласилась без раздумий, когда узнала, что в качестве платы я хочу лишь второго младенца. Ей даже в радость было сбагрить тебя куда-нибудь подальше, вот и получилось, что ты теперь мой, Эндрю. Да толку-то! Ничего не можешь, только кровь с тебя пускать, хоть что-то полезное. Эндрю поднял последний осколок, слушая пьяную болтовню Марии лишь вполуха. Ведьма всегда начинала об одном, стоило разгорячённой алкоголем крови ударить в голову, и каждый раз молодой демон выслушивал о своей бесполезности, пока убирал разбитое стекло. Повезло ещё, что на него руку не подняла. В плохие дни всё заканчивалось хуже. Она не знала, что где-то с месяц назад Эндрю понял, что на самом деле может колдовать. Он почувствовал этот зарождающийся огонек где-то внутри, под грудью, и даже связал те странные непонятные ощущения, которые исходят от неё каждый раз во время такой болтовни, с разочарованием. Он уже догадывался о своей связи с плохими чувствами, что те каким-то образом подпитывают его. Всё, что осталось сделать, чтобы выбраться из этого проклятого дома — подучить какую-нибудь магию из её книжек и убить ведьму. Делов-то. А пока он вёл себя послушно, по назначенным ему обязанностям закончил убирать беспорядок и пошел относить еду в подвал. — Она опять буянит? — первым делом спросил Ники, когда он спустился, и протянул свободную руку к ещё пышному утреннему хлебу. Миньярд оставил поднос рядом с ним, на тумбе, чтоб перевертыш мог дотянуться — другую руку у него приковали к кровати цепями из кованого железа, лишая доброй части сил и возможности свободно передвигаться. Своё чадо, своё любимое творение, Мария прятала так надёжно, как только могла. Хотела убедиться, что он никуда не сбежит от тех экспериментов, что она над ним проводит, хотя тот, дурной, никуда бежать и не пытался. Эндрю всегда считал его аномальную преданность этой женщине жалкой, презирал за так называемую «любовь» и гадал, как можно так тепло думать о человеке, который пытает тебя денно и нощно.  Когда-нибудь он поймет, думал Эндрю, поймет, что она его не любит и никогда не любила, поймет, что нужно бежать от нее без оглядки, а лучше убить, чтоб никогда не вспоминать. Он поймет, да только будет уже поздно. — Уже нет, — Эндрю ответил на его вопрос, не присаживаясь, хотя свободное место на кровати Ники ему по обыкновению оставил. — Как всегда болтает, ты же знаешь её. — Ясно, — слегка кивнул парень и с улыбкой начал петь дифирамбы потрясающему вкусу еды, хотя Эндрю знал, что изысками с их кухни не пахло ни разу за эти долгие пятнадцать лет, да и теперь, когда начал впитывать чужие эмоции и разбирать, что есть что, от перевертыша он постоянно чувствовал одну лишь грусть. От Ники всегда исходили волны печали, неимоверно горькой и сильной, и поэтому Эндрю старался не задерживаться в подвале слишком надолго. Он ненавидел горькие вещи, но не мог подняться сразу, ведь простодушный перевёртыш чах без своей трескотни — и, обязательно, слушателей — слишком быстро. Эндрю уделял ему где-то с полчаса каждый раз, когда приносил еду. Обычно именно столько хватало, чтобы поднос успевал опустеть, а прорва слов, которая скопилась у перевертыша за полдня одиночества — иссякнуть. Вот и сейчас, стоило Ники закончить с трапезой и разговорами, Миньярд сложил всю посуду на поднос, попрощался с прикованным к кровати ведьминым сыном и ушел. А дальше привычный распорядок: разобраться со скопившейся грязной посудой, прибрать остатки хаоса за пьяной Марией, когда та уже заполночь пойдет в постель, а затем, после всех этих дел, отправиться к себе, на чердак.  Вот только с тех пор, как месяц назад он узнал, что его демоническая часть не только портит кровь, а всё же обладает какими-то силами, этот распорядок слегка изменился. Теперь как только Мария отходила ко сну, Эндрю начинал тайком рыться в её книгах, узнавать о разных тварях, учиться магии в ожидании, когда этих сил окажется достаточно, чтобы застать врасплох и разобраться с могущественной ведьмой из рода Хэммиков. Он хотел наконец-то стать свободным. Не собирался засиживаться в плену этой чертовой старухи в ожидании какого-то чуда, как это делал Ники. Эндрю знал, что положиться может только на себя, а потому медленно, но верно учился, набирался сил, чтобы к нужному времени быть готовым к чему угодно. И ждать подходящего часа пришлось недолго.

***

Дом горел. Дом, в котором он прожил почти пятнадцать лет, полыхал так, словно кто-то желал осветить ночь. Это была его сила — огонь. Эндрю больше не собирался кому-то подчиняться, а для этого нужно уметь постоять за себя. Вот он и выучил магию огня из-за её разрушительной мощи. Огонь хорошо съедал преграды на своём пути, будь это цепи или люди — ему не важно. Всё обернется прахом и покроет землю сажей. Эндрю также освоил магию теней, потому как она, темная и пугающая, хорошо сочеталась с его демоническим существом и была крайне удобна в гибкости своего применения.  Именно этими силами он убил ведьму, мучившую его с момента рождения или даже до него, если считать то, что она сделала с ним и его братом, пыткой. И сегодня Эндрю впервые был рад возможности чувствовать чужие эмоции. Отчаяние Марии в момент смерти стало самым вкусным блюдом из тех, что он когда-либо пробовал. Осознание простой истины — это он, он причина всех этих страданий — пьянило. Что-то темное внутри нестерпимо ликовало, желая не останавливаться и проливать реки боли и страха, лишь бы пить их можно было без конца. Демон, понимал он умом, это демон в нем пирует, подталкивает стать кровожадным ненасытным чудовищем. Вот только голос этого демона, это желание причинять страдания стухло. Стухло быстро, мысль даже не успела потеплиться в голове, когда до него донеслось иное чувство, и оно ему совершенно не понравилось. Это Ники плакал над телом матери, продержавшей его взаперти в подвале целые годы ради каких-то безумных исследований. Он не знал, зачем выпустил его. Эндрю просто сделал это и только потом задумался, а нужно ли оно ему. С Ники они во многом были похожи, знали друг друга столько лет, делили на двоих одну проблему в лице Марии, и может быть именно это — то, что заставило его выпустить перевертыша. Может быть, он думал, что раз теперь они свободны, то смогут пойти куда угодно и вместе начать жить в лучшем месте, без необходимости подчиняться и носить цепи. Может быть, он думал, что теперь Ники поймет. Но первое, что сделал перевёртыш освободившись — упал на колени над мертвым телом своей неродивой матери. Его печаль и гнев в тот момент были такими четкими и яркими, ярче, чем когда-либо прежде, и Эндрю искренне не понимал, почему он плачет о смерти той женщины. Он не знал, стоили ли те годы доброты, что она подарила ему когда-то в смутных воспоминаниях из детства, тех ужасных лет, что Ники прожил в её подвале, и не думал, что когда-нибудь поймет. Вряд ли для этого ему доставало человечности. Тех крох где-то на дне души не хватало, чтобы понять, почему кто-то любит свою мать, даже если она творит со своими детьми такие ужасные вещи.  Но ведь и Ники тоже не был человеком. Так почему его душа скорбела о потери той, кто его истязал? Это было так по-наивному глупо и совершенно бессмысленно. Разочарование, которое Эндрю почувствовал тогда, впервые было его собственным, а не чьим-то чужим.  В этом разочаровании он молча ушел и не стал есть чужие чувства, решив, что если перевертышу так хочется скорбеть по женщине, которая точно этого не заслуживала, то пусть скорбит. Это уже не его дело.

***

Аарон ненавидел церкви. С детства все вокруг твердили, что он особенный. Его раны затягивались быстрее, чем у остальных, здоровье никогда не подводило, он был силен, хотя ничего особенного для этого не делал, и красив, хоть ростом не вышел да и в семье никто ничем подобным похвастаться не мог. Мать говорила, это подарок свыше, взгляд небес, великое благословение, и вся его религиозная семейка в это верила. Аарон и сам верил, когда-то очень давно, но довольно быстро понял, что что-то не так. Понял, когда заметил, как паршиво ему вблизи церкви. Он не мог объяснить, почему, но стоило приблизиться к этим белым стенам и золотым куполам, как что-то внутри него противилось, кричало развернуться, уйти. Ему не столько плохело физически, сколько на душе становилось так тошно, точно никто никогда не был ему тут рад. И если бы было у него какое-нибудь божественное благословение или что-то в этом роде, то разве не действовало бы всё с точностью до наоборот? Он пытался узнать что-то у своей матери, но та на удивление жёстко сказала ему забыть об этом и притвориться, будто ничего такого не происходит. Аарон послушался её, как делал всегда, вот и получилось, что в свои шестнадцать он до сих пор продолжал ходить в святыню каждую неделю и терпеть своё необъяснимое к этому месту отвращение. Сейчас он стоял на заднем дворике, пока где-то за стенкой в пара́х ладана и позолоте свечей священник читал очередные проповеди басовым распевом, а люди тихо шептали молитвы о своих близких себе под нос. Сегодня ему по какой-то причине было гораздо хуже, чем обычно. Может, кто-то был несказанно щедр на благовония, а может, просто свечей зажгли больше, чем обычно — в любом случае вытерпеть всю мессу до конца Аарон так и не смог, сбежал подышать свежим воздухом наружу. Благо, церковь у них в городке была одна, стояла прямо на окраине, по соседству с лесом, и людей на службу всегда собиралось много, так что никто его пропажи не заметил. Вечерний воздух здесь, снаружи, как будто стал легче. Ком в груди уменьшился, запах ладана сменился лесной хвоей и сырой землей, а разрумяненную от духоты мелкой церквушки кожу обдало наружной прохладой. В идеале ему стоило пойти домой или куда угодно ещё, хоть в поле, хоть в лес, главное подальше отсюда, но, к сожалению, через пару минут ему придется вернуться. Семья ведь рано или поздно узнает, что он сбежал, и тогда парню точно не поздоровится.  Обычно вытерпеть мессу ему по силам, он давно привык и к тошноте, и к противным поскрёбываниям на душе, проблем с этим у него не возникало, так почему сегодня, когда ничего, казалось бы, не поменялось, сделать это стало раз в десять сложнее? За те короткие минуты, что он провел снаружи церкви, Аарон ответ так и не нашел. Простояв на улице ещё недолго, дыша глубоко и размеренно, чтобы перевести дух, Аарон решил, что дольше задерживаться нельзя. Поднялся со ступенек, отряхивая одежду от налипшей пыли, и собрался было развернуться, чтобы пойти обратно, да на полушаге замер, почувствовав укусившие спину мурашки. Волосы на затылке встали дыбом, и Миньярд хлопком ладони прижал их обратно, резко оборачиваясь, чтобы найти источник нежелательного внимания. Его глаза обвели всё вокруг раз, другой, и тогда, когда он почти списал всё на бурное воображение и собственное состояние, взгляд Аарона зацепился за что-то в лесу. Он прищурился, разглядывая спрятавшуюся в деревьях фигуру, попытался различить, кто это и знает ли он этого кого-то в лицо, и похолодел от ужаса, когда понял, что этот «кто-то», мало того, что незнакомец, так ещё и не человек. Чёрное нечёткое тело стояло среди деревьев извивающимся сгустком, такой же черный дым отслаивается от него, рассыпаясь в воздухе мелкими пылинками, оседающими на траве и деревьях, а жёлтые огни глаз чудовища смотрели прямиком в душу. Демон, пронеслось в голове пугающе. Точно демон. Он не знал, что это за тварь и почему она смотрит на него, но понимал одно — нужно бежать. Боясь разорвать зрительный контакт — мало ли, отвернется, схватит — Аарон неловким шагом поднялся по ступенькам спиной вперёд и шагал до тех пор, пока не прижался спиной к двери. Его рука скользила по её поверхности, нервно пытаясь найти ручку, пока Аарон воевал со слезящимися глазами, изо всех сил стараясь не моргать, чтоб точно не потерять монстра из виду. Отвращение, накатившее на него от прикосновения к святым стенам, казалось слишком незначительным перед страхом за свою жизнь, поэтому парень сглотнул ком в горле и наконец совладал с телом, смог схватиться за ручку, цепляясь пальцами намертво.  Осталось только зайти, успокаивал он себя в мыслях, там его точно никто не тронет. Но на удивление, делать этого и не пришлось. Глаза демона, жуткие, горящие, почему-то упали на вцепившиеся в металл пальцы. Ладонь тут же одновременно вспотела и похолодела, заставив Миньярда испугаться, что рука каким-то волшебным образом отвалится и не сможет открыть дверь к его спасению. Но чудовище не стало калечить его. Оно взглянуло на собственную конечность, рассматривая черную ладонь с жуткими когтистыми пальцами и налётом сажи добрых десять секунд, а затем снова обернулось на Аарона. Потеряв свою былую пронзительность, глаза опустели, словно этот жёлтый огонь во тьме замер, уменьшился, и демон развернулся, зашагав прочь так быстро, оставив после себя только след удаляющегося дыма.  Остолбеневший, Миньярд не отводил взгляд до тех пор, пока фигура не исчезла, а потом ещё минут пять, прежде чем конечности, наконец, не зашевелились и он смог попасть в безопасное место под сенью куполов и витражей. Он по-прежнему ненавидел церкви, и чувство отторжения никуда не пропало, но впервые столкнувшись с чем-то тёмным лицом к лицу, Аарон подумал: «Пусть хоть провоняю этим чёртовым фимиа́мом!» — терпеть тошноту не так уж и плохо, если это означает его безопасность. Тогда Аарон ещё не знал, что то чудовище из леса пришло не просто так, и что искать он его будет следующие сотни лет.

***

Годы шли. Эндрю, без цели и плана, просто жил, узнавал себя, узнавал мир. Демон в нем процветал, а крохи человека гнили. Когда он осознал, насколько сильно отличается от остальных, Эндрю понял — ему нет смысла жить так, как они. Его брат мог свободно ходить среди людей и посещать церкви, быть в окружении тех, кто от него не отвернется, быть любимым. Он же, освободившись от Марии и впервые вкусив чужие чувства так, как это делают настоящие демоны, приобрел тот вид, от которого все кругом разбегались в ужасе. Эндрю не обманывал себя, рассчитывая на нечто иное. Если даже брат — тот, с кем он делил одну кровь, одно лицо — испытывал страх и отвращение к нему, то разве способен на это вообще кто-то?  Горевать о ком-то, кого он никогда не знал, было бессмысленно. Ему нужно было как-то жить, а для этого приходилось приспосабливаться. Нужда питаться людскими пороками вынудила его учиться вновь принимать человеческий облик. Конечно, дымящийся сажей сгусток тьмы идеально подходил для охоты на страх и отчаяние, но другие чувства были для него не менее привлекательны. Гнев, зависть, жадность, похоть — человек добивался подобного легче, чем монстр, а Эндрю нравилось ими питаться.  Повзрослевший, он путешествовал от городка к городку, пил в тавернах и кабаках, выводя других пьяниц из равновесия, начинал стычки, заканчивающиеся очередной дракой, и понимал, насколько сильно мужчины привлекательнее женщин. Сейчас, среди ночи в какой-то лесной глуши, среди высоких темноглавых елей, сосен и пихт Эндрю наткнулся на мелкую деревушку. Хотя алкоголь не работал на него должным образом, вкус ему всегда нравился, поэтому он выпил в единственной местной таверне — скорее в чьём-то неумело переделанном доме, чем в питейном заведении — но ничего интересного не случилось вплоть до закрытия. Покинув стены обшарпанного домишки, Эндрю понятия не имел, куда теперь деться. Голод его не мучал, так что и в компании необходимости не было, но место переночевать было бы очень кстати, а гостиниц в округе, как он выяснил, не водилось. Его взгляд упал на близстоящую церквушку, («Микаэлевская. Что, некому больше ставить?») в которую за ночлегом ему посоветовал обратиться хозяин трактира, но такому, как он, туда путь заказан, так что этот вариант демон и не рассматривал. Он вздохнул, понимая, что другого решения нет. Устало потёр переносицу, гадая, какими силами его сюда занесло. «Видимо опять придется отдыхать в тенях», — пронеслась в голове неприятная мысль, да делать нечего. Блондин зашагал прочь от бара — и от церкви — чтоб свернуть в проулок между двумя домами, куда свет луны едва пролезал через щель наваливающихся друг на друга крыш, да замер, когда между ребрами внезапно зачесалось. Старое чувство зажглось у него внутри, как мельтешащий в одном направлении зверёк, натянутой нитью связало с чьей-то душой, и тошнота с нетерпением одновременно захватили его с ног до головы. Ведьма. Где-то поблизости была ведьма. Эндрю ненавидел их, и дело не только в вырастившей его Марии. После нее он встретил ещё двоих, и воспоминания об обеих до сих пор оставляли едко-кислое послевкусие, избавиться от которого не выходило даже при сильном старании. Думая о том, как подавить это притяжение и убить возникшую проблему, желательно действуя быстро и неожиданно, Эндрю повернулся назад, чтоб подобающе встретить нежданную гостью, но не успел даже осознать, что было в том знакомом чувстве кое-что незнакомое, когда увидел её. И «она», эта ведьма, оказалась «им». Молодой парень с кровавым отблеском в волосах, бледной кожей и черной рясой шел по улице со стороны церкви. Он вряд ли заметил Эндрю, выглядел слишком уж задумчивым, глядя куда-то себе под ноги. А сам блондин лишь онемевши за ним наблюдал и всё пытался понять, что здесь не так. Мужчины не могли быть ведьмами. Он знал это из книжек Марии. Там говорилось, что только у женщин было где-то в теле нечто необходимое для сотворения колдовства и до сих пор никто не догадался, как развить эту способность у представителей другого пола. Вскрытия, пытки, даже пожирание плоти — всё было бесполезно. Но вот один такой невозможный экземпляр находился прямо перед ним, шел по улице спокойно, будто нет в нем ничего особенного, и теперь, когда Эндрю задумался об этом и оценил ситуацию внимательнее, он понял, что чувство от этого парня немного отличалось от чувств, вызываемых ведьмами. Что-то в нем определенно было чересчур притягательно, да, бесспорно, но о той отталкивающей ведьминской опасности ничто знать не давало. Противный запах церковных свечей, каких-то трав и благовоний буквально разил от него, и это слегка компенсировало желание приблизиться, но даже сейчас Эндрю мог сказать, что с доставучей нечистью у рыжего проблемы возникали с завидной периодичностью. Его внимание парень заметил только спустя время. Он поднял голову, случайно пересекаясь с Эндрю взглядом, и неискренне улыбнулся, останавливаясь в нескольких шагах от него. Эндрю сосредоточился, прислушался к состоянию чужой души, но ничего, кроме усталости, не почувствовал.  — Я могу вам чем-то помочь? — спросил рыжий без всякого энтузиазма.  Эндрю прищурился, в своей манере едва заметно. Попытался разглядеть что-то ещё, копнуть глубже, понять, может ли незнакомец так умело скрывать свои чувства, но признаков какого-либо узнавания не было. Он не догадался, что перед ним демон, и это странно, ведь если бы парень был ведьмой, то сделал бы это в тот же момент, когда сам Миньярд почувствовал неладное. — Ночлег, — выдавил блондин в ответ на его вопрос, сочтя происходящее достаточно интересным, чтобы в нем покопаться. Да и, раз уж на то пошло, может хоть поспит где-нибудь в приличном месте. — О, — парень тут же чуть повернулся и указал рукой в направлении Микаэлевской святыни. — Вы можете… — Я ненавижу церкви, — грубо перебил  его попытку Эндрю. Парень замер, вновь обернувшись к нему. Замешательство проступило на его лице вместе с коротким непониманием, как будто он мог неправильно его услышать. Затем он осмотрел себя, видимо чтоб убедиться, что ряса на нем точно есть и принять его за кого-то другого не выйдет, поднял глаза обратно и озвучил очевидное: — Я священник. А я слепец, съязвил Эндрю про себя, но сдержался. Вопрос рыжий ему не задал, но по тону и взгляду было предельно понятно, что чего-то тот явно ждёт. Эндрю подыграл. Так же, как и парень до этого, осмотрел его наряд, чуть дёрнув бровью от противного запаха, источник которого стал куда ближе, и спокойно сказал: — Священников я тоже ненавижу. Он привык, что его прямолинейность, вкупе с извечной невозмутимостью, сбивала с толку. Это было даже удобно. Забавляло видеть, как людям требовались секунды или минуты, чтобы оправиться от удивления и подобрать слова, но этот парень, стоит отдать ему должное, держался хорошо, тут же задав логичный в данной ситуации вопрос. — Тогда почему о помощи ты просишь меня? — Растерялся из-за такого обилия вариантов, — протянул блондин, разводя руками и указывая на абсолютно пустую улицу с темными окнами спящих домов. Парень огляделся, как будто впервые тут очутился, и демон, четко почувствовав искру чужого веселья в момент, когда рыжий улыбнулся, теперь искренне и без притворства, подумал: О. — Безумно признателен такой чести, — сказал священник прельщённым тоном, кашлянув, чтобы разгладить выражение лица и совладать с неуместной для его положения реакцией. — Но не соизволит ли в таком случае эта растерянность направить вас туда, где вам точно помогут? — Только если утром ты хочешь застать на месте церкви пепелище, потому что, клянусь своей растерянностью, одна проповедь — и я сожгу то место до тла. И вот теперь священник сдержаться не смог, коротко рассмеявшись над его словами, совсем этого больше не скрывая. Эндрю отметил появившиеся на чужих щеках ямочки и задумался о том, действует ли так на него ведьминское очарование, или парень просто от природы красив. Поразмыслив, всё же решил, что первое просто усугубляет влияние второго, хотя даже будь он неправ, роли это не играло. Ему всё равно, почему тот настолько привлекателен. Главное, что он был интересным. — Хорошо, — сказал священник и выдохнул ещё раз, когда наконец успокоился. — Хорошо, ты можешь переночевать у меня этой ночью.

***

Насколько глупо пускать в свой дом первого встречного и позволять ему остаться на ночь? Особенно, если эта ночь растягивается на несколько? Нил никак не ожидал, что человек, которого он так безответственно пустит в собственный дом из-за сиюминутной прихоти, задержится в его жизни так надолго.  На самом деле, с самим Эндрю он времени провел не так уж и много. Уложив его в своей комнате в тот вечер, Нил переночевал в спальне покойной матери и утром позавтракал вместе с блондином. Общаться с гостем было по-странному легко и забавно, он давно не говорил с кем-то без необходимости притворяться другим человеком. Наверное поэтому он сказал Эндрю, что тот может чувствовать себя как дома и оставаться ещё на несколько дней, а затем ушёл обратно в церковь, предварительно обозначив некоторые правила и совершенно не подумал о том, что что-то может пойти не так. Всю следующую неделю Нил не возвращался, поскольку не любил задерживаться дома надолго. Если он не объявлялся в церкви после трёх дней отсутствия, у него всегда возникало чувство, будто кто-то рядом, следит за ним, и вокруг вечно творилась всякая чертовщина. Это единственная причина, по которой Нил стал священнослужителем, набожности-то в нем никакой, зато в стенах божьего дома никогда не мучали неизвестные твари, косые взгляды исчезали и спать никто не мешал. Святой отец говорил, что вся проблема в его матери, что та была прокажённой, злобной ведьмой, заслужившей свою незавидную участь, и что все беды в его жизни оттого, что в нем течет её гнилая кровь. Нилу было всё равно, что этот хрыч говорил о Мэри. Он знал, что мать была не лучшим человеком, но она всегда делала всё ради его блага, и за это не любить ее у него никак не получалось. Конечно, попытки старика выбить из Нила проклятую суть той женщины напрягали, но приходилось терпеть. Выбор стоял между розгами осиновыми прутьями и бесконечной паранормальщиной, переворачивающей весь дом вверх тормашками — последний вариант его совсем не устраивал, а значит и выбирать было несложно. К сожалению, полностью избавиться от странностей всё равно не получалось. Что-то постоянно крутилось около дома, привлечённое вещами Мэри, и в отсутствие пропитанного за дни службы церковью Нила иногда шалило, переворачивало вещи, прятало их по разным углам, подворовывало еду и подкидывал всякие мерзости. Если бы не работа в церкви, такое происходило бы чаще и в гораздо более худшем виде. Почему? Он не знал, да и давно не пытался разобраться. Главное, неразбериха уменьшалась, люди в деревне, хоть и продолжали относиться к нему как проклятому, были тише, и дома становилось спокойнее, но даже так никто не захотел бы жить в таких условиях. Именно поэтому Нил глупо замер посреди комнаты, когда вернувшись спустя неделю застал там Эндрю. — Что ты здесь делаешь? — осоловело спросил он, только-только закрыв за собой дверь. Эндрю сидел на его кухне там же, где Нил оставил его неделю назад (чистая и, между прочим, ниловская рубашка говорила о том, что парень не просидел так всё это время, а просто случайно оказался в том же месте, и всё же выглядело это совпадение жутковато), пил чай и даже не дёрнулся, когда рыжий вернулся в дом. Он медленно моргнул, будто осознавая происходящее, и взглянул на Нила ровно, спокойно, отчего шок последнего поубавился. Чужая невозмутимость, наверное, заразна. Заставила поверить, что в происходящем нет ничего необычного. — Ты сказал, что я могу чувствовать себя, как дома, — справедливо заметил Эндрю, отхлебывая от чая ещё пару глотков. — Теперь гонишь прочь? Поспорить с этим Нил не мог, но он не думал, что кто-то неподготовленный вытерпит в этом доме с его жуткой атмосферой и вечно беспричинно двигающимися вещами так много времени.  Он подошёл и сел за стол напротив гостя. Глядя, как спокойно и гармонично Миньярд выглядит в его кухне, Нил почувствовал себя не в своей тарелке. Может, он случайно ошибся домом? Или, наверное, до сих пор спал… — Нет, — запоздало ответил он на чужой вопрос, выбросив из головы свои глупости. — Дом всё равно пустует, пока меня нет, но… Тут не происходило ничего странного?  Эндрю приподнял бровь, посмотрев Нилу прямо в глаза, и фыркнул. — Всё было тихо, — сказал и снова отвлекся, рассматривая остатки чая, словно в отражении могло быть что-то интересное. Нил нахмурился, ничего не понимая. Даже в тот день, когда он привел сюда Эндрю, ему пришлось убрать на место несколько вещей, которые кто-то разбросал по дому, и пойти выкинуть из ванной останки какого-то подкинутого мертвого зверька, а теперь блондин говорит, что ничего необычного не произошло. Нилу легче поверить, что Эндрю просто сам всё расставил по местам и решил ничего ему не говорить, испугавшись, что раньше такого не бывало. — А что, тут часто что-то происходит? — продолжил гость, но выглядел не сильно заинтересованным. Скорее даже скучающе. — Обычно да, — пожал Нил плечами, как будто это ничего страшного, хотя на деле действительно раздражало. Да только маска его непринуждённости продержалась недолго. Треснула, когда Эндрю снова открыл рот. — Если бы ты избавился от вещей матери, проблем бы возникало меньше. Нил удивлённо округлил глаза, уставился на блондина, пару секунд глупо моргая, а затем почувствовал быстро поступающую к горлу злость. Он разрешил Эндрю остаться здесь, точно зная, что ничего ценного, чтобы украсть, у него попросту нет, и выдвинул только одно важное условие: не заходить в комнату Мэри — и даже его блондин нарушил. Нил хотел было возмутиться, распустить свой «дурной язык», как часто обзывали его другие, когда он бранился, и выгнать парня, принебрёгшего его гостеприимством, но Эндрю заговорил раньше. — Я не заходил в ту комнату, — заверил его, отставляя кружку в сторону и откидываясь на спинку стула. — Просто спросил у других, вот и узнал, кто ты и почему так… необычен. Колдовские штучки твоей матери слишком пропитались её энергией, вот и привлекают всех подряд, когда тебя, источника этой церковной вони, нет рядом. Эндрю говорил спокойно, но его голос, ровный и холодный, пробирал до мурашек. Гнев Нила остыл, сменяясь настороженностью. Он понял, что слова гостя за своей грубостью прятали больше, чем казалось. И воздух вокруг сгустился, атмосфера как будто потяжелела. Нил, пусть и видел перед собой обычного человека, нутром чуял: что-то здесь не так. — Кто ты? — спросил, и вопрос попал прямо в цель. Это видно было по дернувшимся вверх уголкам губ блондина. Улыбкой такое назвать сложно, но на обычно безэмоциональном, ровном лице даже маленькое изменение ощущалось слишком заметно. Особенно в такие моменты, как этот. — Ты знаешь, нечисть обычно не доставляет проблем ведьмам, — начал Эндрю издалека. — Что-то в их душе привлекает, но силы слишком пугают. Как огонь для букашек. Тянет, но бездумно близко лезть никто не станет, слишком уж дорога своя шкура, вот и получается, что нечисть если за ведьмой и идёт, то либо с разрешения, либо держится на расстоянии. — А я-то тут причем? — ощетинился Нил, не понимая, к чему все эти присказки. — А ты — ведьмин сын, — озвучил Эндрю просто, наклонился над столом, поближе к нему, да оглядел задумчиво. Нилу захотелось схватить кружку и выплеснуть остатки чая ему в лицо за нерасторопность, но свое раздражение он потупил, остерегаясь этого человека, который, похоже, и вовсе не был человеком. — И по какой-то причине внутри у тебя теплится этот огонь. Только не так. Без силы. Или с дурманом, если угодно. Привлекает, но не пугает. Вот они и лезут, как полоумные. С церковью ты, конечно, хорошо придумал, а безделушки выкинуть не догадался? Или рука не поднимается на вещи покойной? — Не твое дело, — процедил Нил, впиваясь пальцами в ладони до красных полумесяцев.  — Ты так и не ответил, кто ты. И что, черт возьми, тебе от меня надо? — Я демон, — сказал Эндрю, выбивая своим заявлением воздух из лёгких. Нил читал о демонах и представлял их совсем иначе, но он мог признать, что сейчас в парне что-то точно ощущалось по-нечеловеческому пугающе. И пугало это не так, как шорохи в темных углах его дома, перевёрнутые вещицы или подкинутые кости. Пугало как-то осязаемо, реально, до холода в костях спокойно. Словно это правильно, что у демона — человеческое лицо. И правда, правильно. Уж ему ли не знать. — И я хочу заключить сделку, — добавил демон погодя, позволив священнику хоть немного справится с новостью и переварить это всё. — Сделку, — глухо повторил Нил, немигающие глядя на Эндрю, и начал обдумывать. Он вспомнил их первую встречу. Вспомнил чужие слова о ненависти к церкви, вспомнил, как Эндрю заявил, что сожжёт её, если послушает хоть одну проповедь, и вспомнил, как тогда подумал: «Я тоже их ненавижу». Подумал, что пусть, пусть сжигает, ему не жалко, пусть хоть всех тут сожжет, Нил их тоже ненавидит. А затем отругал себя, мысленно: «Нет, всех нельзя. Детей не надо». Ему на самом деле было всё равно на них, на этих детей, только невиновных даже мысленно бранить было как-то противно.  И слова Эндрю он тогда не поддержал, лишь посмеялся — не только потому, что говорить такое священнику было странно и возмутительно, но и потому что он сам, священник, думал о похожем — а затем, раздобрившись, с дуру пустил его в дом.  Его. Демона. Повезло, так повезло. И почему Нила всегда окружала только всякая бесовщина? А-а, точно. Всё дело в Мэри и каком-то «огне», спасибо Эндрю за разъяснение. Только легче от этого не стало, ну вот совсем нисколечко.  — Что за сделка? — спросил в конце концов Нил, решив, что выслушать хуже не сделает. — Когда я сказал, что всё было тихо, я не врал. Демоны умеют отпугивать всякую мелочь — как раз ту, что приходит рыться у тебя дома в твоё отсутствие. Ясно. Предлагает променять невидимых вредителей на создание тьмы у себя под боком. Второе как будто бы хуже, но демоны, как он знает, любят условия и сделки, а значит с ними хотя бы можно иметь дело. (И поговорить. Глупая мысль, но Эндрю весьма забавный.) — А ты что хочешь взамен? — спросил Нил, помня, что сделка всегда предполагает какой-то обмен. — Просто дай мне пожить здесь, — на недоверчивый взгляд Эндрю просто пожал плечами и пояснил:  — Мне интересно разобраться, почему ты такой. Ведьмины сыновья обычно не перенимают ничего такого от своих матерей. Даже дочери — не всегда, а только женщины ведьмами и становятся. Да и тут у тебя неплохо, тихо, на отшибе деревни. Буду питаться чувствами горожан и отдыхать от беготни по всей стране, а тебя перестанут доставать. Надоест, уйду, и будешь жить, как жил раньше. Ничего не теряешь, так? Нил подумал об этом, и звучало всё действительно не так уж и плохо. Взаимовыгодное сожительство, ничего более. Подумаешь, демон. Его мать была ведьмой, творила магию, которую в его церкви — да и во всей деревне — сейчас так презирают, что он уверен, у каждого в доме для него приготовлено по виле, на всякий случай. А раньше? Когда они жили не здесь, в другом месте, люди часто приходили и просили у нее помощи с болезнями, приговорами на удачу в дороге и хороший урожай. Он знал, что то, что на первый взгляд кажется темным и ужасным, может быть куда приятнее святых и праведников, а потому сказал: — Только я добавлю правила, — подождал, пока прозвучат возражения, но их не последовало, и он начал загибать пальцы. — Во-первых, вещи моей матери остаются, и в комнате её ты не появляешься без моего разрешения. Во-вторых, никаких темных делишек в доме, — Нил проигнорировал приподнятую светлую бровь, продолжая, — И на последок, ты не причиняешь мне вреда. Если ты согласен, то и я согласен. — Что ты подразумеваешь под “темными делишками”? — Эндрю изобразил в воздухе кавычки, уточняя. — То, что запрещает твоя церковь? — Нет, ты уже — ходячий трактат запретов, — махнул Нил в его сторону рукой, дёрнув уголком губ, внезапно позабавленный, но следующее добавил серьезнее: — Не убивай, не проклинай, не проводи никакие опасные обряды в моём доме — не знаю, что вы, демоны, делаете, в общем, будь прилежным. — Прилежным, — фыркнул, передразнивая, Эндрю, что уж очень походило на смешок. —Ладно, я не против. Он протянул к Нилу руку через стол, и она покрылась зловещей золото-черной дымкой. Священник смотрел на нее с минуту, дав себе последний шанс передумать, но не найдя никаких отголосков протеста внутри себя, схватил и сжал дьявольскую руку собственными пальцами. И Эндрю сжал в ответ. — Тогда сделка в силе, пока один из нас не пожелает её разорвать или не умрёт. Сказал и поменял их жизнь бесповоротно.