Без лишних слов

Линч ненавидел это чувство. Хотя казалось – сегодня наконец-то завершился его очередной поход на задание со всеми любимым напарником – Джоном. Линчу иногда казалось, что если бы не он, то, скорее всего, его ментальное состояние разбилось в секунды после пятого-десятого забега. Вся суматоха, пережитая с его приятелем не вызывала так много тревожности, когда тот вспоминал, что всё-таки он находится не один(в исключение входят моменты, когда его друг терялся и он не имел и единого понятия, как быть). Но сейчас журналист не хочет думать ни о чём, вообще. Вновь он находит последние силы на то, чтобы вообще управлять машиной и с горем пополам дойти пару метров до дома на ногах, которые сейчас, казалось, были настолько ватными, что он мог упасть, если бы не Джон, который то и дело поддерживал в прямом и переносном ключе своего друга, идя бок о бок с ним. Всё-таки было глупой идеей ложно надеяться на то, что очередное дело окажется не таким сложным, как это было на самом деле. Чего стоил тот призрак, который ходил по пятам за борцами с нечистью, те же на каждый шорох жахались и брали друг друга за руки невзначай, будто борясь с желанием прямо сейчас убежать с места прочь и единственным спасением была чужая рука. Благо, это не закончилось какой то трагедией и оба как и почти всегда выходили сухими из воды, но это не отменяет того, что эта передряга их обоих вымотала до жути и сейчас не хотелось даже заходить в душ а прямо на пороге и вырубиться, не беспокоясь о дальнейшем своём состоянии и молиться богу о том, чтобы последующие испытания не черпали у них последние силы. С мыслями лишь об отдыхе оба кое-как доходят до дома Егора – никто из них не был против того, что Джон теперь частенько заходит погостевать к своему другу, даже не так редко оставаясь на ночь просто потому, что сама атмосфера этого дома заставляла Джона покрываться мурашками, словно это — его зона безопасности и тут его никто и ничто не посмеет осудить и даже слова пикнуть в его адрес. Но причиной такого умиротворения в доме был даже не сам факт его уюта, а того, каким предстоял здесь всегда журналист – всегда такой живой, уставший, в своём стиле носящий фирменную серую кофту и какие-никакие бирюзовые пижамные штаны в клеточку. Сам Джон не понимал истинной причины своей реакции на этот вид, будто бы его просто забавляло это родное ощущение комфорта и даже словами он бы скорее всего не смог такое передать, хотя опыт с писанием книг у него имелся. Раздаётся средней громкости зевок журналиста, а после и писателя, после чего они без лишних запинок понимают, что прилечь им давно пора. Просто и без слов, одними переглядываниями. Всё бы ничего, спустя какое-то время, казалось бы, как Линч, так и Джон дела все сделали, со спокойной душой давно приняли душ и оба накинули на пояс одинаково белые полотенца. Но что-то в глубине души Егора начинает меняться из позитивных мыслей на какой то непонятный сгусток негативной энергии и не даёт покоя. каждый день эта необъяснимая тревога колит его всё больше, бьёт по голове, словно что-то в разуме пытается достучаться до самого себя и каждый раз это «что-то» напоминает о себе всё чаще, проявляясь физическими болями в голове, а также зачастую мыслями о чём-то. Но он бы не смог это назвать позитивными размышлениями, скорее какими-то попытками обвинить самого себя, словно частичка той второй части разума с психушки подсознательно оставалась с ним и это заставляло забить голову будущим ещё больше. Такими темпами с, хоть и чистой, но зудящей головой он обессилено падает на собственную кровать, та на минуту утихомиривает мысленные загоны Егора своим удивительно-мягким матрасом, пусть и ненадолго. Вскоре гложущие раздумия возращаются вновь и теперь он вспоминает о событиях случившихся ещё в далёком метро. Этот моральный шрам появился на журналисте так давно и с тех пор не даёт покоя. Мысли о Лукасе, которого впоследствии фиолетовой земли превратили в нечто отчаянное – и сам факт того что это случилось уже в будущем с его племянником – не даёт ощутить внутри себя единственных трёх слов «Я всех спасу», а придаёт только больше сомнений в этом убеждении. Линч переворачивается на бок, складывается в своего рода клубок и морщится, будто от боли. Его взгляд не выражает спокойствия, сейчас он наедине со своими мыслями, а значит ближайшее время он будет корить себя за все проделанные поступки, в которых им была совершена хотя бы одна ошибка. Он не простит себе ещё хотя бы одну оплошность. «А Джон? Если бы не наша встреча, он не мучался с этими заданиями, а жил спокойной жизнью» — очередная мысль нарочно влетает в голову и вбивается туда, словно дятел. Безусловно, он в сотый раз ощущает вину за то, что не спас в далёком будущем Лукаса от вируса, но что будет с Джоном? А что было бы? Линч был готов поспорить, что без него жизнь многих его близких людей могла сложиться куда лучше, нежели сейчас. Он даже задумался о том, что та часть его сознания была права и что он и вправду проблема всего, что окружало его на протяжении всего того времени, как он был хоть как то связан с мистикой и не важно насколько. «Ты — проблема всего» Линч выхватывает подушку из под своей головы и прижимается к ней лбом, а придерживает руками так, что, казалось, он хотел бы себя задушить прямо сейчас. Боль напоминает о себе, каждая мысль приходит к одному и тому же убеждению. Нет, он не проблема всего, точно нет. Ведь эти слова были сказаны бредовой "второй личностью" Линча, которая давно осталась лишь в воспоминаниях с психушки. Он ведь сможет преодолеть все препятствия и проблемы, что грозят безопасности планеты, Джон поможет, Лили и Лукас всегда будут с ним, не сколько физически, сколько морально. И эти мысли единственное, что всё ещё подталкивает его сейчас к тому, чтобы не заплакать как девчонка от одних мыслей, которые в какой то момент пересекли черту дозволенного. Или просто раньше он не оставался наедине со своими обрывками мыслей такой долгий промежуток времени в таком состоянии? «Из-за тебя начнётся апокалипсис!» Очередная фраза вспыхивает в голове ярким огнём, не давая просто так бесследно уйти ещё в момент после её произнесения. Егор вновь переворачивается на уже другой бок, словно такой способ передвижения может перевести его мысли в другое русло. Но это лишь рычажок для новых суждений. В этот раз что-то явно с ним не так. Ему сейчас нужно просто встать с кровати и отвлечь себя каким то делом. Не нужно акцентировать внимание на таких мелочах, журналист ведь не глупый и знает, что такое просто не способно вывести его на любые эмоции. Всхлип. Губы дрожат в попытке сдержать волну непонятного страха, который то и дело норовит показать свою истинную сущность и в конце концов что-то, что скрывалось так давно внутри, разбивается вдребезги и это превращается уже не в новую порцию угнетения, а в настоящую безысходность. Он правда плачет. Что-то внутри ноет ещё давно, но начало вырываться наружу еле-слышимым звуком настоящего отчаяния только сейчас. И все переживания показали результат того, что случится, если их игнорировать, но это явно будет не одним лишь звуком и только теперь Егор понимает, что сейчас начнётся. И он не может позволить этому просто так показать себя, сейчас он просто заглушит…

***

— Линч?… — родной, усталый голос доносится до Линча спустя две попытки достучаться до его слуха, который решил переключиться на мысли о своих проблемах. И тот понимает, что сейчас просто нельзя показать, какие эмоции он сейчас испытывал в одиночестве. Он не имеет даже малейшего права. Но прервавший тишину так не думает и осмеливается подойти ближе, упереться коленом в кровать и попробовать узнать, подаст ли Линч хотя бы какие-то признаки жизни, или он и вправду уснул с подушкой, прижатой вплотную к лицу. Колено аккуратно пробует матрас, выглядит так, будто он боится, что сейчас пружины даже от лёгких нажатий выскочат и ударят его в знак предупреждения. Почему-то Джон испытывает очень нехорошее предчувствие, но это явно не останавливает его от попытки узнать, что за звуки он слышал из комнаты Линча и кто конкретно их издавал. А лежачий такого не ждал, но мысленно благодарит всех Богов за то, что его не оставили наедине с собой в состоянии внезапно-пришедшей апатии. И пусть он так этим доволен, но сейчас явно не собирается делиться тем, что у него на душе. Возможно, он просто сделает вид, что спит? А Джон после такого, понятное дело, уйдёт обратно. Уйдёт обратно... — Линч, блин, я ж слышал, что ты тут чё-то под нос бурчал, не притворяйся, мать твою! Я слишком долго тебя знаю… — Джон уже повышает голос, ведь подобного рода махинации на нём не сработают да и он ой как не любит, когда кто-то нагло притворяется в чём-то, к тому же любопытство зашкаливает. С такими мыслями он слишком резко даже для Линча выхватывает подушку, которая зажата меж рук приятеля, который подзадолбал гостя своими выходками. Но увидев влажную от чего то подушку он не сразу понимает, в чём дело, пока не переворачивает журналиста на спину, перед этим встряхнув за плечо. Лицо, представшее в его поле зрения, не выражало и капли радости, скорее какую-то тоску и отчётливую горечь. Джон аж подавился воздухом, прежде чем успел вообще произнести хоть слово – он явно был взволнован и не меньше Линча. Серо-голубые глаза напротив выглядели растерянно, шастали по чужому лицу, без лишних слов выискивая причину такого состояния. Егор же довольно неловко усмехнулся сквозь пелену слёз, времени чужого не планировал терять и пусть изумрудные глаза уже давно любовались такой нужной в тот момент стеной, но даже так он кое-как захотел выразить благодарность. — Приятель… Я так рад, что ты пришёл, — искренность. Отчётливая, несвойственная хрипотца в голосе сразу врезалась в уши писателю, но это даже могло придать своего шарма, если бы не тот факт, что явилась она впоследствии мучений журналиста. Он одарил Джона своей глупой улыбкой через слёзы, что выглядело довольно тоскливо и в тоже время напоминало жест доверия. И тот ничего не спросил потому, что нужно было действовать вовремя. Его тело повисло над чужим, руки медленно обвели спину Линча поперёк и прижали к себе, приятное тепло сразу же отозвалось в груди, как бы делясь своими эмоциями и с полной заботой принимая чужие. Он прекрасно знал, что в таком состоянии достучаться до Егора будет непросто, как и знал то, что сейчас он не нуждается ни в чём, кроме, разве что, крепких объятий. И в этом Джон не сомневался, потому ведь его друг сразу остыл под физическим контактом, вжимая чужое тело ещё ближе и выглядело так, словно он хотел слиться воедино, стать одним целым с почти единственным сейчас близким человеком. Тёплые, немного грубоватые ладони обласкивали поначалу лопатки, затем дошли до линии спины, имитируя массаж. Подобного рода прикосновения успокаивали и вся комната в миг перестала действовать на нервы, стену уже не кажутся узкими, а мозг не планирует давать новую порцию запропастившихся где-то вглуби мыслей. Никто не продолжал диалог, ведь и без слов было ясно, что случилось – бывали повторные случаи со, всегда той же, причиной. Это уже не было для писателя каким то удивлением, он даже понимал, почему Линча так волнуют эти мысли – как никак это вопрос о его близких, которые, как оказалось, в будущем не так счастливы, как тот предполагал. Но сейчас не тревожило ничего, шум в голове стих, остались только ласковые касания, способные сразу привести его в чувства. Линч почти поизбавился от волнений, Джон же знал, что сейчас оставлять наедине его друга было как минимум опасно, так что он не продолжал делать ничего, кроме как держать в объятиях тело любимого человека. Большой палец с нажимом оглаживал чужую спину, отчего тот даже сморщился во вздроге, щекотно. Бледные руки в ответ прильнули к смуглому личику и прошлись неловко по нечётким скулам, а следом ладони обвили затылок и притянули к своей грудной клетке, аккуратное скольжение по кудряшкам дало облегчение и писателю. Такие случайные нежности вошли в привычку – рамки всех норм в обществе давно позабыты писателем и журналистом, а чувство постоянных мурашек от прикосновений постоянно напоминают о себе таким способом времяпровождения. Джон даже смог ощутить биение сердца, которое потихоньку приходило в норму после морального срыва. Он приятно вздохнул, обмякая под таким нажимом родных рук и в свою очередь оставил нежный поцелуй на груди Линча, показывая, что его преданность заключается не лишь в словах, а и в таких нечётких, неуклюжих тактильных жестах, напоминающих о том, что здесь, в особенности с ним Егор может чувствовать себя в полной безопасности. Очередная неконтролируемая улыбка расплылась по его лицу, а взгляд говорил то, чего не удавалось сказать вслух. Одна, единственная мысль сейчас могла его успокоить. Джон рядом. Тепло.