Принц в белом

Дворец медленно погружался в полумрак — тени растягивались, словно живые, воздух казался густым и неподвижным, словно сам мир задержал дыхание. Запах расплавленного воска от факелов, смешанный с холодным предвестием грозы, что скрывалась за горизонтом, готовая в любой момент разорвать тишину и нарушить хрупкий покой. Дверь в покои принцессы Таисии отворилась бесшумно, и в проёме появился он— принц Тэхен.Свет от факелов играл на его чертах, выхватывая то лёгкую тень под скулой, то мерцание в его глазах. Принцесса сидела у зеркала спиной к нему, но не вздрогнула и не повернулась, а смотрела через зеркало. — Ты опоздал, — проговорила Таиса слабо, — осталась всего одна ночь. Он не ответил сразу, закрыл за собой дверь и подошёл ближе. Его отражение появилось рядом с её — два одинаковых лица в серебряной раме. Он смотрел на сестру, она — на своё отражение. — Мы не можем ждать, — тихо произнёс он. Таис медленно встала. Лёгкая ткань её платья шуршала, словно шелест сухих лепестков. Лицо было бледным и утомлённым, но в глазах — страх, не за себя. — Если отец узнает… если он поймёт, кто отец моего ребёнка… — она запнулась, взгляд метнулся к двери, будто за ней уже стояла королевская стража. — Он не узнает, — отрезал Тэхен. — Никогда. Повисла пауза. В ней — всё: страх, боль, доверие. — Ты ведь понимаешь, что, если они узнают… тебя тоже… — Таис не смогла закончить. Тэхен покачал головой. Его голос стал твёрже: — Я уже всё решил. — Он подошёл к её гардеробу, протянул руку и провёл пальцами по одной из накидок, лёгкой, расшитой жемчугом и лунными нитями. Словно примерял не одежду, а чужую судьбу. — Всё, что нужно, — это немного времени, — добавил он спокойнее. — Одно утро. Пока ты будешь далеко. Она наконец посмотрела на него в упор — как в последний раз. — Прости меня.

***

Дворец утопал в золоте утреннего света, пробивавшегося сквозь витражные окна, окрашивая белоснежные колонны и цветочные гирлянды в багряно-розовый оттенок. Под высоким потолком зазвучал свадебный оркестр — медные трубы и скрипки сливались в мелодию. Двери медленно распахнулись, и появилась невеста. Белое платье, расшитое жемчугом и золотыми нитями, волнами струилось по мраморному полу. Фата, спадающая с её головы, скрывала лицо, оставляя лишь силуэт, тонкий изгиб талии и лёгкость походки. Все взгляды устремились к ней — к принцессе Таис, дочери короля и будущей жене принца из приморских земель. Она поднималась по ступеням к алтарю, и за каждым её шагом тянулось эхо. Жених стоял у алтаря, высокий в расшитом синим камзоле с эмблемой своего рода. Его лицо было почти невозмутимым, но в глазах мелькнула тень удивления, то ли от волнения, то ли от чего-то ещё. Никто — ни он, ни гости — не знал, кто на самом деле прятался под вуалью. Лишь одна фигура, сидящая в тени трона, прищурилась. Священник, облачённый в торжественные бело-золотые одеяния, выступил вперёд, приподнял руки, и его голос наполнил каждый уголок дворца: — Принцесса Таис, дочь Его Величества Короля Айлмара и Её Величества Королевы Селены, согласна ли ты пред ликом Богов и под сенью священных клятв взять в супруги принца Элиара из рода Лирийского, наследника морской державы, дабы скрепить союз двух корон и двух народов? В тот миг всё, что происходило до этого — оркестр, перешёптывания, шелест платьев, дыхание толпы — замерло, будто какая-то неведомая сила пронеслась по рядам и повелела воцариться тишине.Невеста, от которой буквально ослепляло глаза, стояла с опущенной головой. Затем — едва заметный вдох и медленное движение — она шагнула вперёд, будто собираясь произнести долгожданное согласие. Но вместо этого раздалось: — Нет. Одно слово. Холодное, звонкое, отточенное, как лезвие кинжала. Оно разлетелось по дворцу, превратив ожидание в замешательство. Элиар не сразу понял, что произошло: его брови нахмурились, а в глазах, холодных и строгих, впервые мелькнуло нечто человеческое — смятение, растерянность. Он резко повернулся к невесте, желая убедиться, что это не дурная шутка или недоразумение. — Что ты сказала? — прошипел принц Элиар будто сквозь зубы. Но она уже тянулась рукой к фате,тонкая ткань, символ девичества и скромности, сорвалась с головы и упала на белоснежный мраморный пол, словно последний лепесток увядшего цветка — и во дворце воцарилась мёртвая тишина. Когда лицо показалось свету, королева, сидящая на троне, даже не пошевелилась — лишь губы её едва заметно разомкнулись, и сердце ухнуло куда-то в пустоту. Король же, сидевший рядом, с грохотом поднялся с трона, будто обожжённый — щеки налились багровым, руки сжались в кулаки, глаза горели яростью не просто отцовской, а яростью короля, которого публично выставили в дураках. — Что это значит?! — проревел он, срываясь с места, — Таис! Вернись! Крики короля, стража, растерянные возгласы гостей — всё смешалось в шумный водоворот, но Тэхен, не оглядываясь, бежал по главному проходу, а затем метнулся вбок — за пышные драпировки, где ждал заготовленный заранее проход. —Ваше Величество, — произнёс заморских принц, чётко выговаривая каждое слово, — ваш двор дал слово. Мы заключили союз, скреплённый присягой, печатями, долгими переговорами. А теперь — перед всем двором — ваша дочь отказывается?—Он сделал паузу, тяжёлую, угрожающую.— Что это, если не плевок в лицо нашему дому?—Король не ответил. Не сдвинулся. Лишь взгляд его потяжелел.— Решите эту проблему. Быстро. Иначе считайте, что союза больше нет.—Он резко развернулся, шлейф его камзола взметнулся, и он вышел из зала. Без поклонов. Без оглядки. — Поймать ее! — завопил король в ярости. — Найти Таисию! Немедленно! Стража бросилась в рассыпную. Придворные уже столпились, кто-то пытался докричаться до жениха, тот стоял ошеломлённый, с лицом, на котором читалась лишь одна мысль: он стал участником посмешища, которое войдёт в историю. Королева не проронила ни слова. Она медленно поднялась, глядя туда, где только что исчезла её дочь. Тем временем паника усиливалась: в покоях не было Таисии, слуги метались, а на городских улицах среди толпы терялась белая фигура, всё ещё в платье, но уже далеко за пределами королевского храма — в новом и опасном мире, куда больше не вела тропа назад. — Перекройте все ворота! — прогремел король, не оборачиваясь, голос хриплый от ярости. — Поднять гвардию! Объявить тревогу! Капитаны поклонились и сорвались с места, и храм, прежде наполненный благоуханиями и музыкой, превратился в пылающий муравейник: каждый знал, что гнев короля страшнее любой войны. Офицеры бросились исполнять приказ, гонцы вылетели из дверей, разнося весть по дозорным башням, а в небе заплясали сигнальные флажки — словно кровь и молоко, оповещая город: что-то пошло не так. Во дворце, где ещё не остыла вода в лепестковых ваннах и подносы с виноградом остались нетронутыми, служанки метались в состоянии истерики. Кровати не было тронуто, ни платья, ни украшения, приготовленные для брачной ночи, не использовались. Слуга, посланный проверить, не осталась ли принцесса в своих покоях, вернулся бледный, с дрожащими руками: — Её… нет, Ваше Величество… комната пуста… слуги ничего не видели… — Как это пуста?! — сорвался король, сжимая подлокотник трона так сильно, что на пальцах побелели костяшки. — Она что, испарилась?! Королева всё ещё молчала. Она сидела, сжав веер так крепко, что тот потрескался у основания, и глядела в пустоту, не замечая ни слёз испуганных фрейлин, ни возвращающихся капитанов, докладывающих, что ворота перекрыты, но никого похожего на Таисию не нашли. — Что насчёт Тэхёна? — вдруг резко спросил король, словно вспомнив, что тот давно не появлялся. — Его Высочество не выходил из своих покоев с утра, — пробормотал управляющий, неуверенно пряча глаза. — Прикажете привести? Но прежде чем был отдан следующий приказ, один из охранников с северной башни ворвался в тронный зал, тяжело дыша: — Его...Высочество… принц Тэхён… он исчез. — И тогда гнев, копившийся в короле, прорвался. — Они сговорились! Они оба, мои дети! Унизили моё имя, мою кровь, мою страну! Немедленно поднять весь город! Переверните каждый камень, каждый амбар, каждую конюшню! Таисию — живой! Тэхёна… — он не договорил, но в зале повисла тень. Город заполнили всадники с гербом короны на доспехах, обыскали все тракты, перехватили торговцев, перекрыли дороги к реке и морю, рыцари досматривали каждую телегу, поднимали парусники, обыскивали кареты. Но ни Таисии, ни Тэхёна не было. Легенда о том, как в один день исчезли оба наследника, пронеслась по столице быстрее любой гонцовской птицы. Одни шептали о бунте, другие — о проклятии рода, третьи — о великой любви, что толкнула принцессу на побег. Лишь немногие, особенно те, кто заметил отблеск родинки под солнечным лучом, начали догадываться, что в этом спектакле у алтаря кто-то другой занял чужое место. И среди этой хаотичной погони, сломанных планов и королевского бешенства, за пределами шумных улиц и городских стен двое юных беглецов — один в свадебном платье, другая в тайне — исчезали за горизонтом, уводимые надеждой и отчаянием прочь от всего, что некогда звалось домом.

***

Тэхён шёл быстрым, почти беглым шагом, сжимая в пальцах тяжёлое свадебное платье, от которого не успел избавиться. Дыхание сбивалось, а корсет, туго затянутый по настоянию служанки ещё утром, теперь мешал вдохнуть полной грудью и глухо отдавался болью в рёбрах. Он уже почти не чувствовал ног, но сердце гнало вперёд — прочь от дворца, от взглядов, от проклятых обетов, к которым его пытались принудить. На пристани было шумно: кричали матросы, звенели цепи, ветер рвал флаги, и глаза его метались по ряду судов, ища хоть какую-то надежду на побег. Он пытался говорить с капитанами, подходил, умолял, предлагал золото, но те лишь хмуро качали головами, отводя взгляд с брезгливостью. — Баба на борту — к беде, — сказал один, плотный мужчина,не удостоив Тэхёна даже взгляда. — Сгинь, пока не навлекла бурю. Баба… Он сжал кулаки. Всё ещё в платье. Всё ещё в маске роли. Осталось только одно — спрятаться. Он юркнул на судно, не зная, кому оно принадлежит, не интересуясь даже флагом — единственное, что видел, — на палубе было пусто, внизу никого, люк приоткрыт. Он скользнул внутрь, стараясь не шуметь, и спрятался за бочки — может, с ромом, может, с водой — плотно прижавшись к холодному дереву и впервые за сутки позволив себе закрыть глаза, усталость взяла верх, и, несмотря на страх, он заснул. Ночь была чёрной, корабль медленно скользил по глади моря, шум волн был приглушён, ветер тяжело перекатывался по снастям, скрип досок под ногами отдавался в рёбрах, и в этой вязкой, смоляной тишине, нарушаемой лишь пьяными выкриками и дребезгом металла, юный принц, сбежавший от судьбы, прятался там, где в нём никто не видел ни имени, ни крови, ни короны. Он спал в трюме, свернувшись между мешков с гнилой пшеницей, промокшими брезентами и запахом гнили, щёлочи, металла, усталости — спал в тонком ночном платье, белом, почти прозрачном, с прилипшими к телу. Его пепельные волосы, мягкие, густые, спутанные от бега, слипшиеся на затылке, закрывали лицо, а длинные пряди спадали до лопаток, создавая из него призрачную, почти нечеловеческую фигуру.И когда он услышал, как наверху зазвенел голос — грубый, пьяный, — он уже знал, что они нашли. Платье. То самое, в котором он сбежал. То самое, которое он сдёрнул с себя, бросив в пустую бочку.Но спасения здесь не было. Только ветер, качка и голодные мужские голоса, приближающиеся сверху. — Глянь-ка, что я нашёл, — раздался хриплый голос. — Платье? — усмехнулся другой. — Да это ж бабское,да не просто. Бархат, шелк. Точно знатное. — Кто-то сбежал прямо с венца, — раздался третий, и в голосе — похоть, сквозь пьяную насмешку. Тэхён резко открыл глаза. Застыл. Он знал, что речь шла о нём. Он сам затолкал свадебного платья в бочку перед тем, как рухнуть на мешки и уснуть. Он не думал… не знал, что кто-то туда полезет. Не сейчас. Не так. — Пахнет, как… — Кто-то шумно втянул носом воздух. —Мерзость, —раздался в голове голос у принца. Он не успел даже встать. Рука схватила его, как ястреб цепляет птенца: резко, больно, вслепую. Рывок — и он полетел вперёд за руку, через мешки, вверх, под луну, под чужие взгляды, под смех, который больше напоминал вой. —Шлюшка на якоре!—протянул тот кто выдернул его из бочек. Он ударился локтем, зашипел, попытался подняться — но вокруг уже были они. Высокие, грязные, с золотыми зубами, шрамами, пахнущими кожей, кровью и солью. Они не говорили — рычали, гоготали, хрипели, словно стая голодных псов. — Мальчишка… — протянул кто-то. — Или девка с яйцами? — Без разницы, — хохотнул другой, — глянь, как ткань к телу липнет… видно всё. Пальцы потянулись к бедру. Кто-то задел подол сапогом. Кто-то присел на корточки и наклонился, разглядывая лицо. — Нежный, как фарфор, — шепнул кто-то с приторной усмешкой, — интересно, как он будет стонать... — Не смейте, — процедил Тэхён, глядя на них с ненавистью, которая горела ярче страха, — не смейте ко мне прикасаться! —Хватит.— Голос разнёсся по палубе, как удар грома. Всё стихло.Все взгляды устремились к носу корабля, где, опершись на перила, стоял капитан. Он не сразу двинулся. Молчал. Тень от паруса частично скрывала его лицо, но даже издали было ясно — он наблюдает. Одноглазый, высокий, с татуированной до плеча рукой и спутанными морским ветром волосами. Медленно, с ленивой грацией хищника, он повернул голову, и его единственный глаз — чёрный, холодный — прищурился, устави вшись на странное существо посреди его корабля. На девушку. Или... нет? Капитан шагнул вперёд. Каждый пират мгновенно отступил, разрывая круг. Проход открылся — будто сама палуба склонялась перед ним. Он приближался молча, глядя не отрываясь, будто прицеливаясь. Взгляд скользнул по изодранной одежде, по грязным, обнажённым ногам, по прижатым к груди рукам, по влажным от пота и слёз прядям. Но что-то не сходилось. Что-то было не так. Капитан остановился в шаге от пленника. Воздух словно застыл — даже ветер стих, а волны лениво плескались где-то сбоку, будто и они прислушивались к следующему движению. Он наклонил голову набок, словно рассматривая диковинную находку, и вытащил из-за пояса потускневший от соли нож. Клинок сверкнул на солнце, отражая сияние неба и морской глади, но его холодный блеск не мог сравниться с холодом, застывшим в взгляде капитана. Он медленно поднял руку и, не говоря ни слова, кончиком ножа приподнял подбородок Тэхёна, заставляя того посмотреть ему в глаза. Их взгляды встретились — юный принц и морской зверь. Капитан хмыкнул и, не убирая ножа, другой рукой грубо схватил Тэхёна за волосы. В один чёткий, уверенный жест он провёл лезвием, и тёмные, взмокшие пряди упали на палубу. Остриженные, они казались мёртвыми, как змеи, сбросившие кожу. Принц вздрогнул. Его рот чуть приоткрылся, глядя на собственные волосы у ног — на эту потерю, странно болезненную, словно вместе с ними срезали прежнее «я». — Ты, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, опасно спокойным, — слишком красив, чтобы бросить за борт. Не трогать, — бросил он, не повышая голоса. — Он мой,пока не надоест. — Куда его, капитан? — хрипло спросил кто-то. — В мою каюту, — ответил Чонгук. — И снимите с него эту тряпку. Он уже отвернулся, уходя обратно в темноту, но, сделав пару шагов, задержался.Голос прозвучал тихо, почти лениво, но от него стыло внутри: — Если хоть один из вас коснётся его без приказа — я вырежу вам глаза. Каюта была темна и душна, только слабый свет от одинокой керосиновой лампы рисовал на деревянных стенах причудливые тени. За дверью с глухим стуком замкнулась жизнь, где власть принадлежала не словам, а жестам и взглядам. Двое из команды, хмурые и грубые, словно старые волки, схватили Тэхёна за руки, не давая шанса пошевелиться или промолвить хоть слово, и с такой силой, будто он был мешком с добычей, начали срывать с него тонкую ночную рубашку, которая прилипла к коже, словно вторая кожа, и рвалась под их пальцами, раскрывая под собой стройное тело, бледное и уязвимое, с кожей, словно фарфор, и пепельными волосами, спутанными и коротко обрезанными, так что теперь каждое движение его шеи и плеч обнажалось перед жадными взглядами. Глаза Тэхёна — ярко-зеленые, полные гнева и страха — метали искры, но никто не обращал на них внимания. Он был беспомощен, стоял перед суровой реальностью, в которой его не защищала ни корона, ни титул, ни родные. Лишь жестокая сила и холодное безразличие пиратов. Шум шагов на палубе и приглушённые голоса у входа были единственным свидетельством того, что за дверью ещё кто-то есть. Но никого из тех, кто привёл его сюда, уже не было.И лишь тишина заполнила это пространство — тягучая, тяжёлая, как обещание грозы.В самый разгар этого мрака дверь распахнулась, и в проёме показалась фигура — высокая, широкоплечая, с чёрными волосами, с повязкой на левом глазу, с татуировками, вьющимися от шеи до пальцев, словно живые змеи. Его взгляд, чёрный и холодный, мгновенно наполнил комнату силой, заставляя всё дрожать. Это был капитан Чонгук. Он медленно шагнул внутрь, не спеша, и, не говоря ни слова, остановился у порога, обводя взглядом обнажённого принца. Его один-единственный глаз — правый, чёрный как смоль, без дна и без света — изучал принца долго и медленно, словно запоминая каждую деталь: дрожащие плечи, обнажённую грудь, срезанные волосы,тонкую линию подбородка. Тэхён стоял, не двигаясь, но дыхание его сбивалось, словно от удушья — то ли от злости, то ли от унижения. Он знал, что его тело выдало всё, что он хотел бы скрыть. Он знал, что в этой каюте — он никто. И всё же…Его взгляд метнулся вбок — под стулом, в тени, блеснул какой-то металлический отблеск. Что-то — острое. Маленькое. Не меч, не нож, но оружие. Рука, почти по собственной воле, метнулась вниз, схватила предмет — ржавая вилка, старая, тупая, но с одним надломанным зубцом, всё ещё острым, как игла. — Не подходи, — выдохнул он, голос сорвался, но прозвучал. Он выпрямился, подтянув плечи, стиснул зубы, губы поджались в тонкую, злобную линию, а глаза — зелёные, блестящие от слёз, смотрели на капитана с такой смесью страха и ярости, что это было почти красиво.Он дрожал, но держал вилку прямо, как кинжал, направляя её в грудь капитана. — Я…не позволю тебе… думаешь, если ты капитан, то тебе всё дозволено?! — сорвалось с губ, не совсем громко. Чонгук не пошевелился. Только угол его рта чуть дрогнул — не улыбка, нет. Больше похоже на выражение хищного интереса. Он смотрел на юного принца, стоящего перед ним, обнажённого, измождённого, но всё же держащегося — и не отводил взгляда, пока воздух между ними не стал звенеть от напряжения. — Принцесска, — хрипло и тихо заговорил он, как будто выдыхал дым. — Ты даже не представляешь, как красиво ты сейчас выглядишь. Тишина повисла в каюте, тягучая, как смола. Где-то на палубе гремели цепи, раздавался гогот, скрип канатов — но здесь, внутри, было только двое. Юный принц, дрожащий, с ржавой вилкой в руке, и капитан, что стоял в нескольких шагах, как сама смерть в красивом обличье. Чонгук двинулся, медленно, почти лениво. Один шаг, второй, не отводя взгляда, будто Тэхён был не мальчишкой, а зверем в клетке, которого приятно дразнить. Сквозь расстёгнутую рубашку были видны татуировки, обвивающие шею, проникающие под кожу, словно грехи, врезанные в плоть. Лезвие кинжала блеснуло у его бедра — он вытащил его, не спеша, с наслаждением, будто это был не просто клинок, а продолжение его руки. Тэхён отступил на полшага, пятясь к стене, вилка дрожала в пальцах, но он не опускал её. Губы сжаты, глаза — зелёные, как яд, полные слёз, но не просящие пощады. В этом взгляде было всё: и страх, и отчаянное желание не пасть ниже, чем уже пал. — Ты боишься меня, — выдохнул Чонгук, подходя вплотную. Его голос был хриплым, низким. — И правильно делаешь. Он не дал времени отреагировать. Рука его взметнулась — ловко и вырвала вилку из пальцев Тэхёна, будто это был не кинжал, а детская игрушка. Она с глухим звоном отлетела в угол. Вторая рука поднялась, и холодный металл ножа коснулся подбородка юного принца.Чонгук приподнял его лицо лезвием, грубо, как мясник, осматривающий мясо. Не с нежностью , острие оставило бледную дорожку под кожей, чуть царапнув. — Но ты красивый, — прошептал капитан, склонившись ближе. — Чертовски красив... Тэхён не отводил глаз. Даже сейчас, когда каждый мускул его тела кричал от страха, он не дал себе дрогнуть. И в этом был весь он — последний клочок достоинства, голый, побеждённый, но не сломленный.Чонгук усмехнулся. Резко. Беззвучно. Его рука опустилась, но взгляд остался прожигающим. Клинок скользнул вниз — лезвие ещё хранило тепло его кожи, но Чонгук наконец убрал нож. Без спешки. Почти лениво. Он будто наслаждался этой медленной тишиной, как кошка перед прыжком. Один шаг вперёд, и его тень накрыла Тэхёна, загоняя в угол, отрезая пути к бегству.Глаза Чонгука — угольно-чёрные, беспросветные, как сама ночь над океаном — скользнули по телу принца. Медленно, выверенно, не оставляя ни одной детали без внимания. Ключицы, тонкая шея, бледная грудь, живот, бедра, сжимающиеся от холода пальцы — он смотрел не как мужчина на мальчика, не как пират на пленника. Он смотрел как охотник на добычу. И в этом взгляде не было ни капли сострадания.Он усмехнулся — без смеха, одними губами, и прошёлся по нему взглядом снова. Дольше задержался на изумрудных глазах, обрамлённых растрёпанными, чересчур длинными, девчачьими волосами. Его правая, татуированная рука поднялась — и он, без предупреждения, грубо сжал прядь, дернул вниз, заставляя Тэхёна вскинуть подбородок. — Так, — протянул Чонгук, с притворным интересом. — Значит, мне подбросили невесту. Гладенькую, беленькую, с глазами как стекло. — Он чуть склонил голову, проводя большим пальцем по его скуле. — И молчаливую. Он шагнул ближе, так что Тэхён почувствовал его дыхание — пахло ромом, кожей и чем-то тяжёлым, морским, будто этот человек сам вышел из пучины. — А раз был в свадебном платье... — Чонгук снова усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. — Может, нам стоит отметить свадьбу?—Он подался ближе, губы почти у самого ух.— Что скажешь, невеста? Устроим брачную ночь? Прямо здесь, на моём койке? Голос был сухой, опасный, медленный. Не было ясно — шутит ли он.Тэхён сжал губы, подбородок дрожал, по щеке сбежала первая слеза — но он не отвёл взгляда. Даже сейчас,с ножевым холодом под кожей. Чонгук стоял напротив, нависая, как штормовая тень, и взгляд его был тяжёлым, хищным. Он не стал ждать — схватил Тэхёна за подбородок, грубо, с нажимом, заставив поднять взгляд. И в следующую секунду его губы впились в губы принца. Поцелуй был грубым и требовательным.Он не дал ему ни шанса на отступление — одной рукой удерживал за шею, другой скользнули по его голой груди вниз, вдоль живота, оставляя за собой след будто огня. Он прошёл ниже, медленно, нарочито, будто дразня, будто смакуя реакцию. Тэхён выдохнул в поцелуй, тело инстинктивно выгнулось, но через секунду он оттолкнул Чонгука и ударил.Рука принца метнулась вперёд почти вслепую — не было ни силы, ни точного прицела, но звонкая пощёчина всё же рассекла воздух, хлестнула по щеке капитана. Не отвага — отчаяние, злость, страх, унижение — всё смешалось в этом коротком, резком движении. На секунду повисла тишина. Мёртвая. Холодная. Как перед штормом.И Чонгук… зарычал. Мгновение — и его татуированная рука взвилась в воздухе, развернулась тыльной стороной и хлестнула Тэхёна по лицу. Не как мужчина женщину — как пират дерзкого пленника. Удар откинул принца в сторону — он вскрикнул, рухнув на колени, ухватившись за край кровати.Чонгук, не давая ни секунды, схватил его за горло, оторвали от кровати и со всей мощью впечатали в ближайшую стену каюты. Глухой стук, тихий выдох, и тело принца забилось между деревом и рукой капитана. — Тварь, — прошипел Чонгук, прижимаясь ближе, его холодный взгляд теперь горел. — Думаешь, сможешь тут распоряжаться? На моём корабле? Он придвинулся, почти вплотную, левая часть лица скрыта под чёрной повязкой, правая — искривлена злой усмешкой. Кровь прилила к щекам Тэхёна, по губе стекла тонкая струйка — и всё же он не отводил взгляда. Даже сейчас. Даже когда кожа под пальцами Чонгука стала синеть.Он отпустил горло внезапно, и Тэхён рухнул на пол, хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. Но он всё ещё смотрел вверх. Слёзы блестели в его глазах, губы дрожали — но в взгляде не было покорности. Тэхён ещё не успел перевести дыхание, когда сильная рука вновь сомкнули его волосы. Пепельные пряди намотались на пальцы капитана, и в следующий миг его резко дёрнули вверх. Вскипевшая боль отозвалась в шее и в глазах — потемнело. Он вскрикнул, но звук оборвался — Чонгук тащил его, не обращая внимания на крики и то, как босые ноги Тэхёна волочились по полу, задевая всё на пути. — Думаешь, ты здесь кто-то, принцесса? — прохрипел он — На моём корабле ты ничто. Он распахнул дверь своей каюты с грохотом — с такой яростью, что дерево треснуло в петлях — и выволок Тэхёна наружу. Ночь встретила их солёным ветром и гулом волн. Команда обернулась, кто-то захохотал, кто-то замер, но никто не вмешался.Чонгук, не сбавляя хода, потащил его в самый центр палубы — туда, где было открытое место, где не было ни укрытия, ни тени. И там, с холодной усмешкой, как выброшанный трофей, бросил его на доски. Тэхён рухнул тяжело, на колени, почти не удержавшись на руках. Глаза горели от слёз — боли, унижения и бессилия. — Связать к мачте! — рявкнул Чонгук, даже не оборачиваясь к команде. —И пусть все смотрят на его королевское величество.— Он медленно выпрямился, проводя рукой по лицу, где всё ещё горела след от удара Тэхёна.— Не кормить. Не поить. Не давать спать. Пока сам не прикажу. Пусть так проходит первая брачную ночь, у нашей невесты. Раздался смешок где-то сбоку, чей-то одобрительный свист, шаги — и уже чьи-то грубые руки тянулись к принцу, скручивали запястья, обвязывали верёвкой, тянули вверх, к деревянному столбу мачты. Ночь казалась ледяной, но Тэхёну было жарко — от гнева. Он плевал в их лица, дёргался, пока могли двигаться руки, но всё было тщетно. Его привязали — как пса. Он встретил взгляд Чонгука в последний раз, прежде чем капитан отвернулся и ушёл прочь. Он ещё сожжёт этот проклятый корабль. Ночь вползла на палубу вязким холодом. Сначала только ветер — порывистый,тянущий за волосы и рвущий остатки тепла с кожи. Потом — морось, еле ощутимая, но ледяная, как дыхание мёртвой воды. Верёвки натирали запястья, и каждый вдох давался с усилием — грудь поднималась тяжело, дрожа. Тэхён больше не плакал. Глаза пересохли. Он сидел, привязанный к мачте, обнаженный. Он пытался не дрожать, но тело не слушалось. Ветер лизал его кожу, как зверь, высматривающий, где укусить.Где-то за спиной щёлкнула дверь. Кто-то вышел на палубу.Шаги — лёгкие, нерешительные. Совсем не как у остальных. Через мгновение рядом с ним опустились на корточки. — Тсс… не бойся. — Голос был тихий, почти шёпот. — Я не принёс еды,но вот. — На плечи Тэхёна опустился шерстяной плед, грубый, пахнущий солью и табаком. Но тёплый.— Ты замёрз. Тэхён с усилием повернул голову. Парень с мягкими чертами лица, немного младше, с волосами, падающими на лоб, и он ушёл. Осторожно, быстро, как будто боялся, что кто-то заметит. Плед остался — тяжёлый, грубый, но Тэхён был благодарен даже за это. Он не мог укутаться по-настоящему — руки всё ещё были связаны, грудь распахнута, ноги голые, холод пробирал до костей. Но он прижался щекой к тёплой ткани и закрыл глаза.Но ему не дали заснуть. — Вот это да... кто-то тут явно слишком хорошо устроился. Голос сорвался из темноты. Тяжёлый, хриплый, с мерзкой усмешкой.Потом второй голос — гнусный, пьяный: — Ну ни хрена себе, кто разрешил ему плед? — Может, он и жрать теперь будет? Гляди, за ночь сам капитану в койку попросится. Тэхён резко повернул голову, сердце застучало так, будто хотело вырваться из груди. Двое. Один обошёл мачту, второй — встал напротив. Один уже тянулся к пледу, чтобы сорвать его. — Не трогай, — хрипло выдохнул Тэхён. Губы пересохли, но голос был твёрже, чем ожидал. —Я убью, если хоть один из вас... — Убьёт, слышал? — расхохотался тот, что стоял сзади. — Давай, принцесса, покажи, как ты это сделаешь — зубами?— Рука коснулась пледа. — Я сказал: убью, — срываясь на крик, Тэхён резко повёл плечом, пытаясь уйти от прикосновения. И в этот момент... — Убери руки. Или останешься без него. —Голос. Спокойный. Холодный, как лезвие. Намджун.Он стоял, опершись на борт, в полутьме, но глаза его сверкнули, когда он сделал шаг вперёд. — Приказ капитана был ясен. Ни воды, ни сна. Ни одного прикосновения.— Пираты отступили, переглянулись и, бурча, ушли.Намджун подошёл ближе, оглядел Тэхёна: бледный, сквозь плед проступает худое тело, губы сжаты, зелёные глаза — в слезах и ярости.— Скажи спасибо, что ты кому-то интересен, — бросил он, уже разворачиваясь. — Я бы тебя давно за борт кинул.

***

Прошёл месяц с тех пор, как принц оказался на корабле. Месяц, за который дни смешались в одно серое полотно, он перестал считать время — перестал различать, где заканчивается страх и начинается привычка, где ненависть растворяется в жаре, а желание становится острее голода. Днём он выходил на палубу с опущенным взглядом, с щёткой в руках, выполняя грязную работу — драил доски, таскал воду. Ночью он снова оказывался в каюте капитана — в узком, душном пространстве. Там его бросали на постель, или прижимали к стене, или оседлали прямо на полу, сорвав рубашку и оставляя на бледной коже следы зубов, ногтей, горячих, жадных ладоней, от которых всё тело горело и стыдилось собственной дрожи. Его шея была исцарапана и покрыта синюшными засосами, как клеймами, рубцы на спине саднили даже под самой тонкой тканью, и каждый на корабле знал, чьих рук это дело, — знал, какие стоны, крики, всхлипы раздавались за закрытой дверью капитанской каюты, пусть даже никто никогда об этом не говорил. Тэхён сам уже не понимал, когда страх в нём перестал быть страхом, когда первое отвращение сгорело в жаре поцелуев, когда тело стало жаждать того, что разум всё ещё отвергал; ненависть, горькая и колючая, теперь перемешалась с чем-то запретным, с пульсацией внизу живота, с дрожью в пальцах, с влажным ожиданием, что начинало мучить его задолго до наступления темноты. И Чонгук знал это. Он знал по каждому жесту, по заминке дыхания, по тому, как сжимались губы принца, стоило ему приблизиться. Он смотрел на него, как на вещь, что теперь безраздельно принадлежит ему — как на собственность. Палуба пылала, словно раскалённая сковорода, и не было ни тени, ни спасения. Обессиленный Тэхён сидел у самого борта, опустив голову, словно тень от собственного тела была его единственной защитой. Солнце безжалостно жгло кожу, рот пересох, а язык прилип к нёбу.Глухие шаги раздались по деревянным доскам, размеренные и тяжёлые. Перед ним появился Намджун — высокий, мрачный, с прямой спиной и резкими чертами лица, как у человека, который слишком часто видел смерть и слишком мало — пощады. В одной руке он нёс ведро, в другой — щётку, и его глаза смотрели на Тэхёна с тем странным, чуть насмешливым выражением, которое оставляло во рту металлический привкус. Он подошёл вплотную, поднял ведро на уровень плеча, и прежде чем заговорил, ледяная морская вода с глухим плеском обрушилась на Тэхёна, заставив того вскинуться, вжаться спиной в мачту, зажмуриться от внезапного холода — рот его распахнулся в немом крике, а всё тело, дрожащее от истощения, моментально покрылось мурашками, как будто тысяча игл вонзилась в него разом. — Подъём, принц, — произнёс Намджун, и голос его был ровным, низким, почти ленивым, но оттого не менее страшным. —Палуба ждет внимание его величество. Он поставил щётку перед Тэхёном с глухим стуком, почти в насмешку, и на палубе раздался чей-то короткий смех — злой, хриплый, как у пьяного пса. Вода стекала с Тэхёна ручьями, собираясь у его ног, и в этом униженном безмолвии он чувствовал, как умирает не гордость. — Смотри, как ползает, — гнусаво хохотнул один из пиратов, бросая в сторону щёлкающего щёткой Тэхёна мокрую тряпку. Кто-то посмеялся, кто-то сплюнул под ноги. Тэхён молча тер палубу, ссутулившись, словно позвоночник вот-вот хрустнет. Грубая щётка стирала кожу с ладоней, но он не останавливался — страх наказания сильнее боли. Капитан стоял на носу корабля, спиной к происходящему, словно не замечая глухого хохота с кормы. Он смотрел вперёд, туда, где на горизонте вырастал остров — тёмный, как сгусток ночи на дневном небе. Рядом появился Намджун, опершись локтем на перила. Несколько секунд молчал, потом негромко спросил, не поворачивая голову: — Сколько там домов? — Двенадцать... может, и тринадцать, — ответил Чонгук, щурясь в сторону береговой линии. — Тот, что у самой воды, — начнём с него. Подожжём, как сигнал. Остальные загорятся вслед. Намджун провёл пальцем по щеке, словно пытаясь поймать невидимый ветер, меряя, сколько ещё небо выдержит тишину. — А что с теми, кто выше, на склоне? Их нельзя оставлять. — Ветер поднимется, дым накроет всё, — отозвался Чонгук. — Лучше сделать это на закате. Они не поймут, пока будет слишком поздно. Ночь сотрёт все следы. — А если кто-то останется внутри? — бесстрастно спросил Намджун. — Никого не останется, — отрезал капитан. — Мы создадим повод выйти. Паника делает людей глупыми — они сами подойдут ближе, чтобы наблюдать, как горит чужое. Намджун внезапно замялся, бросил взгляд на остров и тихо произнёс: — А дети? Чонгук на мгновение замер, затем, не оборачиваясь, с ледяным спокойствием ответил: — Их унесёт море.— отрезал Чонгук, глядя куда-то в серую линию горизонта. Наступило короткое, вязкое молчание, в котором даже ветер, казалось, прислушивался, не осмеливаясь вмешаться. Намджун перевёл взгляд вниз, на одинокую фигуру юноши, всё ещё стоящего на коленях, с поникшей головой, мокрыми волосами, прилипшими к шее и скуле, и спросил негромко, почти лениво, но с тем опасным оттенком, который не оставлял сомнений — он всё просчитывал: — А что с ним? — он кивнул подбородком в сторону Тэхёна, не отрывая взгляда. — Он ещё нужен тебе? Чонгук не ответил сразу,его пальцы медленно сжались на перилах, глаза сузились — в них отражался отблеск солнца, дымка над водой, и что-то, чему не было имени. Он будто обдумывал не сам вопрос, а последствия ответа. — Пока да, — наконец произнёс он, ровно, почти безжизненно. — Он будет первым, кого они увидят. Намджун усмехнулся — криво, безрадостно, будто в горле у него застрял пепел. — И если он решит бежать? — Он не решится, — спокойно сказал Чонгук. — А если решит — ноги у него всё равно подкосятся от страха раньше, чем он дойдёт до воды.— Он оттолкнулся от перил, делая шаг назад, как будто разговор исчерпал себя, но затем добавил, не оборачиваясь. — А когда он нам больше не понадобится — море заберёт и его. Ночь села на море тяжело, будто соткана из мокрого бархата и пепельного дыма. Волны дышали в темноте, лениво, как зверь, уставший ждать. На якоре дрожал корабль, его паруса тихо шелестели на ветру, будто шептались о чём-то. Ни крика, ни песни — весь экипаж погрузился в молчание. Всё вокруг будто затаило дыхание.Четыре шлюпки одна за другой спустились на воду. Вёсла входили в море бесшумно, точно плывущие в ночи тени. Тэхён сидел в одной из них, зажатый между двумя мужчинами. Под ногами качалось оружие, в носу жгло от дешёвого факельного масла. Он не знал, куда его везут и зачем. — Куда… мы… — выдохнул он, хрипло, почти шёпотом, но всё равно слишком громко для той мёртвой тишины, что окутывала лодку. В тот же миг рядом с ним дрогнула фигура. Чонгук резко повернулся, и прежде чем Тэхён успел отшатнуться, грубая ладонь сомкнулась на его лице. Большой палец упёрся в щеку, другой рукой капитан прижал его за затылок. Молча,без угроз,его лицо было близко,опасно близко. Из-под повязки тянулась темнота, вторая половина — холодна, как сам шторм. Его губы едва шевелились, но голос хлестнул по коже: — Ни звука, принцесска Тэхен замер, глядя в его лицо — татуировки, чёрные линии, как ядовитые корни, сползали с шеи под ворот. От него пахло порохом и солью, и в его глазах не было ничего — ни жалости, ни злобы. Только чёткая цель.Чонгук отпустил его резко, словно куклу, и откинулся обратно, будто ничего не произошло. Плыли долго. Остров приближался медленно, очертания вырастали из тумана — низкие дома, скалы, полоска песка и пара безжизненных деревьев. Ни огней. Ни движений. Только ночь.Когда лодка приблизилась к берегу, Намджун, что сидел рядом, наклонился к Тэхёну и произнёс негромко, вплотную к уху: — Слушай внимательно, принц. — Его голос был низким, хриплым. — Ты войдёшь первым, мы не станем тебя держать,дадим тебе свободу. Ты закричишь или упадёшь, попросишь помощи. Сделай так, чтобы они вышли. Все. Тэхён смотрел на него, не веря. — Если не послушаешься — ты сгоришь вместе с ними, — добавил Чонгук, всё тем же спокойным тоном. — И это будет даже проще. — Почему… — выдохнул он, — почему я?.. — Потому что ты красивый,чужой. —Он сделал паузу , а потом — сухо, с холодной усмешкой добавил. — А ещё потому, что ты — лишний. Шлюпка ударилась о берег. Песок заскрипел под килем. Мужчины встали, вытягивая мечи и топоры. Тэхён остался сидеть, не двигаясь.И вдруг понял: он больше не пленник. Он — приманка. И если он сделает хоть шаг в сторону — его не остановят. Потому что теперь он — начало огня. — Ты идёшь первым, — прошипел Намджун,сидевший справа от него, не глядя. — Притворяешься раненым, падаешь, кричишь, стонешь. Вариантов много. Твоя задача — вывести людей из домов,остальное не твоё дело. Тэхён сглотнул, не в силах сразу понять, шутка это или нет. Но по их выражению лиц понял , что нет. Никто не собирался улыбаться. Никто не говорил если получится,всё было уже решено. Он оглянулся,на корме лодки сидел Чонгук, в тени ,гго глаз был полуприкрыт, будто ему было скучно. Но Тэхен чувствовал этот взгляд — внимательный, настороженный, пронизывающий. Внутри всё переворачивалось — страх, отвращение, злость. Он поднялся медленно, ноги подгибались,песок холодный под босыми ступнями, в груди что-то сжалось — нет, он не может. Он сделал несколько шагов, потом остановился. Напряжение внутри копилось, как перед взрывом. Он обернулся ,дышал тяжело и резко. — Они ничего мне не сделали, — бросил он громко, хрипло, — я не буду...—Он не успел договорить. Как тень, как удар ветра, Чонгук был уже рядом. Он схватил его за волосы, резко дёрнул назад, и Тэхён, не удержавшись, упал на колени. Лезвие ножа тут же коснулось его шеи, прохладное, тонкое — не чтобы порезать, но чтобы напомнить. — Ты не понял, — прошептал капитан медленно, сдержанно, так, что каждое слово вонзалось, как заноза. — Это не просьба , а приказ.—Он держал его за волосы, чуть наклонив голову, будто в насмешке.— Если ты испортишь всё, я убью тебя ,прямо на глазах у тех, кого пытаешься спасти. Я заставлю их смотреть. И в следующую секунду Чонгук оттолкнул его, как пустую куклу, и выпрямился. Его лицо снова стало пустым, как и море. Тэхён остался на коленях, задыхаясь, с бьющимся сердцем. Губы дрожали, но он сжал кулаки. Он знал, что проиграл Медленно встав с колен ,он приближался к первому дому, и с каждым шагом чувствовал, что за его спиной смотрят,что мечи,щепки и масло уже готовы. Деревянные ступени скрипели под ногами, когда Тэхён подошёл к дому — приземистому, с плоской крышей и зарешеченными окнами. Воздух был наполнен терпким запахом дыма от ближайших факелов, и в этой глуши любой шорох отдавался эхом. Где-то за спиной шелестела трава — тихие шаги, крадущиеся тени. Он знал — они наблюдают. Ждут сигнала. Готовы ворваться. Он поднял руку, постучал один раз, затем снова.Тишина, будто бы почувствовав беды.Он уже хотел отступить, но щеколда клацнула, и дверь медленно отворилась.Дверь поддалась с еле слышным скрипом, мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и тяжёлым взглядом, поднял голову. Он сразу понял — пришли не с миром. Тэхён, дрожа, раскрыл рот, язык будто прилип к нёбу, но он всё же сумел выдавить: — Бегите...—Его голос был тихим, почти не слышным. В следующее мгновение его резко дёрнули назад — чьи-то железные руки сомкнулись на его плече, словно клещи, вырвали из дверного проёма и швырнули в сторону.Выдох сорвался с его губ, когда спина со всего размаху ударилась о деревянную стену. Мир закружился, дыхание перехватило, и он скатился вниз , голова раскалывалась от резкой боли.А в следующий момент в дом ворвались пираты.Не как люди — как животные, как огонь в сухой лес. Сквозь затуманенное зрение Тэхён видел, как один из них вонзает мечь в грудь старика,тот не вскрикнул — только пошатнулся, издав глухой, почти удивлённый звук, как будто пытался понять, за что и почему. Женщина с ребёнком закричала. Пират с рыжей бородой схватил её за волосы, потащил прочь, не обращая внимания на то, как она царапалась, извивалась, как её крик превращался в вой. Маленькая девочка упала на пол, закатившись под скамью. Её крошечные руки тянулись к матери, глаза — полные ужаса.Тэхён пошатнулся, хотел подняться,но прежде чем он успел, кто-то опустился рядом. Чонгук.Он был в тени, лицо его едва освещалось мерцанием огня — у кого-то из пиратов в руке была масляная лампа. Тени плясали по его скулам, по татуировкам на шее, по чёрному взгляду. — Ты испортил всё, — тихо сказал он. А затем резко ударил,ладонь, твёрдая, как доска, хлестнула по лицу Тэхёна — с такой силой, что тот отлетел в сторону, ударившись виском об пол.Мир задрожал, покрылся звоном, глаза наполнились слезами от боли. Во рту — вкус крови,щека горела. Он не мог пошевелиться — только лежал, уткнувшись лицом в пыльный пол. — Ты не герой, — произнёс Чонгук, присев рядом, грубо схватив его за челюсть, заставляя посмотреть на себя. — Если ещё раз вздумаешь открыть рот без приказа — я вырву тебе язык. В далеке всё ещё слышались крики, треск дерева,плачь. Ночь, как глухая гробовая плита, накрывала остров сверху — медленно, окончательно.В боком, вдохнул пыль, горячую и липкую. Он видел, как кровь растекается по полу, впитываясь в дерево, как будто сам дом пил её жадно. Он не двигался,Смотрел и ненавидел себя , их и больше всего — его Чонгука, что стоит с лицом, на котором не было ни малейшего следа сожаления. Огонь распространялся быстро, языки пламени перепрыгивали с крыши на крышу, скручивали деревянные балки, прогрызались внутрь, сжигая всё живое. Над островом поднялось багровое зарево, окрасившее небо кровью и дымом, сквозь который уже не было видно ни звёзд, ни луны — лишь тяжёлое, тёмное полотно хаоса и боли. Крики, сначала отдельные и испуганные, теперь сливались в один неразличимый хор — мужские, женские, детские, срывающиеся на визг или хрип, они висели в воздухе, будто сама ночь кричала вместе с ними. Пираты уходили, как стая, уверенные, что всё уже сделано, и ничего живого не останется. Шлюпки вновь заполнялись силуэтами. Кто-то волок пленницу, кто-то — мешки с провизией и оружием. Капитан был где-то впереди, в тени, уже не интересуясь происходящим: всё шло по плану. Тэхён бежал.В голове всё ещё звенело от удара, щеку жгло, дыхание сбивалось, но тело двигалось, будто само, вырываясь из оков, из образа покорного принцессы. Он петлял по пылающим улочкам, как в бреду, обгоняя падающие балки, перепрыгивая через тела, отбрасывая с лица золу и слёзы. И вдруг сквозь грохот, треск огня и стоны — тонкий, надрывный плач. Детский. Пронзительный, одиночный, почти невозможный в этом аду, как если бы сама жизнь сопротивлялась сгоранию. Он остановился, резко обернулся, и увидел: один из домов уже почти полностью охвачен пламенем, крыша дымилась и с грохотом обрушивалась, но изнутри, из чёрного проёма, доносился этот зов.Не думая, он бросился внутрь. Огонь вылизывал стены, пол трещал под ногами, воздух был густым, насыщенным копотью, почти не оставляющим места для вдоха. Он прижал рукав к лицу и рванулся в глубь дома, почти на ощупь, сквозь дым и жар, пока не увидел — ребёнка. Совсем маленький. Мальчик, сидящий у стены, закрывший лицо руками, весь в пепле и пыли, словно сам стал частью этого мёртвого, осыпающегося места. — Эй! — сипло выкрикнул Тэхён и кинулся к нему. — Сюда! Он подхватил мальчика, прижал к себе, пытаясь прикрыть от жара. Тот дрожал, не издавая ни звука, только слёзы текли по грязным щекам.Когда Тэхён повернулся к выходу, потолок над ним застонал, будто дом не хотел отпускать ни его, ни ребёнка. Одна из балок, охваченная огнём, рухнула вниз, и он инстинктивно закрыл собой мальчика, чувствуя, как обжигающее тепло пронзает кожу. Огонь лизнул его руку, боль была острая, дикая, всепоглощающая — он закричал, не сдержавшись, но не остановился.С силой, собрав последние силы, он выбрался наружу — пошатываясь, полуслепой, с рыданиями на губах и мальчиком в руках, весь в саже, с испепелённой рукой, с обожжёнными волосами, но живой. И только тогда он понял: он всё ещё не часть их.Он не был пиратом, не был зверем. Он был просто мальчишкой, который не смог пройти мимо чужого плача.И, может быть, этого было достаточно, чтобы остаться собой. Пламя взвивалось до самой кровли, пожирая дом за домом. Посёлок кричал — и не голосами людей, а самим воздухом, насыщенным болью, смертью и страхом. Чонгук обернулся на звук. Он знал, черт возьми, знал, куда направился этот безрассудный мальчишка. — Тэхён! — рявкнул он, прорезая голосом гул огня. Капитан рванулся к охваченному пламенем дому, сердце застучало в висках. В каждом шаге было бешенство — не страх даже, нет, а ярость, ледяная и чёткая, как удар клинка. Намджун что-то выкрикнул сзади, пытаясь перекричать ветер и хаос, но Чонгук не слушал. Он смотрел на горящий дом, будто в нём сейчас решалось больше, чем судьба одного мальчишки. Его челюсть сжалась, вены вздулись на шее. Это был не план. Это было предательство. Это был срыв. Это был риск. И тут — перед ним, прямо из огня, в клубах дыма и искр, покачиваясь, вышел он. Тэхён. Глаза его были затуманены, кашель сотрясал всё тело, и он едва держался на ногах. Рубашка обгорела по краям, волосы липли ко лбу, руки дрожали, и в одной из них он прижимал к груди свёрток. Нет — не просто свёрток. Ребёнка. Плач, пронзительный, чистый, как удар по натянутой струне, слился с сиплым, надрывным кашлем Тэхёна. Он сделал шаг, второй… и рухнул на колени прямо перед Чонгуком, не выпуская мальчика из рук. Пираты смотрели молча. Кто-то тихо выругался, кто-то отвернулся. Один из них даже сделал шаг к Тэхёну, но Чонгук поднял руку, зарычав: — Не трогать. — ИДИОТ! — Чонгук склонился над ним, хватая его за плечи, встряхивая, будто пытаясь выдрать из него остатки жизни, — Ты, грёбаный, долбаный... ты что творишь, ты, мать твою, совсем с ума сошёл?! Он видел ожог на руке, красную вспухшую кожу, и сердце его дернулось от злой, безысходной боли. — В этот дом?! В ЭТОТ ДОМ?! Ты хоть знаешь, что ты… — он осёкся, глядя в глаза, полные дыма, боли, упрямства и какой-то проклятой тишины, от которой хотелось орать. Чонгук выдохнул, коротко, с надсадом, и без слов подхватил Тэхёна на руки. Тот слабо сопротивлялся, всё ещё кашляя, не отпуская ребёнка. — Тише, — бросил Чонгук сквозь зубы, — держи крепко. Если уронишь — я тебе кости переломаю. Он стоял так ещё миг — потом вдруг, без предупреждения, опустился на корточки, закинул одну руку под колени Тэхёна, вторую — за спину, и без особого усилия поднял их обоих — мальчика с ребёнком на руках. Шлюпка ударилась о корпус корабля с глухим стуком, от которого по воде разошлись круги. Кто-то сверху бросил канат, кто-то подал руку, но всё происходило будто в тишине — без привычных выкриков, без смеха, без пьяных насмешек. Пламя на острове ещё догорало где-то за спиной, отбрасывая отсветы на воду, будто само небо горело в отражении. Чонгук первым поднялся на палубу, бросив лишь короткий взгляд через плечо. Его лицо было каменным, тень от повязки на глазу делала взгляд ещё мрачнее. Он не обернулся, даже когда услышал, как позади него, всхлипывая, кашляя, тяжело ступая, забрался Тэхён. Чонгук, даже не остановившись, только на ходу бросил, голос был отрывистый, хриплый, будто в нём застряло пламя: — Поднять якорь, все — по местам. Отплываем немедленно, мы держим курс на восток. Пальцы сжались на рукояти ножа, взгляд — на штурвал, но мысли были не здесь, не на море, не на команде. Один шаг, второй — и он резко остановился, обернулся, выхватил взглядом Тэхёна, всё ещё стоящего с мальчиком на руках у края палубы. — Ты идёшь со мной.В каюта,сейчас же, — приказал Чонгук сквозь зубы, не глядя на остальных. Он подошёл быстро, не оставив времени на протест, и схватил его под локоть — не грубо, но властно, с той силой, которая не требует слов. Мальчик тихо прижался к груди Тэхёна, уже не плакал, только жался, как щенок, к чьему-то теплу. Команда расступалась перед ними, как перед чумными. Кто-то только ухмыльнулся, кто-то сплюнул в сторону. Но никто не сказал вслух то, что думали. Всё было видно по глазам.Тэхён шёл, едва переставляя ноги, не глядя ни на кого. Лишь на ребёнка и в спину капитана. Каюта Чонгука встретила их темнотой и тишиной. Воздух был тёплый, пропитанный солью, кожей и чем-то металлическим, будто запах крови тут не исчезал никогда. Старый фонарь на столе горел тускло, бросая колеблющиеся тени по стенам. Всё здесь дышало властью — безмолвной, тяжёлой, подавляющей. Чонгук молча распахнул дверь, пропуская Тэхёна вперёд, но тот медлил, будто не был уверен, можно ли. В конце концов вошёл, и лишь когда за ним закрылась дверь, позволил себе медленно опуститься на край койки, всё ещё держа ребёнка, теперь уже дышащего спокойно. — Положи его, — коротко бросил капитан. — Он боится, — прошептал. — Только заснул… — Он всего лишь ребёнок. Ему всё равно, на чьей груди спать, — процедил Чонгук. Он прошёл вперёд и сам осторожно взял мальчика из его рук. Тот тихо хныкнул, но не проснулся, лишь потерял пальцами край рубашки и прильнул к подушке, как будто искал ту же теплоту. Наступила тишина. Только глухое потрескивание фонаря, да тяжёлое дыхание Тэхёна, всё ещё рваное, как будто лёгкие не могли до конца очиститься от дыма. Мальчик спал, свернувшись калачиком на широкой койке, покрытой тёмным шерстяным пледом. Тэхен краем глаза наблюдал за Чонгуком — тот сидел на краю стола, спиной к двери, молча, с выпрямленной спиной и взглядом, уставившимся в пол.Тэхёну было не по себе. Этот холодный, застывший Чонгук пугал сильнее, чем тот, что кричал, срывая голос, или в гневе хватал за горло. Потому что сейчас он был — пустой. И в этой пустоте было что-то мрачное, сломанное. — Ты будешь так молчать? — наконец спросил Тэхён, сев напротив, осторожно, чтобы не потревожить мальчика. Чонгук не ответил. Даже не шелохнулся. Только пальцы на краю стола чуть сжались, костяшки побелели. — Ты хотя бы смотри на меня, — Тэхён говорил спокойно, но в голосе уже слышался надрыв. Тишина. Тэхён встал, подошёл ближе. Он знал, что рискует. Он знал — Чонгук в таком состоянии, когда достаточно одного слова, чтобы всё полетело к чертям. Но и молчание больше невыносимо. — Ты злишься? За то, что я пошёл туда? За то, что не дождался? Чонгук наконец поднял глаза. Они были тёмные, как штормовое море, и в них не было ни капли упрёка — только боль. — Я злюсь, — выдохнул он хрипло. — Потому что пока я стоял по колено в воде, смотря, как ты исчезаешь в огне, я понял одну вещь.—Он резко поднялся и подошёл к Тэхёну так близко, что тому пришлось отступить на полшага назад. — Я понял, что если бы ты не вышел… если бы ты остался там… я бы сжёг весь этот остров. Каждый дом, каждую травинку, всех, кто стоял у меня на пути. Я бы утопил корабль. Убил бы любого. Всех. Только чтобы забыть, каково это — остаться без тебя. Тэхён застыл, не отрывая взгляда. Его губы дрогнули — он хотел что-то сказать, но не смог. Только сдавленно выдохнул. — Вот почему я молчал, — продолжил Чонгук, медленно поднимая руку, — потому что не знал, как сдержать то, что рвётся наружу.—Он коснулся пальцами подбородка Тэхёна и поднял его лицо вверх.— Смотри на меня, принц. Не на него,не на этого ребёнка. На меня. Тэхён, сжав зубы, кивнул. Его взгляд, растерянный, усталый, но по-прежнему горящий, скользнул в глаза капитану.Чонгук медлил — всего пару секунд. А потом рывком притянул его к себе и поцеловал. Слишком резко, слишком жадно. Не как утешение. Как злость, как отчаяние, как желание доказать — он жив. Он рядом. И не позволит больше огню забрать то, что стал бояться потерять.За их спинами мальчик всхлипнул, просыпаясь. Тэхён вздрогнул, когда губы Чонгука оторвались от его собственных — слишком быстро. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, в глазах одного — ещё не угасший жар, в глазах другого — бесконечное, глубокое непонимание, в котором всё же тлела искра чего-то нового, тревожного, опасного. Затем Чонгук выдохнул — негромко, словно что-то принял для себя — и, не говоря ни слова, подхватил принца на руки. Тот не сопротивлялся: он был слишком измотан, чтобы спорить, слишком ошеломлён, чтобы искать смыслы. Его обожжённая рука, пепел в волосах, кровь под ногтями — казалось невесомым, как у того ребёнка, которого он вынес из огня.Чонгук нёс его легко, без рывков, будто делал это не в первый раз. Ветер за окном тянулся к парусам, качка убаюкивала корабль, как гигантская чёрная колыбель. Мимо прошёл матрос, бросил взгляд в каюту, но, заметив выражение лица капитана, быстро отвернулся. Сейчас это было не для чужих глаз.Кровать уже была занята — ребёнок снова заснул неспокойным сном, свернувшись в комок и изредка всхлипывая во сне, будто плакал даже там, в своих тяжёлых снах. Поэтому Чонгук подошёл к своему столу: отодвинул карту, глиняную чашу с водой, нож и несколько скомканных записей, потом медленно опустил Тэхёна на поверхность, обитую тёмной кожей. Принц сел, ссутулившись, прикрывая ладонью ожог, и опустил взгляд в пол. Волосы падали на лицо, кожа на щеке до сих пор хранила тепло чужой ладони. Воздух между ними был густым, вязким — словно в каюте всё ещё витал дым, пусть и незримый.Чонгук наклонился, опершись рукой о стол рядом с Тэхёном. Их лица снова оказались близко, но теперь не было страсти — только усталость, тяжесть и нечто невыносимо личное. — Идиот, — хрипло выдохнул капитан. — Ты бы погиб там. Он не ждал ответа. Просто смотрел, как тень дрожит под глазами принца, как губы слегка приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но не решался. Затем Чонгук отвёл взгляд, выпрямился и отошёл к полке, чтобы достать бинт и мазь — движения упрямые, сдержанные, но в них было больше заботы, чем он когда-либо позволял себе.Чонгук вернулся с бинтами и банкой мази в одной руке, другой мягко, но твёрдо взял ладонь Тэхёна. Тот вздрогнул от прикосновения — не столько из-за боли, сколько от неожиданности, от того, с какой осторожностью капитан держал его руку, будто она была чем-то хрупким. Чем-то важным. — Это обожжено, но кожа цела, — хрипло сказал Чонгук, скорее себе, чем ему. — Повезло. Он аккуратно размазал мазь по красной, вздувшейся коже. Она зашипела, впитываясь, а Тэхён еле слышно втянул воздух сквозь зубы. Чонгук поднял на него взгляд, резкий и короткий, будто хотел убедиться, что тот не делает из этого трагедии. Но в следующую секунду снова опустил глаза, завязывая бинт крепко, надёжно. — Терпи, принц, — прошептал он почти ласково. — Ты сам выбрал — гореть. — Обычно ты зовёшь меня иначе.— буркнул Тэхён с натянутой улыбкой. Терпи, принц, — прошептал Чонгук почти ласково, при этом взгляд его был холоден и сосредоточен на ране. — Ты сам выбрал — гореть. Тэхён фыркнул, и на губах его играла натянутая улыбка: — Обычно ты зовёшь меня иначе. Чонгук поднял на него взгляд — острый и чуть ироничный. — Принцесска. Когда перевязка была закончена, Чонгук провёл большим пальцем по узлу, убеждаясь, что тот крепко держится, и задержался чуть дольше, чем следовало. Потом резко убрал руки и отступил на шаг. — Отдохни, — сказал капитан, не оборачиваясь.—Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. В каюте снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом дерева, дыханием спящего ребёнка… и тем, как Тэхён смотрел на бинт на своей руке — туда, где ещё недавно была чужая ладонь. Чонгук всё это время стоял чуть поодаль, у штурвала, наблюдая за ними — за смехом, спорами команды. Утро медленно разливалось по палубе, когда Тэхён проснулся, привычно подняв глаза к кровати, но не обнаружил на ней мальчика — словно тот исчез, растворившись в тишине каюты, что заставило принца мгновенно вскочить и вырваться наружу, где холодный утренний ветер резко ударил в лицо, заставляя поморщиться и щуриться от резкой свежести, а пепельные волосы, развеваемые ветром, словно оживали в этом лёгком хаосе. Он огляделся и заметил, что мальчик стоит рядом с Чонгуком у носа корабля, который, крепко держа малыша на руках, что-то тихо шептал, их фигуры казались единым целым на фоне безбрежного моря, а голос капитана сливался с шумом волн и прохладным дыханием ветра — слова были неразборчивы, и Тэхён стоял, наблюдая за этой сценой, ощущая в груди едва уловимое напряжение и одновременно тёплое спокойствие. Тэхён медленно приблизился к Чонгуку и мальчику, чувствуя, как сердце будто подскакивает в груди от неожиданной нежности и лёгкой тревоги, а когда капитан услышал шаги, он плавно повернулся, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на тихое удивление, — малыш же, заметив Тэхёна, протянул к нему маленькие ручки, словно ища защиту и тепло, и принц без колебаний взял ребёнка на руки, чувствуя его лёгкий, но такой живой вес. Он шагнул ближе, и, как только его ботинки скрипнули по доскам, все обернулись. — Его зовут Арим, — сказал Чонгук тихо, но так, что слышал каждый. — Это древнее имя моряков. Оно означает тот, кто несёт свет сквозь бурю. — Арим… Значит, он останется с нами? Чонгук коротко кивнул, не спуская глаз с мальчика.

***

Год прошёл быстро — и будто незаметно. Они не считали дни: лишь рассветы над океаном, шторма, которых пережили, и моменты, когда пальцы касались друг друга в темноте. Всё остальное терялось в солёном ветре, в запахе древесины палубы и смехе Ари́ма, который уже уверенно бегал по кораблю, поднимая шум, как настоящий юнга. Он рос рядом с ними. Каждый день был полон новых слов, новых шагов, новых привычек. Иногда Чонгук ловил себя на том, что следит за ним дольше, чем нужно — с подозрением, как будто мальчик забирает у него что-то большее, чем просто внимание Тэхёна. Он не говорил об этом вслух, но чувствовал — ревность, глубокую, тягучую, словно тень, что кралась за его спиной. Они спали вместе. Всегда. Чонгук не отпускал его ни на ночь, ни днём, когда тень ревности цеплялась за его плечи. Иногда он был мягким, почти заботливым — утыкался носом в ключицу Тэхёна, держал за талию, дышал ровно и глубоко. Он давно перестал считать, сколько раз его губы сливались с губами капитана, сколько раз он просыпался от прикосновений и взглядов, от нежности, с которой тот иногда заплетал ему волосы на ветру. Тэхён стоял у носа корабля, глядя вперёд, на горизонт гле медленно вырастал силуэт острова. Позади, не спеша, подошёл Чонгук. Его взгляд остановился на длинных, перельных прядях, блестящих в солнечном свете. Они отросли за год — мягкие, спутанные морским ветром. Он вспомнил, как в тот первый день, раздражённый и ещё не знающий, что делать с дерзким «пленником», отрезал его волосы прямо на палубе. Тогда это было проявлением власти. Сейчас… всё изменилось. Он протянул руку и провёл пальцами по волосам Тэхёна, будто примеряясь — своими ли стали они. Тот не обернулся, но слегка вздрогнул от прикосновения. — Отросли, — хрипло сказал Чонгук, приближаясь, — красиво… но это только будет мешать. Он обвил его талию сильной рукой, притянул к себе и опустил поцелуй на открытое плечо. В этот жест не было спешки — только тёплая привязанность, которую он давно уже не скрывал. Корабль медленно вошёл в неглубокую бухту, скользя по тёмной воде, как хищник, возвращающийся к логову. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в медные и рубиновые тона, а деревья на берегу раскачивались под тяжестью вечернего бриза. Пираты гулко переговаривались, сбрасывая трапы, сбегая по ним на берег — кто с бочкой, кто с пустыми мешками и ножами за поясом. Их ждал остров, первобытный и дикий, с фруктами, дичью, родниками — и свободой от моря, пусть даже на одну ночь. Остров утопал в мягком золотистом свете заката, когда корабль бросил якорь. На берегу уже собралась толпа: голоса, смех, слёзы, звонкие оклики, запах соли и дыма от костров, что уже разжигали у кромки леса. Пираты, соскальзывая по трапам, бросались в объятия родных. Кто-то подхватывал на руки детей, кто-то срывал поцелуи у любимых, смеясь и сжимая в объятиях так крепко, будто боялся снова потерять. Один крепкий моряк опустился на колено, подставив ладонь под подбородок дочери, чтобы разглядеть, как она выросла. Другой гладил волосы мальчишки, который стеснительно уткнулся в его грудь. Тэхён шёл медленно, держась за руку Арима. Его волосы чуть трепал ветер, а в глазах читалось странное чувство — смесь смущения и осторожной радости. Мальчик оглядывался по сторонам, восторженно и настороженно одновременно, пальчики сжаты в ладони Тэхёна. Вперёд уверенно шагал Чонгук — выпрямленный, собранный, будто это не он сражался со смертью, а просто возвращался домой с долгого плавания. К нему подошёл старик — высокий, широкоплечий, с длинной густой седой бородой, в которую вплелись морские перья и бусы. Его шаги были тяжёлыми, но в глазах пылал всё тот же огонь, как и много лет назад. — Чонгук, — глухо проговорил он, улыбнувшись уголком рта. — Гляжу, не утонули, значит. Вернулся, наконец. Старик хлопнул его по плечу, сдержанно, но тепло. Потом пригляделся внимательнее — в сторону Тэхёна и Арима. — А это кто? — спросил он, кивнув в их сторону. — Красивый мальчик. И парень при нём… неужто твоя семья, капитан? Чонгук не ответил сразу. Он обернулся, взгляд его на мгновение стал мягким. Потом кивнул, коротко, уверенно: — Моя. Старик прищурился, разглядывая Тэхёна. Тот стоял чуть позади, всё ещё держал Арима за руку, но взглядом искал Чонгука — словно нуждался в подтверждении, что всё в порядке. Щёки его слегка порозовели под внимательным взглядом старца. — Много лет знаю тебя, Чонгук, — хмыкнул старик, наклоняя голову. — Видел, как ты рвал глотки за своих. — Он усмехнулся. — Гляжу, шторм и до твоего сердца добрался. Арим чуть прижался к ноге Тэхёна и, заглянув снизу вверх на старика, вдруг храбро сказал: — Это мой папа. А это — отец. Старик рассмеялся — громко, хрипло, но от души. Его голос перекрыл даже шум прибоя. — Вот оно как! — Он кивнул, оглядывая троицу с новым интересом. — Ну что ж, малыш, раз ты говоришь, значит, так и есть.—Он подошёл ближе, протянул руку и ласково потрепал Арима по голове, отчего тот фыркнул, но не отстранился.— Добро пожаловать домой, мальчик. И вы тоже, — добавил он уже Тэхёну, чуть тише, с уважением в голосе. Тэхён слегка поклонился в ответ, всё ещё немного смущённый, но на губах появилась тёплая, настоящая улыбка. Чонгук стоял рядом, молча, но его рука уже легла на спину Тэхёна, уверенно, будто закрывая за собой всё прошлое. Вокруг продолжались встречи, крики, радость. Кто-то пел, кто-то тащил на берег мешки с провизией, кто-то уже плёл сеть для завтрашнего улова. А трое стояли чуть в стороне, словно остров внутри острова — своя маленькая семья среди моря людей. Они разожгли костры, один из них — большой, в самом центре лагеря, вокруг которого столпились тени: обветренные лица, огрубевшие пальцы, смех, брызги рома. Пахло дымом, жареным мясом и солью. Где-то играла расстроенная скрипка, а кто-то пел грязные песни на вперемешку пьяных языках. Среди общего веселья и воссоединений Тэхён заметил другую картину. Из кораблей выводили цепочку девушек — молодые, растрёпанные, в рваной одежде, с пустыми глазами. Некоторые еле держались на ногах. Моряки подталкивали их, смеясь и громко переговариваясь между собой. Женщины не сопротивлялись — будто устали даже от страха. Тэхён невольно замедлил шаг и уставился на них, морщась от неприятного чувства в груди. Он дернул Чонгука за руку, настигнув его быстрый шаг. — Кто они? — спросил он тихо, но резко. — Эти девушки… из плена? Чонгук даже не посмотрел — голос его остался таким же спокойным, почти равнодушным: — Их отдадут в публичный дом. Таков порядок. Тэхён остановился как вкопанный,сердце сжалось. Он не сразу смог ответить — только смотрел вслед процессии, где девушка с исцарапанным лицом встретилась с ним взглядом. В её глазах не было ни слёз, ни надежды — только пустота. — И ты согласен с этим? — выдохнул он, догоняя Чонгука. Тот остановился, повернулся к нему. Взгляд Чонгука был холоден, как обычно, но в нём мелькнула тень напряжения. — На острове свои законы. Я защищаю тех, кто стал моей семьёй. Этого... уже достаточно. Он отвернулся и пошёл дальше, а Тэхён остался стоять посреди шумной, весёлой, но в этот миг пугающе чужой толпы, крепко сжимая руку Арима. Дом наполнился мягким светом, теплом потрескивающего огня в камине. Чонгук, сняв плащ и сапоги, сидел на низком стуле, подперев подбородок рукой. Его взгляд был устремлён в пламя, но мысли — явно далеко за пределами этой комнаты. Тэхён укрыл Арима на широкой лежанке у стены. Мальчик уже дремал, свернувшись калачиком под тонким покрывалом. Несколько минут он просто сидел рядом, глядя на его тёмные волосы, на тёплое дыхание, которое едва слышно поднимало грудь.Потом встал и медленно подошёл к камину. Остановился за спиной Чонгука, немного колебался, а потом тихо спросил: — Ты не пойдёшь... веселиться с командой? Голос был ровным, почти отстранённым. Но Чонгук уловил под этим спокойствием нечто другое — не вопрос, а чувство.Он не сразу ответил. Сначала усмехнулся — горько, почти с сожалением. — Веселиться?— Он мотнул головой. — Я слишком устал, чтобы веселиться. И слишком трезв, чтобы терпеть их пьяные песни. Тэхён опустил глаза, но не отступил. — А с другими? — чуть тише. Чонгук поднял взгляд, обернулся. Его тёмный глаз задержался на лице принца — внимательно, медленно, с тем самым выражением, от которого у Тэхёна всегда будто спирало дыхание. — Что ты хочешь услышать, принц? — Ничего, — ответил Тэхён быстро, чуть резко. — Просто спросил. Чонгук встал. Подошёл ближе. Его ладонь легла на талию Тэхёна — привычно, уверенно. Он наклонился, не отрывая взгляда. — Если бы я хотел с другими, — голос был низким, хриплым.Он провёл пальцами по щеке Тэхёна — чуть грубо, чуть медленно.— Но если ты хочешь, чтобы я ушёл — просто скажи. Тэхён молчал. Несколько долгих секунд.Потом тихо, почти невесомо, сказал: — Я просто хотел знать. Чонгук молча притянул его ближе, уткнулся лицом в изгиб его шеи. Пахло ветром, солью и чем-то своим, домом. Таким, который был только здесь — между ними.Чонгук тихо наклонился и спросил: — Арим спит? Тэхён кивнул, глядя на сына, который уже тихо посапывал на кровати.Чонгук сжал руку Тэхёна и, не произнеся ни слова, резко встал. — Пойдём, — сухо сказал он и потянул принца за собой к двери. — Куда? — спросил он,растерянно посмотрел на капитана. но Чонгук уже не отвечал, его взгляд был холоден и решителен.Чонгук тихо закрыл за собой дверь, оставляя позади мягкий свет свечей и тихое дыхание спящего Арима. Его рука крепко сжала запястье Тэхёна, не давая даже малейшего шанса на сопротивление. — Чонгук, куда мы идём? — Снова спросил он, глядя на лицо капитана, едва различимое в тусклом свете луны. — Нужно немного побыть одному, — ответил Чонгук тихо, но твёрдо. Они углубились в лес, ветки царапали руки и лицо, но Чонгук не отпускал Тэхёна и не позволял ему оглянуться назад. Казалось, сам лес обнимал их, скрывая от всего мира.И вдруг лес кончился. Они вышли к озеру — тёмному, как ночное небо, с гладкой поверхностью, на которой отражалась серебряная луна. Вокруг было тихо, словно сам остров затаил дыхание — Зачем ты притащил меня сюда? Чонгук не стал говорить ,он резко прижал губы к губам Тэхёна, жадно, без разрешения, с яростью, которая копилась в нём слишком долго. Его рука сомкнулась на талии принца, другая — скользнула вдоль шеи, притягивая ближе, заставляя того задыхаться в поцелуе. Это было не ласково, не нежно — это было требование, это был жар желания, сломанная сдержанность, смятение, в котором он сам утопал. Тэхён вздрогнул, замер, сердце бешено застучало в груди. От неожиданности, от страха, от огня, что внезапно охватил всё тело. И в следующий миг — хлопок. Его ладонь резко встретилась с щекой капитана. Чонгук отшатнулся на долю секунды. Медленно провёл пальцами по лицу, будто пробуя боль на вкус. Глаза сузились, а губы дрогнули — не от злости, а от нарастающего безумия.Он шагнул вперёд и резко прижал Тэхёна к ближайшему дереву,когда их тела столкнулись, когда ветки вокруг затряслись. Принц попытался вырваться, но Чонгук перехватил его запястья и прижал к коре над головой. Их лица были так близко, что дыхание смешивалось. Капитан склонился, уткнулся лбом в лоб Тэхёна и выдохнул, уже тише, спокойнее, почти нежно: — Не бойся меня… Только скажи, что ты этого не хочешь — и я остановлюсь. Тэхён дрожал, его грудь резко вздымалась, глаза метались от лица Чонгука к его рукам, к собственным запястьям, зажатыми над головой. И вдруг — словно оборвалось что-то внутри — он сорвался: — Ты... чёртов дикарь! Самодовольный ублюдок! Как ты смеешь?! Отпусти меня, иди к чёрту! Пошёл ты! — каждое слово срывалось с его губ, как яд. — Замолчи, — прошипел Чонгук. Но Тэхён не остановился и капитан больше не выносил. Он впился в его губы, грубо, требовательно, без капли разрешения. Его рот сдавил голос Тэхёна, заглушил крики и ругательства, запер их между их телами. Он целовал так, как будто хотел вырвать из принца эту злость, заменить её на нечто другое — на огонь, на дыхание, на желание, что рвётся из груди. Тэхён забился под ним, пытаясь вырваться, но Чонгук крепко держал его за запястья, и, прижавшись всем телом, не давал ни шанса уйти. Губы принца всё ещё пытались говорить, но с каждой секундой их дрожь становилась не протестом, а откликом. Он чувствовал, как его тело предаёт его.И когда Чонгук приотстранился — лишь на секунду, чтобы вдохнуть — Тэхён смотрел на него с расширенными зрачками, покрасневшими губами, и уже не проклинал.Чонгук не отступил — наоборот, лишь ближе подался к Тэхёну, его дыхание было горячим, как грех, и тяжёлым, как предчувствие. Он медленно опустил голову, скользнув губами вдоль щеке и к самой шее. — Тише, — прошептал он, едва касаясь кожей кожи, будто ветер пробежал. Тэхён всхлипнул, почти незаметно, и резко вдохнул, но тело предательски не отстранялось. Оно замерло в его объятиях, пульс бился где-то в горле, под кожей, прямо под губами Чонгука.Капитан нежно, медленно провёл языком по ключице, затем мягко прикусил её, оставляя тёплые, влажные следы, от которых у Тэхёна дрожали колени. Он чувствовал, как капли пота или росы прокладывают путь по его груди, но различить, что из них было водой, а что — трепетом, было невозможно. — Так ты звучишь гораздо красивее, — прошептал Чонгук, снова поцеловав его в шею, уже смелее, ниже, к ямке между ключиц. Он отпустил одну руку принца и провёл ладонью по его боку, поглаживая под тканью, легко, будто заманивал зверя в ловушку не силой, а лаской. Пальцы, казалось, сами знали дорогу, скользили по изгибам тела, пока другая рука всё ещё удерживала запястье Тэхёна над головой, напоминая, кто здесь держит контроль. Принц задрожал, не в силах сдержать первый, рваный стон — короткий, низкий, слишком честный. И этого было достаточно, чтобы в глазах Чонгука что-то вспыхнуло.И без предупреждения сильные руки капитана обвили тонкие бедра Тэ, пальцы впились в нежную кожу, когда он поднял принца и прижал его спиной к дереву. Глаза Тэхёна расширились, когда жадный рот Чонгука опустился на его губы. Принц приоткрыл рот в отчаянной попытке вдохнуть, а поцелуй становился всё глубже. Однако в действиях Чонгука не было нежности — только дикий, животный голод.Одна рука легла на его талию, вторая скользнула вниз, ловко расстёгивая ремешок. Тэхён вдохнул, прижался к его груди — ладонь Чонгука уже проникала под ткань, касаясь горячей кожи на пояснице, и одновременно другой рукой он освободил себя, тёплый и тяжёлый член выскользнул из брюк, касаясь бедра Тэхёна. — Что ты… — выдохнул он, замерев, — мы… — Мы уже давно, — прошептал Чонгук, прикусывая его ухо. — Не делай вид, что ты не хочешь. Он придвинулся ближе, прижимая его спиной к дереву. Воздух между ними звенел, в паху пульсировало. Пальцы Чонгука скользили по оголённой коже, пока брюки Тэхёна не упали ниже колен, и их тела не соприкоснулись плотно, горячо.Головка прорвала тугое кольцо мышц с резким, жгучим растяжением, заставив принца заскулить от боли. Чонгук рванулся вперед, и его толстый член полностью вошел впроход Тэхёна. Ритм мужчины сбился, его бедра замерли. Чонгук замер, давая Тэхёну время привыкнуть , отверстие принца ныло и пульсировало, каждый нерв был на пределе, пытаясь вместить неподатливый член Чонгука. Крик боли и удивления Тэхёна всё ещё эхом разносился по густому лесу, когда член Чонгука растянул его до немыслимой ширины, а дырочка принца сжималась и трепетала вокруг этого мощного проникновения. Лицо принца исказилось от боли и унижения, тело дрожало, пытаясь вместить огромный член Чонгука. Нежным прикосновением пальцы Чонгука пробежали по скулам принца, успокаивая боль и панику Дыхание Чонгука обжигало ухо Тэхёна, когда он шептал ему слова, полные страсти и собственничества. Глаза Тэхёна закрываются, разум протестовал,но тело реагировало, жаждуя большего наслаждения, которое мог дать только Чонгук Гук двигался медленно, сдержанно, как будто каждое движение что-то означало. Его ладони скользили по вспотевшей коже Тэхёна, то сжимая бёдра, то прижимаясь к спине, будто он боялся отпустить хоть на миг. Тэхён обхватил его ногами, грудь вздымалась в такт дыханию, губы были приоткрыты в беззвучном стоне. Он ощущал Чонгука до самой сердцевины — ту тяжесть, ту силу и ту бесконечную нежность, с которой тот касался его. — Посмотри на меня, — хрипло выдохнул капитан. — Тэхён... смотри на меня. Принц, будто вынырнув из горячей пелены, распахнул глаза. Их взгляды встретились — и в этом столкновении было всё: страх, доверие, любовь и та горечь, что не давала дышать. Его рука поднялась вверх, дрожащая, осторожная. Коснулась ткани повязки, тёплой и влажной от дыхания и кожи. — Можно?.. — шепнул Тэхён. Ткань плавно соскользнула с его лица. И в лунном свете открылось то, что он скрывал от всех: слепой глаз, затянутый мутной пеленой, и шрам — тонкий, бледный, но не забытый, тянущийся от виска к скуле. След прошлого, боли и выживания.Тэхён не вздрогнул. Его пальцы прошли по шраму — мягко, с благоговением, будто он прикасался к чему-то священному. — Красивый, — прошептал он. —Не прятай его. Чонгук дрогнул, глаза его потемнели. И в ту же секунду он склонился вновь, впечатываясь в Тэхёна поцелуем — грубым, отчаянным, будто хотел слиться с ним навсегда. Движения стали резче, быстрее, сильнее. Тэхён застонал, выгибаясь, принимая каждое движение как дыхание жизни. Тёплая вода плескалась вокруг них, убаюкивая, как дыхание самого острова. Луна отражалась на поверхности, разбиваясь бликами по коже. Чонгук и Тэхён стояли в мелкой лагуне, вода доходила до груди. Их тела лениво касались друг друга — то руками, то бёдрами, — будто не могли насытиться близостью даже после всего, что уже случилось. Тэхён опустил голову на плечо Чонгука, лениво рисуя пальцами круги у него на спине. А Чонгук, словно зачарованный, целовал его — в плечо, в шею, чуть ниже ключицы. Мягко, с какой-то затерянной нежностью. Вода мягко обволакивала их тела, солёные капли скатывались по коже, отражая лунный свет. Тэхён обвил руками шею Чонгука, пальцы зарылись в мокрые пряди, и он резко потянул за них, откидывая голову капитана назад. Горло Чонгука дернулось, он шумно вдохнул, а Тэхён впился в его губы жадным, глубоким поцелуем — как будто в этом поцелуе был весь ответ на молчаливые вопросы. Он отстранился первым, оставив лёгкий укус на нижней губе Чонгука. Смотрел на него с высоты, с ленивой дерзостью в глазах.