Второй шанс

Мост под ногами Вегаса был не твердым, не хрупким – он был соткан из вибраций. Из боли, любви и слез, что Пит отдал за этот шанс. Каждый шаг отзывался эхом в его призрачной сущности, но не приближал к свету в конце туннеля. Напротив. Чем дальше он шел, тем плотнее сжималась вокруг него сама ткань его прошлого. Картины возникали не перед глазами, а внутри. Он не видел их – он переживал заново. И чувствовал. Все. Первым накатило холодное, злое бешенство. Он был тем Вегасом в подвале. Чувствовал тяжесть шокера в руке, липкий от пота пластик. Видел перед собой Питово лицо – сжатое от боли, но упрямое. И тогда он нажал кнопку. И ощутил это сам. Не со стороны. Внутри. Бешеный вихрь тока, рвущий нервы на части, сводящий мышцы в неконтролируемые судороги. Каждый мускул кричал, зубы сжимались до хруста, в ушах – дикий звон и собственный хриплый вопль ярости, смешанный с Питовым стоном. Он пал на колени, задыхаясь, чувствуя запах горелой плоти – своей? Питовой? Неважно. Боль была абсолютной, унизительной, и он знал, что причинил ее. Осознавал это одновременно с неистовым желанием причинить еще больше. Ужас смешался с отвращением к самому себе. Потом пришла ледяная, расчетливая жестокость. Сцена сменилась. Он стоял над Питом, прикованным, изможденным. В его руке был телефон. На экране – фото пожилой женщины. Бабушки Питовой. Он помнил это чувство – холодную власть, сладостное упоение от абсолютного контроля. "Взгляни на нее, Пит. Улыбается. Думает, ее внук служит честно. А если я позвоню? Скажу паре своих людей навестить ее? Просто... поговорить?" Голос его звучал в его же собственной голове, как шипение змеи. И Вегас чувствовал, как в Пите, в самом себе сейчас, сжимается все от леденящего ужаса. Не за себя. За нее. За этого беззащитного старика. Чувство было острым, как нож в животе – страх за другого, используемый как оружие. Вегас застонал в пустоте, содрогаясь от гадливости к той своей беспощадной расчетливости. Затем – гнетущее презрение, превращающее человека в вещь. Он сидел в кресле, а Пит сидел у его ног. На цепи. Как пёс. Вегас-тогда протянул руку, потрепал Питовы волосы с фальшивой нежностью. "Хороший питомец. Сиди смирно. Ты ведь всего лишь игрушка. Чтобы мне не было скучно." И Вегас сейчас чувствовал унижение, льющееся через край. Чувствовал холод металла ошейника на собственной шее, тяжесть цепи, ограничивающей любое движение. Чувствовал, как эти слова – "игрушка", "питомец" – впиваются в душу, отнимая последние остатки достоинства. Это была не физическая боль, а медленное, невыносимое удушение души. Он сглотнул ком в горле, которого не было, чувствуя, как слезы стыда жгут его призрачные щеки. Вспышка ярости от отвержения. Тарелка с едой. Пит, отвернувшийся. Вегас-тогда, уже на взводе от очередного унижения от отца, взорвался. Он схватил Питовы волосы – и Вегас сейчас почувствовал резкую боль в коже головы, дерганье корней. Услышал собственный рык: "Ешь, собака! Когда тебе дают – ешь!" Сила, с которой он вдавил Питово лицо в холодную, липкую пищу, отозвалась в его собственной челюсти. Он почувствовал разбитый нос (свой? Питов?), вкус крови и еды во рту, невозможность вдохнуть. Удушье. Унижение. И дикая, животная ярость того Вегаса, смешанная с бессильным стыдом Вегаса нынешнего. Он вырвался из видения, задыхаясь, вытирая несуществующую кровь и кашу с лица. Адская спираль боли и мести. Ремень. Тяжелый кожаный ремень, снятый с себя. Пит, привязанный. И бешенство, бешенство, бешенство, вымещаемое на полосе голой спины. Каждый удар Вегас-сейчас чувствовал дважды. Как тот, кто наносил – ощущал свист ремня в воздухе, напряжение мышц плеча, глухой хлопок о кожу, дикое удовлетворение от крика боли. И как тот, кто получал – жгучую, рвущую плоть боль после каждого удара, горящие полосы на спине, нечеловеческий вой, вырывающийся из горла, вкус крови от прокушенной губы. Это был садомазохизм души, разорванной пополам. Он корчился на зыбком мосту, чувствуя, как его спину разрывают невидимые кнуты, и плакал от ужаса и раскаяния. Темнота и отчаяние. Руки. Его собственные сильные руки, сжимающие Питово горло. Он видел Питовы глаза – широко открытые, полные ужаса, непонимания, а потом... пустоты, приближающейся. И он чувствовал это! Чувствовал хрупкость гортани под своими пальцами, отчаянные попытки Пита вдохнуть, его слабеющие толчки. Чувствовал собственную ярость, переходящую в панику, когда тело под ним обмякло. И всепоглощающий, ледяной страх – не за Питову жизнь в тот момент, а за то, что он уничтожил свою игрушку, источник вымещения боли. Эгоизм, замешанный на животном ужасе. Вегас сейчас задыхался сам, хватая ртом пустой воздух небытия, чувствуя призрачные пальцы на своей собственной шее. Он понял, как близко был к тому, чтобы стать настоящим убийцей. Не в пылу драки, а хладнокровно, из мелочной злобы. И наконец – пропасть. Стена. Нож. Холод лезвия у Питового горла. И Пит... Пит, который не молил о пощаде. Пит, который сказал: "Убей меня". Глаза Питовы, полные не страха, а бесконечной усталости, боли и... вызова? Принятия? Вегас-тогда рванулся вперед, нож в руке – острое желание доказать свою власть, проткнуть эту оболочку покорности, найти живое, что боится. Но Вегас сейчас чувствовал не только свою ярость. Он чувствовал Питово отчаяние, его готовность умереть, лишь бы прекратить этот кошмар. Чувствовал ледяное прикосновение стали к своей собственной шее, парализующий ужас. А потом – шок, когда Пит сам схватил лезвие. Боль порезанной ладони была его болью. Кровь, хлещущая по пальцам – его кровью. И дикий вопль ужаса Вегаса: "Нет! Не делай этого! Прости! Останься!" – был криком его души, осознавшей, что она теряет не раба, а кого-то. Кого-то, кто уже успел стать важным вопреки всему. Каждая сцена была не воспоминанием, а реинкарнацией. Он проживал ее заново, как жертва и как палач одновременно. Физическая боль была огненной, невыносимой. Но моральная – была хуже. Это было погружение в самое дно своей собственной тьмы, ощущение каждой капли зла, которое он посеял. Каждое унижение, нанесенное Питу, обжигало его собственную душу. Каждый крик боли Пита отзывался эхом в его призрачной груди. Стыд, отвращение к себе, сокрушительное раскаяние – они обрушивались на него волнами после каждого видения, грозя смыть в серую бездну Забвения, которая ждала по краям хрупкого моста. Он шел, спотыкаясь, падая на колени от боли и стыда, поднимаясь снова. Слезы текли по его лицу ручьями, горячими и солеными, смешиваясь с призрачной кровью и потом. Он шел не к свету. Он шел сквозь ад, который сам создал. И единственное, что не давало ему рухнуть и сдаться, – это хрупкий огонек впереди. Образ Питовых глаз в последний момент, перед выстрелами. Глаз, полных любви, а не страха. И мысль: Он заплатил за мой путь. Я должен дойти. Я должен искупить. Это была не надежда на прощение. Это была обязанность. Искра, за которую он цеплялся, пробиваясь сквозь собственный, выстроенный из жестокости и боли, кромешный мрак. Каждый шаг по мосту из Питовых слез стоил ему капли души, но он шел. Потому что назад пути не было. Только вперед. Сквозь боль. К Питу.