Завтра

Словно самое далёкое видение. Вымысел. Прекрасная сказка. Сынмин жмурится, натягивая на себя плед, и утыкается лбом в чужую лихорадочно дрожащую спину. Жар чужого тела обжигает; футболка на спине вымокла насквозь и неприятной влажностью липнет к коже. В голове далёкие картинки, мелькающие чем-то приятным — словно не воспоминания, а сцены из комедийного глупого сериала. Беспомощность — как самый страшный приговор.  В голове так отчётливо и ярко, шутливо, нежно и глупо: — Эй, Чан, а если будет зомби-апокалипсис, и я превращусь в зомби, то ты выстрелишь в меня? Тогда это было смешно. Тогда было забавно показушно морщить нос, услышав чужой ответ. — Выстрелю? Сынмо, нет, конечно. — он тогда правда задумался, пожёвывая губу. Выглядел смешно, раздумывая над, казалось бы, бредовым вопросом. Всегда слишком всерьёз принимающий такие разговоры. — Я бы позволил тебе себя укусить, чтоб мы были зомби вместе. Тогда было уморительно видеть вытянувшееся в удивлении лицо, стоило Сынмину в ответ ухмыльнулся. — Пиздец, Чан. Это так тупо. Я бы к хуям снёс твою голову в ту же секунду, серьёзно. Ты бы не выжил. Ха, снёс. Сынмин ближе жмётся к чужому телу, что уже несколько дней почти обжигает своей температурой. Чана лихорадит день и ночь, круглосуточно; его ебашит как проклятого, но, бодрствуя, он может это хотя бы немного контролировать, пытаться скрыть. Сейчас — нет.  Сейчас Сынмин чувствует его хриплое дыхание, срывающееся на самых верхах; он ощущает дрожь его тела, никак не сдерживаемую, почти пугающую. И жмётся ближе, обхватывая рукой поперёк груди. Хочется вплавиться. А лучше вплавить его в себя. Снести голову? Застрелить? Ха. Как насчёт вслушиваться в его, инфицированного ещё две недели назад, дыхание, и молиться, чтобы обошлось? Сынмин никогда раньше не молился, ведь это глупо и тупо. Но что с ним сейчас? Что должны сделать с человеком, чтобы он начал вспоминать молитвы, которые и не думал вспомнить хоть когда-то за всю свою жизнь? Каким пыткам нужно его подвергнуть, чтоб его смешливое «какое нахуй молиться?» стало тихим утробным ропотом, проговаривающим давно забытые слова? Что есть ад на земле?  Странный ли это зомби-апокалипсис, совсем не похожий на тот, что показывают в фильмах или, быть может, любимый человек, задыхающийся посреди ночи от чего-то, сжирающего его изнутри?  — Всё в порядке. — Сынмин дрожит, чувствуя, как Чан обхватывает его пальцы своими и склоняет голову, чтоб поцеловать костяшки. Под ними — тонкий узкий матрас, на котором не может быть комфортно, не было ни разу за несколько прошедших месяцев; над ними — громада заброшенной многоэтажки, кряхтящая неизвестными звуками. И губы у Чана горячие и сухие, царапающие своей грубостью. Но Сынмину хочется от поглотившей его нежности расплакаться. Он проглатывает спазм, душит позорный всхлип, вжимаясь лбом меж лопаток плотнее. Чан ли горит — или он сам?  — Нихуя не в порядке. Чан молчит, пальцами оглаживая запястье. И внезапно смеётся. — Ну, я пока не зомби — значит в порядке. Хочется его ударить. Хочется завыть, заныть, закричать. Хочется швыряться предметами и сорвать голос. Хочется быть маленьким и капризным — таким, каким никогда не был. Хочется, потому что рациональным быть не выходит. Его рациональность им нихуя ничем не помогла, потому что, оказывается, одной её не хватит. Она не спасёт, когда мир сходит с ума и люди обрастают гниющими язвами. Она не утешит, когда вы, уставшие, пробираетесь через очередной развороченный город. Она не дарует спасение, когда вы увидите чернеющий на бедре порез. Случайность. Глупая оплошность. Раз — вы пробираетесь через самодельные баррикады, уже оставленные людьми; два — вы, сделав привал, таращитесь на рваную ткань; три — делаете вывод, что вирус живёт даже не на живых организмах. Сынмин готов был реветь зверем от отчаяния. Он бы всё отдал, только бы не узнавать это на их собственном опыте. Всё бы сделал, только бы не услышать однажды от Чана простое и прямое, лёгкое, словно не обладающее никаким весом, но всё равно предельно твёрдое: — Задушишь меня во сне? Пистолета ведь нет. Он чудом не послал его нахуй. Молча встал и ушёл, только бы не поругаться прямо там. Что-то там раздумывал, глядя то в небо, словно в поисках хвалёного бога, то себе под ноги — может, ожидая, что земля развернется и не придётся думать над неясным завтрашним днём. Ничего такого не случилось. И спасение почему-то само тоже не пришло. А потом он вернулся, чтоб свернуться котёнком рядом с Чаном, увалившись на его плечо, и молчать. Всё смотрел на костёр, на тлеющие в нём деревяшки, и никак не мог поймать ничего в голове. В ней было пусто впервые за многие годы. — Нахуй ты вспомнил тот разговор? Чан не ответил. Только склонил голову, чтоб положить ему на макушку. Уже тогда безумно горячий, но ещё не трясущийся. Тогда это безумно пугало. Сейчас? Пугает ещё больше, несмотря на всю свою привычность. — Глаза болят? — Сынмин лениво ведёт носом по лопатке вверх и, достигнув плеча, укладывает на него подбородок. Чан молчит, шумно потягивая воздух ртом. Наверное, не хочет расстраивать — потому и не отвечает.  Хорошо, что мрачную улыбку Сынмина не видно. Что может быть красноречивее чужого молчания? К тому же, они оба знают, что лопнувшие капилляры в чужих глазах — никакая не сказка. Есть ли смысл молчать? Есть ли смысл в ответе? — Язв нет? Молчание. Тяжелое, гнетущее, засасывающее. Сынмин почти подрывается, чтобы встряхнуть Чана и заставить говорить, но тот всё же отвечает сам. — Нет. И глаза не болят.  — Ладно. Пугает. До усрачки пугает. Сынмин не уверен, самого ли его бьёт дрожью или это тряска чужого тела. В голове всё ещё пусто, потому что сейчас либо думать о чём-то дельном, либо не думать вообще. Время — их самый страшный враг. — Да ладно, две недели прошло, и всё в порядке.  Чан переворачивается, чтоб оказаться лицом к лицу, и кладёт руки на его щёки. Гладит пальцами, такими горячими, сухими, кожу и жмётся лбом ко лбу. Сынмину до безумия, до пресловутой преследующей их дрожи интересна одна вещь, но он не решится спросить, ведь узнать ответ — словно приблизить неизбежное. Видит ли Чан его в темноте? Различают ли его глаза теперь черты лица так же хорошо, как при свете?  — Пообещаешь мне, что если вдруг… — Не пообещаю. Прекрати спрашивать. Хриплый хмык — не галлюцинация. Сынмин жмурится так, что становится больно. — Тогда ты говорил иначе. Тогда это было шуткой, вымыслом. Тогда этот разговор не встал поперёк горла, так, как встал сейчас — он повторяется каждую ночь. Чан просит, меж слов вкладывает своё «не хочу навредить тебе», но Сынмину оно нахуй не усралось. Какой в этом смысл? Он думает, что навредить — худшее? Хуже, чем, будучи в здравом уме, убить своими руками человека, с которым он разделил всё самое хорошее в своей жизни за последние семь лет? Человека, что задорно улыбался ему и говорил, что они быстро доберутся до мало-мальски приличного поселения и будут в безопасности, когда мир начал сходить с ума? Человека. Не кусок гниющего мяса.  — Сынмо… Мы не знаем, что может случиться. — Да. Поэтому заткнись. Чан вздыхает и, уложив руки на его затылок, вжимает носом в свою грудь. Это было бы почти вызывающе, если б не бьющееся в затылке «что дальше?». Сынмин обхватывает чужое тело руками, пытаясь игнорировать то, как его лихорадит. Его — это Чана или его самого? Пальцы гладят Сынмина по затылку и шее, невинно забираясь под край футболки, чтобы огладить взмокшую кожу. Когда это стало непривычным? Когда это стало ощущаться горечью во рту и ускользающим завтра?  Непонятно, чего хочется больше: огрызнуться, чтоб не тянуло так в своей груди, или боднуться лбом в чужую. — Если ты хочешь меня трахнуть, то это плохая локация. Чан фыркает, но не смеётся. Скользит под ворот всей ладонью, накрывая позвонки. — Хочу запомнить это. Сынмин глотает ком в горле, но он никуда не девается. Его прорывает — влага сама оказывается на щеках, пропитывая и без того мокрую чужую футболку. Он не всхлипывает и не шмыгает, не воет, но это мало чем помогает — ничуть не скрывает его истерики; его трясёт так, словно это он в лихорадке последние полторы недели. Пальцы до треска сжимают ткань на чужих лопатках. — Скажи, что это не прощание. — свой голос словно и не его совсем. Сиплый и слабый, плаксивый, влажный, молящий. Нос — хлюпающая тряпка.  — Скажи. Голос ли сломался — или он сам? — Скажи. — Скажу завтра. Спи. Сынмин воет, не сдерживаясь. Чужая ладонь горячит позвоночник.