Too Close To The Fire

      —  …и если бы я не сымпровизировал – а ты знаешь, у меня с этим делом не очень – то пауза затянулась бы настолько, что зрители, наверное, списали бы её на поломку своих телевизоров! Ладно один раз, ладно два, но ты уже который день на что-то вечно отвле… Ты вообще меня слушаешь, Диддибоб?!       Диддибоб поднял на коллегу усталый взгляд, привычно натягивая на лицо улыбку – ему, проработавшему всю жизнь телеведущим, отыгрывать фальшивые эмоции бывало иногда даже проще, чем демонстрировать настоящие. Изобрази из себя дебила, сделай вид, что ты всем доволен и всему счастлив. Не задавай вопросов. Успокой Баддибоба. С умным видом наговори в камеру чепухи про удобный раскладной диван или очаровательную полку для книжек и милых сердцу мелочей. Поужинай и иди спать, а с утра – подготовь себя к съёмке, пожуй чего-нибудь наскоро и айда читать сценарий, оставленный кем-то неизвестным на кофейном столике в гостиной. И так каждый день, сколько он себя помнил.       День за днём, раз за разом, круг за кругом, как на детской карусели – и за рамки очерченного механизмом круга несчастная расписная лошадка не выскользнет, как бы сильно она этого ни хотела. Оставалось лишь радоваться, что ты гарцуешь хотя бы по кругу, а не лежишь ненужным или сломанным на каком-нибудь пропылившемся складе – вот только у Баддибоба радость явно получалась искреннее.       — Слушаю, конечно, о чём речь? Просто не перебиваю, — Диддибоб вкладывал сейчас в свою актёрскую игру куда больше сил, чем прилагал порой во время съёмок. — Спасибо, что выручил сегодня, приятель, что б я без тебя делал?! Не переживай, я просто… Ну…       “Просто устал”, хотел сказать Диддибоб, но слова почему-то всё не срывались с языка. Это ведь была чистая правда – он устал. Устал натыкаться на непонимание каждый раз, когда делился с другом и коллегой своими тревогами. Устал от рутины, которая когда-то приносила ему удовольствие – когда-то невыносимо давно, в другой, беспечной жизни, когда клетка студии казалось целым миром. А главное – он устал прятать от Баддибоба свою страшную тайну.       Небольшое отверстие в бумаге, закрывавшей оконное стекло, крохотный портал в иной мир, в котором среди белоснежной режущей глаз пустоты резвились будоражащие воображение создания, образы, манившие и возбуждавшие оголодавший по стимуляции разум, захватило все мысли Диддибоба. Он мог по пол ночи стоять посреди тёмной гостиной, боясь включить свет, вглядываться в отблески иного мира, мелькавшие так близко, но так неизмеримо далеко – а всю вторую половину проваляться в постели без сна, ворочаясь с боку на бок и отрубаясь лишь под утро, когда уже пора было вставать, завтракать и приводить себя в порядок к началу передачи. Увиденные образы роились в голове, мешая думать о чём-либо другом, и каждый новый заход, каждый час, проведённый в неудобной позе, скрючившись у дырки в окне, будоражил Диддибоба так, что по коже бежали мурашки, заставляя волосы на теле вставать торчком. Это было приятно, волнительно, сладко до боли в груди и мучительно стыдно – и не только из-за того, сколько среди являвшихся ему визий было скандально неприкрытой женской наготы.       “Я либо расскажу ему обо всём, либо перестану… Вот завтра же утром, пока завтракаем, а если не решусь – то никаких больше ночных бдений, развлёкся и хватит…”, обещал себе Диддибоб каждую ночь, и на утро, конечно же, не исполнял ни один из двух своих обетов. Дни сливались вместе, одинаковые и тягучие, как пережёванная до потери вкуса жвачка; Баддибоб ни о чём не подозревал, а Диддибоб ни о чём ему не говорил.       Баддибоб… Когда столько лет живёшь рядом с человеком по одному распорядку, занимаешься с ним одним делом, советуешься по каждому вопросу и отражаешься в одних и тех же зеркалах, легко забыть, что вы не являетесь единым целым, каким-то чудным располовиненным организмом о четырёх руках и двух головах. Прежде у коллег не было друг от друга секретов – да и откуда им взяться, секретам, в такой маленькой студии на двоих? Диддибоб всегда мог достаточно точно угадать, как у Баддибоба с самочувствием или настроением; знал его любимые цвета, текстуры и детали оформления домашнего интерьера, его любовь к чересчур сладкому ванильному пудингу и привычку подолгу мыться в душе. Лицо коллеги, бледное и слегка вытянутое, с высокими скулами и неуловимо-печальными круглыми глазами, было знакомо ему даже лучше собственного – и вот сейчас оно смотрело на него впритык поверх маленького обеденного столика (“неброский и экономный вариант для холостяцкой берлоги или гнёздышка на двоих, при желании можно разложить, добавив десять дополнительных сантиметров!”), такое трогательно-обеспокоенное, пока ухоженные тонкие пальцы теребили манжет тёмно-синего пиджака в полоску, одного из его любимых. Милый наивный Бадди…       — Тебя что-то беспокоит? Хочешь поговорить об этом? – спросил Баддибоб, и в его голосе проскользнули интонации телепсихолога – он будто бы пытался имитировать то, что видел прежде по телевизору. На Диддибобе, смотревшем те же передачи с их общей коллекции видеокассет, подобные трюки не работали, и к чувству вины, и без того неприятному, примешалось теперь ещё и раздражение. Коллега, конечно, делал всё возможное, чтобы достучаться до него – но, может, ему тогда стоило бы слушать, что ему говорят, и не отмахиваться, когда лучший друг делится с ним своими сомнениями и беспокойствами?! От накатившего вдруг недовольства Диддибоб закусил нижнюю губу, и боль его немного отрезвила – ответить на вопрос соведущего какой-нибудь хамской шуткой, кажется, расхотелось. И всё же, каким-нибудь образом убрать доканавшего уже своей заботой Баддибоба из комнаты и побыть немного в сладком одиночестве всё ещё оставалась жизненной необходимостью.       — Говорю же, я в полном порядке! Просто… — Диддибоб неуверенно улыбался, раздумывая, как бы поскорее ускользнуть от дальнейших неприятных ему расспросов. — Неважно себя чувствую с утра, вот и всё.       — Тебе плохо? Что-то болит? Почему ты сразу не сказал?! — Баддибоб аж подскочил, заставив пластиковый стул, на котором сидел, (“модный современный дизайн, стиль “минимализм”, настраиваемая длина спинки, идеален для задушевных бесед на вашей уютной кухне, гостиной или трапезной!”) со скрипом отъехать к стене. Всё удовольствие от собственной хитрости тут же улетучилось – коллега всё же был слишком легковерным, и слишком многое принимал близко к сердцу.       — Ничего страшного, не переживай! Тут такое дело… Наверное, я что-то не то съел. Живот прихватило, прямо перед съемками, да так и не отпускает, — соврал Диддибоб, чувствуя, как к лицу приливает кровь – вот-вот покраснеет со стыда, как нашкодивший ребёнок. Во вранье, мухлеже и шулерстве всегда было что-то для телеведущего притягательное, по крайней мере в теории, но заниматься подобным на практике ему приходилось крайне редко – разве что когда они с коллегой играли в карты на что-нибудь особенно им желанное, вроде последнего оставшегося в холодильнике стейка под острым соусом. Баддибоб был слишком наивен, чтобы получать от его обмана хоть какое-то удовольствие – вот и сейчас коллега ни то не заметил, ни то проигнорировал явные признаки того, что ему нагло врут прямо в лицо.       — Ой, прости, я… Я не знал… Ты поэтому так плохо сегодня позавтракал? Мне стоило догадаться, ты с самого утра такой бледный… — Баддибоб в пару шагов обежал стол, и вот одна его горячая рука уже трогала Диддибобу лоб, а вторая сжала мигом вспотевшую ладонь. — Так, жара нет, руки вроде не холодные… А сильно болит? Что-нибудь ещё беспокоит? Тебя не тошнит, нет?       — Нет, не тошнит, успокойся, — Диддибоб осторожно высвободил ладонь из хватки друга, ощущая себя всё более неловко с каждой секундой. — А вот болит достаточно сильно, и аппетит куда-то пропал. Слушай, может, принесёшь мне чего-нибудь от живота, а? Из нашей аптечки, у нас, кажется, порошки оставались, в пакетиках? За одно можешь завернуть на кухню и сразу всё заварить, да и от травяного чая я сейчас не откажусь. Я бы и сам сходил, но меня что-то совсем скрутило… Посижу лучше…       Для пущей правдоподобности Диддибоб прижал освободившуюся ладонь к животу, легонько массируя предполагаемое место боли – где-то по центру, чуть выше пупка, чтобы подозрение Баддибоба не легло на какой-нибудь конкретный орган. В планы ведущего не входило симулировать чрезвычайную ситуацию – ему просто хотелось выгнать коллегу из комнаты, передохнуть в тишине и, если тот и впрямь уйдёт возиться с чайником на кухню, ещё немного посмотреть в оконное отверстие. От одной мысли о том, что он предастся своему постыдному хобби посреди дня, Диддибоба прошила нервная дрожь – но Баддибоб истолковал её по-своему.       — Да, тебе явно сейчас не позавидуешь… Прости, я сразу должен был понять, что ты не стал бы подводить команду без веской на то причины. В следующий раз говори сразу, если со здоровьем что-то не так, ладно? Нам бы простили один перенос выпуска… Сейчас я всё принесу, ты только держись! — тёмно-голубые глаза коллеги смотрели Диддибобу прямо в душу, излучая такое беспокойство и желание помочь, что чувство вины вновь поскребло изнутри – но не так сильно, чтобы сойти за придуманную боль в животе и сделать ложь Диддибоба реальностью. Ему уже хотелось вытолкать друга за дверь насильно – лишь бы тот перестал, сам того не зная, стыдить лживого симулянта своими чересчур добрыми и честными очами.       “Команду?.. Ты так говоришь, будто мы их в лицо хоть раз видели. Больно меня волнует, подвёл я их или нет”, подумал Диддибоб, взглядом подгоняя соведущего к двери. Отдавшись своей актёрской игре, мнимый больной едва ли не согнулся напополам, опустив голову на стол, обхватил обеими руками свой совершенно здоровый живот и очень натурально застонал, прикусывая нижнюю губу словно бы в невыносимой муке. Сценка произвела нужное впечатление – Баддибоб поспешил по направлению к ванной, а Диддибоб смог наконец сесть нормально и тяжело выдохнуть. С животом у него до сих пор всё было в порядке, а вот на сердце постепенно становилось как-то муторно.       “Я просто отбиваю себе немного личного пространства… Он мой самый близкий человек, конечно, но иногда липнет ко мне, как банный лист… Любой бы на моём месте поступил так же”.       Встав из-за стола и хорошенько потянувшись, Диддибоб отошёл к стене, то и дело озираясь – он знал, что другу понадобится время, чтобы обернуться между тремя помещениями и сделать в них всё необходимое, но чувство тревоги, родившееся из осознания неправильности его действий, всё равно давило на плечи и заставляло мозг напрягаться. Про потерю аппетита Диддибоб не соврал – ему действительно стало в последнее время трудно есть, глядя в незамутнённое сомнениями или пагубными страстями лицо Баддибоба. Если бы этот парень был чуть большим авантюристом, или чуть меньшим затворником-домоседом, довольным своей бессмысленной скучной рутиной, или хотя бы умел слушать, не отмахиваясь от любой мысли, которую его ограниченный консервативный разум принимал в штыки… Ах, как всё стало бы просто…       — Диддибоб, я совсем забыл… Ой, ты чего встал? Тебе сейчас лучше сидеть, ты же сам сказал!       Диддибоба прошил холодный пот – он дёрнулся всем телом, разворачиваясь на пятках туфель, радуясь лишь тому, что не успел ещё склониться к своей секретной дырке в окне. Руки, было опустившиеся, вновь схватились за живот.       — Да… Тут… А ты что, уже всё сделал? Я чайника не слышал… — Диддибоб старался успокоиться, сделать так, чтобы голос не выдал его своей дрожью, но всё равно чувствовал себя запредельно глупо. В руках у Баддибоба, чья худенькая фигурка застыла сейчас в дверном проёме, не было ни чашки, ни даже пакетика с лекарственным порошком от проблем с пищеварением.       — Да я забыл, понимаешь! Из головы совсем вылетело! — словно иллюстрируя свои слова, Баддибоб со звонким шлепком ударил себя ладонью по лбу. — У нас же в аптечке всё просрочено! Что порошки, что таблетки… Я сегодня утром капли искал, мне в глаз что-то попало, хотел промыть, а там все сроки годности уже месяц как всё… Разве что бинты, пластыри и перекись водорода нам ещё послужат. Я оставил записочку, чтобы нам всё сегодня ночью заменили! А вот для тебя у меня сейчас ничего нету… Прости.       — Да ладно тебе! — от убитого вида Баддибоба Диддибобу стало ещё более неуютно; собственная ложь становилась поперёк горла, как неудачно проглоченная рыбья кость. — Что им там сделается, по хорошему-то? Это ж не сыр и не йогурт! Завари, что есть, всё равно должно помочь!       — Ты собрался пить просроченные лекарства?! — Баддибоб округлил на коллегу и без того круглые глаза. Диддибоб почувствовал, что вот-вот не выдержит и хорошенько приложится лбом о стену от всей нелепости ситуации.       — Вот тебя также прихватит, посмотрю тогда на твою разборчивость! — замаскировав раздражение в голосе напускной мукой, Диддибоб вновь старательно изображал желудочно-кишечную агонию, кривясь и постанывая на выдохе. Что-то в его актёрской игре заставило выражение лица коллеги вдруг поменяться – привычные нерешительность и мягкость сменились вдруг уверенностью.       — Давай я тебе иначе помогу? Я недавно читал про массажи… Если от болей в спине помогает, то и от живота должно!       За несколько секунд Баддибоб преодолел всё расстояние между собой и другом, зашёл тому за спину и, не спросив разрешения, положил обе свои руки поверх его, мягко, но настойчиво убирая ладони Диддибоба с его живота. Диддибоб хотел было вытолкнуть товарища подальше из своего личного пространства, но сдержался – он не хотел случайно себя выдать, попасться на лжи и увидеть боль от предательства в этих бесконечно верных голубых глазах. Сейчас Диддибоб смотрел перед собой, не решаясь скосить глаза туда, где на его плечо почти что ложилась голова Баддибоба. Он не был уверен, что друг предпримет дальше, но надеялся, что это скоро закончится. В нос бил запах его любимого одеколона – сосна, мята и нотки сандала, нестареющая классика.       — Ты только расслабься… У тебя мышцы пресса напряжены, их от боли свело, наверное… Сейчас тебе станет полегче, обещаю…       Аккомпанируя себе тихим бормотанием, Баддибоб принялся гладить живот соведущего осторожными круговыми движениями, то одной ладонью, то другой. Круги, сначала охватывавшие лишь пространство между пупком и нижней парой рёбер, постепенно расширялись, поднимаясь чуть ли не до пекторальных мышц и опускаясь до пояса брюк. Вверх, вниз, по кругу, по часовой стрелке и против… Горячее дыхание Баддибоба щекотало его пациенту поневоле ухо, чужое тело прижималось к спине с таким рвением, что рубашка почти сразу намокла от пота, вызванного не то жарой, не то неловкостью и смущением. Диддибоб прекрасно представлял, как их нынешняя конфигурация выглядит со стороны – должно быть, жутко компрометирующе.       — Не стоит, правда… Мне не настолько… Ах!.. — с губ Диддибоба невольно сорвался стон, и губу вновь пришлось прикусить, чтобы не издавать больше таких постыдных звуков. Ощущение от чужих рук, ласкавших живот, было странным, неловким, но при этом – страсть каким приятным. Боли, чтобы её убирать, конечно же, не было и в помине, но внутри живота всё равно что-то то и дело отзывалось на нежные касания – поднимался всё более ощутимый внутренний трепет, словно рой бабочек разом пускался в пляс в лабиринтах его организма. Время от времени, словно осмелев от отсутствия сопротивления со стороны коллеги, Баддибоб нажимал сильнее, увереннее, находя пальцами самые чувствительные точки на худом теле своего пациента – и мышцы пресса действительно расслаблялись под его напором, заставляя новые ощущения расцветать под кожей, собираться в тугие узлы где-то в желудке, сплетаться и расплетаться в районе всё быстрее бившегося сердца. Диддибоб сдерживался, как мог, но всё равно постанывал – и уже не от придуманной боли. Его живот гладили и ласкали снаружи – а казалось, что изнутри, проходясь отдельно по каждому изгибу желудочно-кишечного тракта.       “Хотя бы под рубашку не лезет, извращенец… И на том спасибо, а то я бы, наверное, сдох…”       Диддибоб жалел, что не может сейчас ни на что опереться – ни на стену, до которой не добрался, ни на стол, от которого слишком далеко отошёл. Волосы Баддибоба, его длинная вьющаяся чёлка, как обычно доведённая гелем для укладки до стояния торчком, щекотали Диддибобу щёку, а от запаха одеколона, смешавшегося с ощущениями от ласок, он уже почти что опьянел – из горла вместо стона начало вырываться урчание, словно бы из человека телеведущий на пару мгновений становился котом. Раньше мурлыкать от удовольствия ему приходилось разве что после особенно сытных и приятных желудку трапез – сейчас же подобную реакцию вызывали чужие руки на его теле, причём руки знакомые и весьма далёкие от тех, что он неоднократно представлял в своих фантазиях. Воистину, живот был и оставался центром его удовольствий – начиная от желудка, который всегда хотелось наполнить после съёмок чем-нибудь вкусным, и заканчивая той сладкой истомой, что зарождалась в самом низу, стоило ему подумать об обнажённых полумеханических химерах, что парили где-то за дырой в окне. Посередине же было всё то, что теперь массировал Баддибоб – и эта часть живота тоже оказалась голодна до наслаждений.       — Всё, хватит уже… С-спасибо… — пробормотал Диддибоб, давясь стонами и путая слова. В голове, груди и особенно в животе было сейчас неистово жарко, перед глазами плыли очертания гостиной – а левая щека горела от близости чужого лица, от горячего дыхания, то и дело обдававшего кожу. Тело само собой вошло в ритм, подстроилось под партнёра, тёрлось об него, будто бы набиваясь на дальнейшие ласки – и это пора было прекращать. Диддибоб боялся даже подумать, насколько раскраснелся и пропотел за время этого странного “массажа”.       — Тебе хоть полегчало? Меньше болит? — голос Баддибоба раздавался прямо над ухом, всё так же полный исключительно тревоги о здоровье близкого друга. В своей бесконечной наивности Баддибоб даже не понял, какие чувства вызвал своим вмешательством в чужую телесность – и от этого Диддибоб краснел лишь сильнее, от кончиков ушей до подбородка.       “Он и не думал ни о чём подобном, это всё я, я, я… И кто после этого извращенец тут, а?!”       — Да, гораздо меньше… Спасибо, выручил, приятель…       Сладкая пытка наконец завершилась – Баддибоб убрал руки, разомкнув их горячий замок, и отошёл, позволив пациенту наконец взглянуть своему “спасителю” в лицо. Дружелюбная мягкая улыбка никуда не ушла с лица Баддибоба – это не была улыбка человека, который только что со знанием дела совершал с телом друга нечто непристойное. Нет, ни капли скрытого мотива не читалось на дне его голубых глаз – лишь желание помогать и быть нужным, безграничное, как мир за пределами студии. Баддибоб был слишком добрым, слишком невинным – и именно в тот момент Диддибоб понял, что никогда не достучится до него со своими переживаниями, слишком сложными и страшными для такого простого и чистого создания. Две половины одного целого, они были воистину несовместимы – а от их прикосновений друг к другу в Диддибобе что-то ломалось, расплетая его нутро на волокна.       — Рад слышать! Я старался, не думал даже, что так хорошо получится… Ты приятный на ощупь, кстати! Как утяжелённое одеяло с дополнительным покрытием для холодной погоды, если его свернуть в несколько слоёв. Идеально для суровых зим! Прости, привычка, ха-ха… У тебя точно всё хорошо? Ты весь красный, температуры не чувствуешь?       — Нет, всё отлично… У тебя талант, ты прям с могилы меня поднял… — Диддибоб постепенно успокаивался, а сердце возвращало себе привычный ритм, но трепет в утробе всё не проходил. Наоборот – он обратился в знакомый тянущий позыв, утолить который можно было лишь одним способом. Диддибоб был в тот момент благодарен всем, кому только мог, за то, что друг в ходе массажа не опускался ниже линии брюк.       — Тогда я рад! Но если вдруг боль усилится, или тебя начнёт тошнить, или ещё что случится…       — Я обязательно тебе сообщу! — заметив, что Баддибоб вновь подошёл опасно близко и рискует разглядеть то, что его нежным глазам видеть не стоит, Диддибоб поспешил отмахнуться от дальнейшей заботы. Целью его сейчас была дверь в коридор – а дальше он планировал проделать тот же путь, по которому ранее сегодня уже отправлял Баддибоба.       — Баддибоб, ты и впрямь хорош в своём деле, я по гроб жизни благодарен буду… Только мне сейчас в уборную нужно будет, хорошо? И я туда надолго, уж прости за подробности… Ты мне очень хорошо своим массажем всё там… Простимулировал…       Соведущий понимающе кивнул, всем своим видом демонстрируя, что стесняться тут нечего: если уж Диддибоб и правда с утра что-то не то съел, то избавиться от засевшего в чреве источника болезни было очень здравой идеей. Под взглядом молчаливого одобрения коллеги Диддибоб проскользнул за дверь клозета и запер её, наконец оставшись в столь вожделенном одиночестве. Ему и впрямь нужно было кое-что исторгнуть из организма – хоть и немного в ином смысле.       — Ах… Вот… Вот чёрт… Чёртов Баддибоб… Придурок… — шипел Диддибоб, кусая губы в кровь, пока рука шарила в расстёгнутых брюках, поудобнее хватаясь за чувствительную напряжённую плоть. Таким твёрдым и изнывающим от переполненности возбуждением и истомой Диддибоб его ещё не помнил, хотя давно уже в тайне от друга экспериментировал с тем, как доставить своему телу неизвестное доселе постыдное удовольствие, о котором даже на их кассетах и в подшивках журналов говорилось лишь вскользь. Мужчины, если верить всей доступной Диддибобу информации, должны были делать это с женщинами, а за их неимением – с самими собой, но разве могло сложиться так, что эту сладостную дрожь, этот трепет предвкушения внизу живота, ему доставил вдруг лечебный массаж, акт взаимопомощи между друзьями?..       — Вот ведь чёрт… В голову одна белиберда лезет… Думай о женщинах, о женщинах, о женщинах… — шептал себе Диддибоб, оживляя в памяти образы летучих бестий по ту сторону окна, но их неизменно перекрывал некто иной: вытянутое лицо с высокими скулами, длинная русая чёлка, рубашка в вертикальную полоску, круглые голубые глаза, жар его рук, запах сосны и мяты, к которому примешивался терпкий пот их обоих… Рука от этих мыслей лишь быстрее проводила по всей длине налитого кровью до боли органа, задевая самую чувствительную точку, и по телу каждый раз проносилась электрическая дрожь, заставляя мысли плыть и уходить из-под контроля логики. Место вменяемого, нормального Диддибоба заняло животное, презревшее законы морали и социума, о котором было осведомлено лишь из текстов и видеозаписей. Оно знало, чего хотело на самом деле – даже если сам Диддибоб предпочитал жить в праздном неведении.       Перед глазами в последний раз мелькнуло лицо Баддибоба, щёку обожгла память о жаре его дыхания, в голове разорвался ослепляющий фейерверк – Диддибоб излился себе в ладонь, прижавшись взмокшей спиной к холодной кафельной стене. Тяжело дыша, слизывая кровь с прокушенной губы, он подождал, пока не уймётся дрожь от сладкого послевкусия – и, когда власть над телом вернулась к нему, включил чистой рукой воду в раковине и тщательно смыл результаты своего деяния. Закончив с этим, он плеснул пригоршню холодной воды себе в лицо, надеясь отрезвиться, и встретился взглядом со своим отражением в зеркале над раковиной – раскрасневшимся, уставшим, с тёмными кругами, глубоко залёгшими под подкрашенными для эфира глазами. Несмотря на затравленный взгляд, губы Диддибоба расплылись в довольной глуповатой улыбке – и он тут же сделал над собой усилие, чтобы убрать эту постыдную лыбу со своего лица. Он хотел в тот момент быть несчастным, разочарованным в себе, сгорающим со стыда за то, что сотворило его тело – так почему же в глубине его нутра пульсировало и пихалось сейчас что-то, подозрительно похожее на удовлетворение… Или даже, возможно, счастье?       — Мне нужно бежать отсюда… Как можно скорее… — прошептал Диддибоб своему отражению, касаясь мокрым лбом холодного стекла, — Пока я окончательно не свихнулся… И не позволил случиться чему-то, о чём мы с Баддибобом оба крепко пожалеем.