Десять зим и ни одной весны

Такого опоясывающего, колючего озноба она не чувствовала с тех пор, как на её глазах убили Соломона Сэллоу. Убили. Нет уж, убил.  «Себастьян убил человека», — заставляла она себя произнести вслух страшную правду. Вместе со спотыкающейся фразой из горячего рта вырвалось сизое облако табачного дыма. Морозный ветер лихо подхватил его и понёс далеко-далеко в небо, скользя по кирпичной стене пригородного отеля. Амелия проводила сигаретную горечь безразличным взглядом и прикрыла веки, в очередной раз борясь с сильнейшим желанием развернуться и уйти прочь. За спиной послышались знакомые тяжёлые шаги, следом на плечи легли до боли родные руки, обтянутые чёрными кожаными перчатками. Амелия неосознанно вдохнула их приятный запах, перемешанный с древесным парфюмом.  «Когда же ты перестанешь им пользоваться?!» — с необъяснимой злостью подумала она и через миг развернулась, натянув слабую вежливую улыбку.  Она старалась не смотреть в каштановые глаза напротив, чуть прикрытые взъерошенными, как и десять лет назад, шоколадными волосами. — Замёрзла? — радостно спросил Себастьян, подхватив Амелию под локоть. Без промедлений повёл в сторону входа, будто они виделись только вчера, а не триста шестьдесят пять дней назад.  Она не ответила, а прикосновение его руки даже через ткань перчатки и её пальто обожгло кожу, захотелось тут же тряхнуть плечами, смахнуть нечто чужеродное, как назойливую Рамору. Ступеньки на третий этаж казались бесчисленными. Сколько раз они оба забирались по ним, как на эшафот? Лучше не вспоминать. Сердце гулко билось в складках тёплого свитера и шерстяного пальто, пока Амелия нарочито медленно стягивала сапоги, разматывала шарф и не отрывала стеклянного взгляда от спины Себастьяна, который, отнюдь, двигался легко, непринуждённо, даже как-то… жизнерадостно? Она ядовито ухмыльнулась, чуть ли не почувствовав желчь у себя на языке — как же нестерпимо хотелось болтнуть что-то колкое, язвительное, такое, чтобы он дар речи потерял от возмущения. Амелия сглотнула разрастающийся, как скверна, ком и сделала глубокий вдох.  «Последний раз. Амелия, это последний раз. Потерпи», — успокаивала она себя в мыслях, стараясь лишний раз не пересечься с Себастьяном взглядом. Глаза, предатели эдакие, всегда сдают тебя с потрохами. — Вино? Виски? — лучезарно улыбаясь, повернулся к ней Себастьян с двумя разными бокалами в руках.  Его вязаный коричневый свитер с высоким горлом и задранными рукавами заставил Амелию застыть в проходе, держась рукой за стену, чтобы попросту не упасть от головокружения.  В носу засвербело, а взгляд побежал, полетел, как Снитч, по всей его фигуре: шея (она знала, как она пахнет), руки (знала, какие они на ощупь), губы (их вкус ни с чем не перепутать), глаза. Чёрт. Посмотрела. Чтоб тебя! — Что-то не так? — тут же напрягся Себастьян. Он-то сходу мог считать даже малейшую перемену в настроении Амелии. Капля пота медленно, вязко стала стекать по его виску. От страха он принялся глупо улыбаться, подёргивая уголками губ.  «Нет, пожалуйста, не начинай никаких разговоров. Давай просто побудем вместе», — мысленно взмолился он, в панике мечась по комнате и изображая бурную деятельность подготовки к романтическому вечеру. — Нет, всё в порядке, — снисходительно пожала плечами Амелия и взяла со стола бокал с красным вином. Отпила немного, причмокивая, и одобрительно кивнула. На другом конце комнаты послышался тяжёлый вздох долгожданного облегчения. «Трус», — раздражённо пронеслось в её голове.  Глоток за глотком, и мысли наконец окутал терпкий густой туман. На губах Амелии появилась расслабленная ухмылка, а в глазах проблёскивало, казалось бы, удовольствие. Себастьян заметно повеселел и даже подумал, что ему и впрямь показалось, что Амелия ведёт себя сегодня несколько странно.  Он улучил момент, когда она наливала себе очередной бокал уже заканчивающегося вина, и подошёл сзади, приобнял за талию, как делал это всегда, уткнулся носом в складку между шеей и плечом, вдохнул лимонный аромат её духов. Амелия же ответила холодно, не как обычно: напряглась, вытянулась, как струна, замерла на месте. — Ты не заболела? — совершенно искренне спросил Себастьян, отстранившись и пытаясь заглянуть ей в лицо. — У тебя что, фетиш на больных? — резанула Амелия в ответ, тут же стыдливо и виновато поджав губы. Не успела она попросить прощения, как лицо Себастьяна уже украсила гримаса растерянности и боли. Обида не умеет долго прятаться в недрах души, её трудно удержать на цепи, как ни старайся — рано или поздно просочится, выльется ядом и затопит всё вокруг. — Что происходит? — Себастьян насупился, отступил, упираясь поясницей в край столешницы.  Амелия не спешила поворачиваться к нему лицом. Её щёки пылали — то ли от вина, то ли от переполняющих эмоций. — Серьёзно? Ты правда не понимаешь? — склонив голову, через время отозвалась она. Как же надоело пытаться достучаться до него, донести хоть что-нибудь из того, что её мучило на протяжении всех этих долгих лет. — Да что, чёрт возьми, произошло за этот год?! — Себастьян хлопнул ладонями по столу, чувствуя, как жар расползается по его уставшему телу. Течёт раскалённым металлом по горлу. — Представляешь, время не останавливается, оно не ждёт год, пока мы встретимся, оно летит! И в наших жизнях происходит много чего, хочешь ты этого или нет! — наконец выпалила Амелия, разворачиваясь всем телом навстречу Себастьяну. Между ними словно кто-то успел вырыть бездонную яму, и никто из них не мог сделать хотя бы шаг навстречу друг другу. — Да о чём ты? — В сознании Себастьяна миллиардами златоглазок проносились догадки: у неё другой? Кто-то умер? Заболел? Она уезжает?  Он пытался поймать хоть бы намёк на правильный ответ на её лице: в мимике, взгляде, линии губ, но встречался лишь с пренебрежением, маской разочарования, что было для него болезненнее всего.  — Я устала делать вид, что всё нормально, — устало выдохнула Амелия и прикрыла глаза.  — Что «всё»? — Всё это! — Она обвела рукой пространство. — Ты не считаешь это бредом? Каким-то дешёвым цирком? — Мы же договорились… — Слова Амелии осколками попали Себастьяну прямо в грудь. Он понял, к чему идёт разговор, и это не могло не пугать его. — Мне пришлось согласиться! — срываясь на крик, ответила Амелия. — Чтобы видеть тебя, быть рядом хотя бы один день в году!  У Себастьяна перехватило дыхание. Вина неподъёмным одеялом пригвоздила его к полу.  — Ты же знаешь, мы не можем… мы пытались… — Пытались? — Амелия от возмущения не знала, куда себя деть. — Пыталась только я, а ты просто говорил: «Мне тяжело, я устал», — передразнила она. Себастьян крепко сжал челюсти, так, что выступили чёткие линии скул.  — Ты и понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти, — начал он, но перед носом возникла её ладонь. — Даже не смей вновь доказывать, что ты самый несчастный на свете.  — Жизнь не ограничивается только работой в Министерстве и собраниями Хранителей, — нарочито спокойно и оттого более хладнокровно продолжил Себастьян. — У людей есть семьи, родные, за которых они переживают, хотя откуда тебе знать?  Подобные слова со времён школы ощущались как нож в спину, особенно из уст Сэллоу, который был ей не просто другом. Никогда не просто другом. — Пошёл ты, — бросила Амелия и смерила его презрительным взглядом.  Себастьяну хотелось одновременно кричать и замолчать навсегда от бессилия. Какого чёрта спустя столько лет она начала этот разговор?  — Что я должен, по-твоему, сделать? — через время спокойно спросил он. Взрослые разговоры ведь всегда ведутся без криков?  — Сейчас — ничего, — отрезала Амелия, буравя взглядом своё отражение в окне. Щёки по-прежнему алели, волосы, собранные в небрежную причёску, совсем спутались и уже не были похожи на что-то цельное. — Ты должен был ТОГДА взять, наконец, себя в руки, а не только лишь ныть!  Говорить такое — больно, а слышать — вдвойне, особенно в первый раз. Амелия раньше никогда не позволяла себе высказать всё то, что копилось в ней, пока она наблюдала, как Себастьян сгорает на её глазах. Как он зарывается с головой в своё горе, как оплакивает сестру в ущерб себе, как буквально роет заранее себе могилу. Она пыталась помочь, поддержать, быть рядом. Но как не потеряться самой в спасении близкого? Как перестать примерять его скорбь на себя?  После долгого мучительного молчания Себастьян наконец заговорил: — Зачем ты согласилась? — начал приближаться он. — Зачем приходила сюда все десять лет? — Встал совсем близко. Его дыхание обжигало ей макушку. — Мне было бы намного легче, если бы ты бросила меня и исчезла. — И ты вновь о себе, — прошептала Амелия. — Тебе было бы легче, проще, свободнее, а мне? Ты вообще когда-нибудь задумывался, каково мне? — Она так сильно сжала руки в кулаки, что на вспотевших ладонях остались красноватые борозды от ногтей.  — Я же хотел тебя отпустить. — В его голосе слышалась столь леденящая холодность, что Амелию пробрала дрожь. И как только у него получается за секунду выбивать из-под её ног почву? — Так было бы лучше для нас обоих. — Какой же ты циничный, подлый, омерзительный! — затараторила она, еле сдерживая жгучие слёзы. Он никогда не скажет, что просто боится принимать помощь, даже когда находится на грани. Он молча вытянул из кармана портсигар и протянул его Амелии. Та так же молча взяла одну сигарету, вставила её в мундштук и с упоением закурила.  Дым обволок хмельную голову, и в коленках она почувствовала приятную дрожь от усталости.  — Я думал, это хорошая идея — встречаться раз в год, чтобы не забывать друг друга. — Это наитупейшая идея, Себастьян, — без промедлений подхватила Амелия. — Не знаю как ты, но я живу весь этот чёртов год, думая лишь о том, сколько осталось до нашей встречи. Это не жизнь, а Азкабан.  — Не было и дня, чтобы я не думал о тебе, — оскорблённо воскликнул Себастьян, затянувшись сигаретой. — А мне-то что от этого? Мы живём не на страницах романа, чтобы довольствоваться чувствами друг друга раз в год и быть счастливыми. Себастьян погрузился в размышления, не замечая, как закуривает одну сигарету за другой.  Когда умерла сестра, весь его мир словно раскололся и потух. Всё, что раньше радовало его, стало совершенно неважным и даже обременяющим: учёба, дружба, любовь. Он думал, что справляется, когда проводил каждые выходные в «Кабаньей голове», напиваясь до беспамятства. Когда прогуливал учёбу, слоняясь по окрестностям и нарываясь на неприятности. Когда гулял с каждой встречной девчонкой, ища, чем бы ещё залатать дырку в сердце. Когда пренебрегал друзьями, потому что они напоминали о погибшей сестре. Они все смотрели на него с жалостью, и это раздражало. Невыносимо было видеть в их глазах отражение собственной боли, поэтому он сбежал. Сбежал туда, где не было ни одного знакомого лица, ни одного знакомого места, но вот пустота осталась. Амелия засыпала его письмами, просила объяснить, позволить помочь, но Себастьяну каждое её слово, написанное торопливым почерком, иглами вонзалось в память, которую он так старательно выжигал алкоголем и мотовством.  Сначала он скучал по сестре. Видел её в каждой прохожей девушке, слышал её смех повсюду, бежал домой, чтобы рассказать ей, как прошёл день, но понимал, что его некому выслушать.  Когда боль утраты поутихла, он наконец осознал, сколько всего потерял: Оминис не умел навязываться так, как делала это Амелия, поэтому в один момент перестал докучать друга письмами, как тот и просил.  Жизнь словно лишилась всяких перспектив, а главное — тепла, которым раньше Себастьян был окружён со всех сторон, даже когда злился, несправедливо обижал друзей и пренебрегал ими.  Он стал скучать по лимонному запаху. По мягкости каштановых волос. По ласковому голосу, что был способен утешить даже в самые тяжёлые моменты. И тогда он предложил Амелии видеться хотя бы раз в год, чтобы не забывать друг друга, но и не рушить свои налаженные жизни тяжёлыми, ужасно разрушающими отношениями. Амелия так тосковала, так мучилась бессонными ночами, утыкаясь заплаканным лицом в подушку, что согласилась без раздумий. На первую встречу она летела, окрылённая, предвкушая сладость его губ, его запах, прикосновения, шёпот. Но с каждым следующим годом дыра в её сердце разрасталась сильнее, а не заживала, как она предполагала изначально. Год проходил на надломе, на мучительном ожидании того самого дня. Это утомляло и разъедало, как кислота.  — Это была чертовски хреновая идея, — подытожила Амелия их общие мысли и потушила сигарету.  Она бы хотела, чтобы Себастьян очнулся, стал переубеждать её, предложил съехаться и жить вместе, а не прятаться от чувств по разные стороны планеты.  Но он молчал. Как всегда выбирал побег, а не вызов, смирение, а не борьбу.  Душа ныла, не хотела признавать, что Себастьян — попросту не тот самый и пора закончить эту историю, которая только и делает, что высасывает силы, как Дементор.  — Мне жаль, — только и смог выдавить из себя Себастьян. Его волю сковал ставший уже родным страх. Страх облажаться, выглядеть глупым, слабым, ненужным.  — А мне плевать, — дрожащим голосом ответила Амелия.  Комната уже погрузилась во тьму. Уличные фонари, припорошённые снегом, слабо освещали лишь небольшое пространство у окна. Было трудно различить очертания Себастьяна, но его запах дурманил голову, заставлял медлить с решением. Наконец что-то маленькое и холодное коснулось руки Себастьяна. Амелия вложила в его ладонь какой-то флакон, а затем отстранилась, чтобы допить из бокала вино.   — Что там? — хрипло спросил Себастьян, на ощупь поняв, что держит какое-то воспоминание. — Узнаешь, — бросила она, приближаясь к выходу. Слёзы душили, и уже не было сил их сдерживать. Первой покидать эту комнату было пыткой. До одури хотелось вернуться, броситься в его объятия и забыть об этом разговоре и вообще обо всём до утра, а там будь что будет.  «Это слабость, Амелия, — твердила она как мантру. — Завтра тебе будет во сто крат хуже, и ты об этом знаешь». Она заставила себя выйти в коридор, спуститься по лестнице и исчезнуть под снежным покрывалом, пока ноги силком не вернули её в капкан. Себастьян не сразу понял, что произошло. Амелия так неожиданно и быстро исчезла, что ему казалось, она вот-вот вернётся, ведь не могла же она просто вот так взять и уйти?  Но прошло десять, двадцать, сорок минут, а её всё не было. Уже и забрезжил рассвет, а Себастьян так и стоял с флаконом в руке, боясь пошевелиться, словно любое движение могло разрушить иллюзию, что она ещё рядом. «Мне срочно нужен омут», — наконец пришёл в себя он и, крепко держа флакон в руке, сбежал по лестнице вниз, едва не сбив с ног подметающую вестибюль хозяйку отеля.  — Омут памяти, — запыхаясь, обратился к ней Себастьян. Женщина, уже привыкшая к двум молодым людям, снимающим одну и ту же комнату раз в год на протяжении вот уже десяти лет, устало посмотрела на Себастьяна, затем опустила взгляд на флакон с воспоминанием и тяжело выдохнула: — Напротив, на почте есть. Себастьян кивнул в знак благодарности и понёсся в снежное утро, позабыв и о пальто, и о своих кожаных перчатках.  Почта уже полчаса как открылась, и зал даже не был пуст: комната с омутом памяти была занята, поэтому пришлось ждать несколько мучительных минут, прежде чем уединиться с заветным флаконом, в котором, Себастьян мог поклясться, было то, что разобьёт ему сердце окончательно.  Он долго не решался посмотреть воспоминание. Переминался с ноги на ногу, прислонялся пылающим лбом к холодной стене, заламывал руки. Кто-то раздражённо постучал в дверь, поторапливая нерешительного посетителя, и Себастьян наконец вылил флакон в омут, чтобы следом окунуться в болезненное воспоминание Амелии. Ванная комната, залитая оранжево-жёлтым свечным светом. Амелия стоит в одной ночнушке, склонившись над раковиной. Рыжий котёнок вьётся у её голых ног. Сначала это вызвало у Себастьяна умиление, пока он не увидел, как по щекам Амелии стекают крупные слёзы. И только заметив, с каким ужасом она держится за низ живота, а рядом разбросаны испачканные салфетки, его полоснул ужас. Себастьян хотел закричать, но что — не знал. Его словно парализовало осознанием, что он ничего не может сделать, чтобы быть рядом с Амелией в тот миг. Далее пространство закружилось, и комната сменилась на ослепительно светлую, изменился даже запах: он стал резким, с привкусом спирта и трав.  Когда глаза привыкли к свету, Себастьян смог различить кушетку в углу и людей, одетых в белые халаты. Это напоминало больничное крыло в Хогвартсе, однако атмосфера тяготила и вызывала тревогу, а не ностальгию. Повернувшись к стене лицом, на кушетке лежала Амелия. Её плечи подрагивали от всхлипов, и Себастьян вмиг растерялся, не понимая, в чём дело. Затем краем глаза он увидел врача, стоящего у раковины с окровавленными щипцами, и всё понял. Ноги подкосились, голова стала раскалываться, как от нескольких ночей без сна. Он вынырнул из омута и упал на пол, прижавшись спиной к отрезвляюще холодной стене. В висках стучало молотом, боль шла от затылка к глазам, будто мозг не справлялся с тем, что увидел.  Он хватал ртом воздух, как рыба, в панике бегая глазами по потолку, стенам, разбитому флакону на полу. В дверь снова постучали, настойчивее. Себастьян вихрем оказался на улице, пытаясь найти опору хотя бы в морозе, в дневном свете, в прохожих, но всё было тщетно. Он кинулся в сторону станции, откуда обычно приезжала Амелия, но там её, конечно же, уже не было.  Было слишком поздно. И это «поздно» наступило не сейчас. Оно наступило ещё очень давно. А может, оно всегда и было?