Первый король Меридиана

      Зал Оракула пах ладаном и медной гарью. Дым вился вверх, цепляясь за резные своды, будто души давно забытых жертв. На полу, выложенном чёрным мрамором, мерцали серебряные руны — они пульсировали в такт дыханию чего-то древнего, спрятанного за завесой миров.       Совет Девяти стоял в молчании. Их маски — холодные, безликие, отполированные до зеркального блеска — отражали дрожащий свет факелов. Они ждали. Как ждали всегда. Как ждали триста лет, с тех пор как последние Стражницы пали, сгорая заживо, чтобы удержать Завесу между реальностями.       Но сегодня Оракул солгал.       Вместо юных девушек с пылающими сердцами и пустыми головами, готовых умереть за высокие слова, Зал показал выбранных. Их глаза были слишком остры, позы — слишком расслаблены, а в уголках губ пряталось что-то опасное. Это были не подростки, падкие на манипуляции. — Ошибка, — прошептал Верховный Арканит, сжимая посох так, что костяные суставы побелели.       Но Оракул не ошибался. Никогда.       Он заставит. Вилл.       Она могла смириться с тем, что в школе её мама завела роман с учителем математики, старалась вести себя как прилежная дочь и не показывать свой бунтарский характер по поводу этого решения.       Смирилась с тем, что её отец в конечном итоге бросил её и растоптал девичьи надежды на сплочённую и дружную семью, а после женился на девушке вдвое моложе его самого, заставив мать чувствовать себя просто отвратительно.       Но не смирилась с тем, что мама не смогла поправиться после родов. Ничтожество Дин Коллинз не ожидал, что его любимая жена будет прикована к постели, и позорно ушёл заботиться о сыне, а после и вовсе перекинул родительские обязанности на Вилл. Больше она его не видела.       Будильник зазвенел в 4:36, однако циферблат по неведомой причине всегда показывал 4:96. Рука автоматически шлёпнула по экрану, гася звук. Потолок над кроватью низкий, белый, с жёлтыми пятнами от протечек. Вставать нужно бесшумно — мама плохо спала по ночам, а мелкий спиногрыз орал как сирена во время торнадо.       Пальцы нащупали на полу тапки, заброшенные накануне вечером. В ванной зубная щётка стояла в стакане, щетина вывернута наружу, как после чужого использования. Вода из крана сначала ржавая, потом прозрачная.       На кухне счётчик мигал красным — просроченный платёж. Холодильник пуст, кроме пачки масла и трех яиц. Сковорода шипела, желток расплывался ровным кругом. Вилл разминала поясницу — вчера три смены в кафе, сегодня после университета нужно будет посетить ещё две.       В спальне пахло лекарствами и чем-то кислым. Мама лежала неподвижно, только глаза следили за каждым движением. Простыни нужно менять — опять недержание. Руки Вилл двигались быстро: переворачивали тело мамы, вытирали влажной салфеткой синие пятна пролежней на копчике. Кожа там тонкая, как бумага, местами уже порвалась.       В шкафу последняя чистая пижама. Над кроватью фотография — мама смеётся на пляже, за год до родов, до инсульта, до того как отчим ушёл. Вилл повесила капельницу, проверила катетер. Игла вошла слишком легко — вены на руке мамы давно привыкли к уколам.       На тумбочке пузырек с таблетками. Вилл посчитала — две пропали. Вчера было тридцать четыре, сегодня тридцать два. Не крик, не скандал, просто пальцы сжали пластик так, что ногти впились в ладонь.       Звонок в дверь — милейшая бабушка соседка, что давно не спала в такую рань в силу возраста, принесла суп. Пакет тёплый, на крышке налипший волос. Вилл поставила его на стол, засунула в рот кусок хлеба, пока собирала сумку. Конспекты, ручки, сменная форма для кафе. Деканат вошёл в её положение и разрешил свободное посещение, но Вилл тошнило от того, что она всё время будет находиться на работе, поэтому упорно ходила на пары. ​       Мама смотрела в окно, где ветер качал ветку сирени. На подоконнике пыль. Вилл записала в уме: купить салфетки, сменить белье, проверить счётчики.       На улице первый школьный автобус проезжает мимо — какие-то школьники опоздали. Кому-то пришлось идти пешком.       Её слух обострился, теперь она слышала шуршание всего в доме.       Младший брат Вилл, которому всего полгода, уже мог самостоятельно держаться, ползать и даже издавал звуки, похожие на слова. Иногда смотря на кроватку, где ползало это нечто, она задумывалась сдать его в детский дом, где нянечка даст ему нужный уход.       Джером, как она его назвала, был необычно тих. Словно он чувствовал — чтобы мама поправилась, ему необходимо молчать. Поменяв подгузники, она не заметила как бабушка соседка зашла в комнату.       Она оставалась с мамой и братом тогда, когда Вилл не было дома. У бабушки не было детей и внуков и ей было в радость заботиться о ком-то, даже если это было сложно. Помнится, Вандом плакала, когда она вернулась домой, а бабушка вместе с Джеромом читали маме что-то на ночь. — Иди на учёбу, рыбонька моя, я с ними посижу, — эти слова она говорила каждый день       Каждый день она кивала и уходила.       Но в этот раз, выйдя на улицу вместо тёплого воздуха Вилл ощутила морозный лёд на коже, а после услышала шёпот. Вот она. Глава. Хранительница Сердца.       Вандом озарилась по сторонам, не решаясь задать заветный вопрос. Шёпот ни разу не внушал доверия, заставляя её съёжиться и спрятаться. Это такая честь. Почему таким, как вы? Неважно. Вы примите дар. Тарани. Страх может парализовать.       Идеально время для студии было полпятого вечера — пустое пространство, зеркала, отражающие только её движения, и ритм, пульсирующий в крови. Сегодня она отрабатывала новый хип-хоп сет, капли пота стекали по шее, а кроссовки скрипели по ламинату. Она крутилась, падала на руки, вскакивала — идеально.       И вдруг — пронзительный вой пожарной сигнализации.       Сердце упало где-то в районе пяток. Она рванула к выходу, но дверь не поддалась. Заперто. Намертво.       Студия, минуту назад такая родная, превратилась в ловушку. Воздух стал густым, сладковато-горьким от дыма, каждый вдох обжигал лёгкие, как будто внутри разрывались крошечные стеклянные шарики. Тарани закашлялась, глаза тут же наполнились слезами, но она стиснула зубы –не сейчас, нельзя сейчас. До такой степени, что нервная система даст сбой.       Сирена выла, как раненый зверь, сливаясь с бешеным стуком её сердца. Она рванула к выходу, ударила ладонью в дверь — глухой звук, слишком глухой. — Кто-нибудь! — ее голос сорвался на визг.       Только эхо ответило ей, искажённое, будто дразнящее.       Запах. Сначала просто дым — резкий, едкий. Потом что-то хуже — палёный пластик, ткань, волосы.       Её волосы.       Тарани резко обернулась.       Огонь.       Он был живой.       Алый, яростный, он лизал стены, пожирая афиши с её любимыми танцорами, фотографии с выступлений. Пламя извивалось, как змея, подбираясь все ближе.       «Нет, нет, нет, пожалуйста, нет…»       Её ноги подкосились, ладони ударились о пол. Горячо. Даже через ламинат жар прожигал кожу. И запустит самоуничтожение.       Она подняла голову. Окно. Единственный выход.       Тарани вскочила, схватила стул — руки дрожали, пальцы скользили по пластику.       «Сделай это. Просто сделай это».       Удар. Стекло звонко треснуло, но выдержало. Еще удар. Трещины поползли, как паутина. И ещё. С грохотом, который перекрыл даже вой сирены, окно рассыпалось.       Тепло.       Нет, не тепло — ад.       Пламя дотянулось до неё, лизнуло руку, потом плечо.       Боль.       Острая, жгучая, невыносимая.       Кожа шипела, будто на раскаленную сковороду вылили воду. Запах горелого мяса заполнил ноздри. Тарани закричала — крик, полный такого ужаса и отчаяния, что, казалось, даже огонь на миг замедлил свой бег.       Она бросилась к окну, чувствуя, как пламя цепляется за её спортивные штаны, жжёт лодыжки.       Прыжок.       Воздух свистнул в ушах. Удар о землю –весь мир померк на секунду. Тарани каталась по асфальту, сбивая огонь, рыча от боли.       Тишина. Только её хриплое дыхание. Она лежала на спине, глядя в черное небо.       Жива.       Но когда она попыталась пошевелиться, тело ответило новой волной агонии.Обгоревшая кожа на плече и спине трескалась, как старая краска. Каждое движение отзывалось жгучими вспышками. Тарани сжала зубы, сдерживая стон.       Слезы все равно текли. Не только от боли. От страха, который все ещё сидел глубоко внутри. От мысли, что огонь снова забрал у неё что-то. И от осознания — она больше никогда не сможет танцевать так, как раньше.       Где-то вдали, в дыму, поднимавшемся к небу, ей почудился хмык — низкий, потрескивающий.       Будто пламя радовалось своей маленькой победе. Хай Лин. Здесь трудновато, но не невозможно.       Похороны бабушки пять лет назад спустил воодушевлённую девушку на землю. Грязь похоронного участка чавкала под ногами, будто земля не хотела отпускать бабушку.       Ян Лин лежала в гробу — не та Ян Лин, что пахла корицей и смеялась, размахивая поварёшкой, а восковая кукла с натянутой улыбкой. Румяна слишком яркие, губы слишком красные. Фальшиво.       Бабушка, которая учила её различать сорта чая по аромату, теперь будет гнить во тьме. Бабушка, чьи руки лепили пельмени с такой любовью, теперь станет пищей для червей.       Бабушка, которая…       «Стоп».       Хай Лин резко вдохнула, отгоняя воспоминания.       Но они не уходили.       Хай Лин знала, что это глупости.       «Серебряный дракон» как всегда славился своей кухней, даже после смерти своей горячо любимой хозяйки. Внучка взяла на себя управление рестораном, навсегда позабыв о мечте копаться в модных тряпках и готовить из них шедевры. Корнелии бы понравились.       Близился конец рабочего дня, здание покинул последний посетитель, оставивший после себя хорошие чаевые. Эрик зашёл примерно через несколько минут. — Мне осталось пару минут и всё.       Он ей не ответил, только улыбнулся и кивнул.       Закрывать кассу для Хай Лин было тем ещё испытанием. Она всегда просила Тарани о помощи, но в какой-то момент ей стало неловко постоянно просить её, пусть и та заверяла Хай Лин, что ей не в тягость.       «Четыреста девяносто четыре, четыреста девяносто пять, четыреста девяносто шесть…»       Внезапно замигал свет, заставив Хай Лин вздрогнуть. Её уши заложило неприятным писком, будто она оказалась в вакууме. Грудь сжало в тисках страха, она попыталась позвать Эрика, но он был в недосягаемом месте, пусть и девушка видела его через стекло.       Паника затапливала её лёгкие, отчего появилось желание вскрыть себе грудную клетку и вспороть себе бронхи. Омерзительный стук сердца бил по барабанным перепонкам — в какой-то момент она смогла выйти из-за кассы и пройти пару шагов. Нет ничего хуже чувства вины.       Ян Лин настояла на большом зеркале в «Серебряном драконе». С развитием социальных сетей посетительницы фотографировались в этом красивом зеркале, привлекая других людей. И прямо сейчас отражалась вовсе не испуганная до смерти Хай Лин, а горячо любимая бабушка.       Вот она, стояла на расстоянии протянутой руки. Улыбалась своей старой сморщенной улыбкой, в её глазах блестел огонь жизни, будто бы она и не уходила никуда. По девичьим щекам стекали слёзы. Она закрыла рот рукой, сдерживая рыдания. — Отчего же ты плачешь, дорогая? –заговорила галлюцинация, словно бабушка стояла за её спиной и шептала прям на ухо.       Завоняло гнилью. — Плакать должна здесь я.       Нежное бабушкино лицо сморщилось, затрескалось и со скрипом кожа слезла с её лица, глаза выпали и покатились по полу с мягким звуком. Обнажённый череп блестел в свете люстры, а спустя секунду кости деформировались и вместо головы у бабушки появилось бесформенное нечто. — Это твоя вина.       Хай Лин задрожала как осенний осиновый лист. — Это всё твоя вина.       Она ни слова не понимала, что ей говорила Ян Лин.       Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. В ушах стоял оглушительный звон, смешиваясь с шёпотом мёртвой бабушки — нет, не бабушки, этого, что теперь стояло перед ней, его голос скрипел, как ржавые петли. — Ты должна была быть здесь.       Кости хрустнули, тело Ян Лин изогнулось под неестественным углом, шея вытянулась, как у голодной птицы. Пальцы, когда-то тёплые и мягкие, теперь скрючились в когти, царапая пол. — Ты оставила меня умирать.       Хай Лин попятилась назад, спина ударилась о край стола. В горле пересохло. Она хотела закричать, но голос застрял где-то глубоко внутри, запертый страхом.       «Это неправда».       Но было ли?       Тот день. Тот проклятый день.       Она должна была зайти к бабушке после колледжа. Но вместо этого пошла с подругами в торговый центр — «ну всего на часок!» — а когда вернулась, дверь в квартиру была открыта, а на кухне…       «Нет. Нет, нет, нет…» — Ты могла спасти меня, — прошипел кит, и его голос рассыпался на сотню других –старых, молодых, детских, — словно в нём говорили все, кого она когда-либо подвела.       Зеркало треснуло.       Трещины поползли по поверхности, как паутина.       БАМ.       Стекло взорвалось осколками.       Хай Лин зажмурилась, чувствуя, как острые брызги впиваются в кожу.       Тёплая ладонь на её плече. — Хай Лин!       Голос Эрика. Настоящий. Твёрдый.       Она открыла глаза.       Никакого чудовища. Никакой бабушки.       Только разбитое зеркало.       И её собственное отражение — бледное, в слезах, с каплями крови на щеке от летящих осколков.       Эрик сжал её руку, его пальцы были такими тёплыми, такими живыми. — Ты здесь. Всё в порядке.       Но она знала — нет, не в порядке.       Казалось, что из-под пола доносится тихое шуршание — будто кто-то копошится в земле.       Будто бабушка царапает крышку гроба.       В глубине разбитого зеркала, среди осколков, что-то шевельнулось.       И закричало. Для самой слабой самое простое. Ирма.       Дождь хлестал по асфальту, превращая город в размытое полотно из света фонарей и мокрого бетона. Ирма шла, не обращая внимания на потоки воды, стекающие с козырька её форменной фуражки. Смена выдалась адской — сначала перебранка в порту, переросшая в кровавую бойню, потом бумажная волокита, допросы, трупы в мешках… Она даже не заметила, как ноги сами принесли её к родительскому дому.       Старый кирпичный дом, в котором она выросла, выглядел тёплым и уютным среди промозглой тьмы. Окна кухни светились жёлтым, а значит, мама ещё не спала. Ирма задержалась на мгновение, вдыхая запах мокрой сирени под окном — тот самый, из детства. Забрав счёт за дом, что вышел почти в пятьсот баксов, она раздражённо цыкнула. Потом достала ключ, который всегда носила с собой, даже после переезда.       Дверь скрипнула, как в старые добрые времена. — Мам, это я! — крикнула Ирма, сбрасывая промокшие ботинки.       Тишина.       Странная, густая, будто дом затаился.       Из кухни пахло жареной картошкой и чем-то сладким — мамин яблочный пирог? Но не слышно было привычного шума телевизора, не раздавался голос отца, рассказывающего очередную байку из службы. Надоедливый Крис, который орал на весь дом, если у него что-то не получалось его дебильных играх. Только тиканье старых часов в прихожей.       Лэр нахмурилась, но списала это на усталость. — Эй, тут кто-то есть?       Она прошла в кухню.       За столом сидели все трое — мать, отец, младший брат. Будто ждали её. — Ну наконец-то! — мать улыбнулась, но что-то было не так в её глазах. Слишком широко. Слишком… напряжённо.       Брат, вечно уткнувшийся в телефон, сейчас сидел, уставившись в тарелку. Его пальцы судорожно сжимали вилку.       Отец — седой, грузный, с медалями за плечами — поднял на неё пустой взгляд. — Ирма, малышка, садись, — сказал он монотонно. — Поешь.       Ирма медленно опустилась на стул и обвела каждого взглядом. Из неё хотела вырваться неуместная шутка, которая заденет Криса, а мать с отцом начнут свои триаду о том, что так вести себя некрасиво, но что-то заткнуло ей рот. — Всё нормально? — спросила она, оглядывая их. — Конечно, — ответила мать. Её рука дрожала, когда она наливала чай. — Просто скучали, — добавил брат. Его голос звучал… плоским. Без эмоций.       Ирма почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Крис? Да скучал? Они точно случайно не нашли её заплесневелую уже траву? — Пап? — она повернулась к отцу.       Тот медленно поднял голову. Его потускневшие рыжие волосы слегка покачивались от залётного ветра. Старый Том улыбнулся, будто ничего странного не замечал. Меняйте. — Просто вспоминал прошлое. Не обращай на нас внимание.       И словно по команде все отмерли и принялись за ужин. Ирма от такой картины немного успокоилась, и время вернулось на круги своя. Пусть всё пройдёт нормально.       Крис — мелкий говнюк — снова начал показывать свой характер, отчего старшая Лэр не смогла сдержаться и поиздеваться над ним. Младший со всей присущей ему подростковой злобой бросил в неё помидором и заслужил подзатыльника от отца.       Она дома.       Отец в очередной раз завёл разговор об сегодняшнем дне, вспоминал старых коллег, которые до сих пор работали в отделе Ирмы.       В моменте Том Лэр откинулся на стуле и вздохнул, будто нёс груз на своих плечах. Сейчас можно. — Дай-ка свой пистолет, дочка. Напомню, как чистить. А то небось забыла уже, — с энтузиазмом попросил её отец. Он научил её всему, что знал сам, чтобы из его дочери вышла первоклассная полицейская.       Ирма фыркнула: — Да ладно тебе, я не вчера из академии…       Но привычное движение руки уже доставало табельное оружие из кобуры. Латунная пряжка кобуры щёлкнула, освобождая холодную сталь. Ирма машинально провела пальцем по шершавой рукояти — привычный жест, доведённый до автоматизма за годы службы. Пистолет лежал в её ладони тяжело и послушно, как верный пёс.       Он выхватил его быстрее, чем она успела среагировать. На секунду Ирма даже испугалась таких быстрых рефлексов в его то годы.       В полицейской академии её учили: старики двигаются медленнее, их мышцы теряют эластичность. Но сейчас перед ней был не её отец — а какая-то жуткая пародия на него. Тело двигалось с механической точностью, словно куклой на невидимых нитях управлял кто-то другой.       Отец осмотрел пистолет. Он перевернул оружие в руках, и свет кухонной лампы скользнул по синеватому металлу. В его глазах отразилось что-то чужое — не отеческая нежность, а холодный, почти клинический интерес. Кончик его языка на мгновение коснулся потрескавшейся нижней губы, оставив влажный блеск.       В его глазах на секунду промелькнули воспоминания об собственной молодости, когда он был высоким, красивым и горячим полицейским, что цеплял взгляд всех красавиц.       Теперь же его спина сгорбилась под невидимой тяжестью, а в жилах вместо крови, казалось, текла ледяная вода. Но в этом жесте, в том, как он привычно проверил затвор, угадывалась тень прежнего человека — того, кто когда-то учил её стрелять на заброшенном стрельбище, смеясь над её первыми неуклюжими попытками. «Пап?..» — сорвалось с её губ шёпотом.       Но в ответ он лишь поднял пистолет, и ствол замер, дрожа, между глаз её матери.       А за окном, в кромешной тьме, что-то зашевелилось, прильнув к мокрому стеклу…       Первый выстрел.       Грохот разорвал тишину кухни, как удар молота по хрусталю. Пуля вошла в лоб матери с мокрым чавкающим звуком — словно кто-то шлепнул ладонью по сырому мясу. Ее голова резко откинулась назад, и на обоях за ней распустился алый цветок, смешанный с комочками серого вещества. Капли крови застыли в воздухе на мгновение, прежде чем упасть на скатерть в медленном падении.       Тёплые брызги долетели до Ирмы. Она почувствовала, как что-то липкое касается её щеки. В ноздри ударил резкий запах меди и пороха. Мать ещё секунду сидела прямо, её пальцы судорожно сжали край стола, оставляя в дереве кровавые царапины, прежде чем тело рухнуло на тарелку с пирогом. Стеклянный взгляд уставился в никуда, в зрачках отражался свет лампы.       Отец повернулся к брату с механической точностью. Ирма увидела, как его палец белеет на спусковом крючке. «Нет!» — хотела закричать она, но голос застрял в горле. Гулкий удар. Дымка пороха поплыла в воздухе.       Второй выстрел.       Пуля вошла чуть ниже кадыка, разорвав яремную вену. Из раны хлынул тёмный фонтан, окрашивая его любимую чёрную толстовку в мокрый багрянец. Он захлебнулся, изо рта пошла пена с пузырьками крови. Его руки — те самые, что час назад листали ленту в телефоне — судорожно полезли к шее, пальцы скользили по скользкой коже, бессильные остановить поток. Ногти впились в собственную плоть, оставляя красные дорожки. Он закашлялся, и на скатерть упали кусочки разорванного лёгкого. — ПАП!       Голос Ирмы сорвался. Её тело двинулось вперёд раньше, чем мозг успел отдать команду — пальцы впились в скатерть, рванули её на себя, фарфор со звоном разлетелся по полу. Но расстояние между ними оказалось непреодолимым, как пропасть во времени.       Он уже приставил ствол себе под подбородок.       Стальной ободок дула вдавился в дряблую кожу, оставив багровый круг. Его рука не дрожала — точная, выверенная позиция, как на тех учебных стрельбах тридцать лет назад. В глазах, налитых кровью, мелькнуло что-то человеческое — последняя искра перед тем, как тьма поглотит его полностью. — Прости… — прошептал он.       Губы шевельнулись, обнажая пожелтевшие зубы. В этом шёпоте была вся его жизнь — запах табака в служебной машине, тёплые ладони на её детских плечах, смех на рыбалке. И невыносимая тяжесть того, что он сейчас сделает.       Третий выстрел.       Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив задрожать стаканы в шкафу. Верхняя челюсть отлетела кусками, размазавшись по потолку в кровавом веере. Тело осело на стул, ещё несколько секунд дёргаясь в нервных спазмах, пока из горла не хлынул последний пульсирующий фонтан. Кисть разжалась, и пистолет с глухим стуком упал в лужу крови, смешавшейся с пролитым чаем.       Тишина.       Только капающая со стола кровь.       В углу кухни, где тень от лампы рисовала странные узоры, что-то шевельнулось.       И засмеялось.       Тоненько.       Как ребёнок. Корнелия. С ней осторожно.       Корнелия шла по улице, держа в руках телефон с адресом ювелинрого магазина. Завтра младшей сестре исполнялось шестнадцать лет и хотелось по этому поводу подарить нечто особенное для маленькой оторвы. Лилиан обожала их кота, так что недолго думая, она сделала заказ на отлив подвески из белого золота.       Для неё порой Лилиан была всё ещё той раздражающей шестилеткой, что всегда портила настроение Корнелии, и даже не верилось, что время настолько стремительно проносилось через всю её жизнь.       Много чего изменилось после окончания школы: её карьера фигуристки была закрыта впоследствии неприятнейшей аварии, оставив девушку с несбыточными мечтами и надеждами. Корнелия не позволила другим завистливым курицам купаться в её апатии, поэтому она смогла найти другую свою нишу — теперь все, кто хотел отдать своих детей на фигурное катания выстраивались в очередь к её тренерству.       Раз она не могла больше подолгу работать с коньками, то она будет научит работать остальных.       В магазине приятно пахло. Она лениво осмотрелась по сторонам, явно невпечатлённая ассортиментом. То, что действительно у неё осталось, это скептицизм к любого рода вещам, что не были окрашены маркой качества. Была ли это вина родителей, что разбаловали её? Возможно.       Оценивающий взгляд Хейл остановился на бедной работнице, что натянула улыбку, стоило ей попасть под взор холодных глаз. — Заказ четыреста девяносто шесть.       Девушка за стойкой незаметно вздохнула и попросила подождать, пока она не заберёт со склада нужную вещь. Корнелия не удосужилась ответить.       Приглушённые звуки города за стеклом ювелирки немного успокаивали нервы. Внутри всё сжималось от непонятного возбуждения, заставляя её нервно топать ногой или оборачиваться. Словно некто невидимый с лёгкостью проводил пальцами по шелковистым волосам, заставляя её покрываться мурашками. Корнелии не нравилось это чувство. ​      Дом пах домом. Несмотря на сказочное убранство и дороговизну мебели, Корнелия чувствовала себя в своей тарелке. Её квартира в центре города была намного пеньше пентхауса родителей, но такая же родная. — Корни? — голос матери с вопросом прозвучал из зала. — Да? — Зайди на кухню, посмотри мясо в духовке. ​      Сняв верхнюю одежду, она сделала то, что попросила мать. Тушенное мясо приятно пахло специями, отчего Корнелия резко захотела есть. Пусть у них и была возможность нанять домработников, матушка всё ещё готовила для них.       ​Отца не было слышно. В последнее время он находился днями и ночами на работе, заставляя маму изрядно понервничать — такое изнурение до добра не доведёт, а Корнелия думала о другом — придёт ли завтра отец за стол? ​      Однако её мысли прервал щелчок двери.       ​Осунувшийся и уставший глава семьи Хейлов — Гарольд — зашёл с закрытыми глазами. Быстрый взгляд на отца доказал ей, насколько все они должны ценить то, что имели сейчас. Гарольд не молодел, ровно как и Элизабет. Седина контрастировала со светлыми волосами отца. Дряблые руки, мешки под глазами, впалые щёки будто он не ел несколько дней. Такая картина больно кольнула в сердце Корнелии, заставив её подумать о нечто ужасном — «Они не доживут до совершеннолетия Лилиан». — Милая. ​      Корнелия вздрогнула. — Возьми сумку. ​      Отцовский портфель приятно холодил её кожу рук. Ноги несли её по знакомому маршруту — в кабинет папы. ​      Через десять минут домой зашла Лилиан с характерным звуком усталости. — Я клянусь! — закричала она, бросая свою сумку с учебниками куда-то в угол прихожей. — Она придирается к каждому моему слову! ​      Привычная для родителей бравада про «несправедливых учителей» стала обычным вечерним пением. Элизабет на это только смеялась, вспоминая как также приходила и Корнелия. — Наконец-то, — мамин голос из зала, она явно обращалась к прибывшим. — Ещё бы немного и мы бы с Корни начали без вас.       Отец сел во главе стола, разбирая тушенное мясо с гарниром. Каждый за столом взял то, что им хотелось. Вилка скрипела по тарелке.       Корнелия сидела, спиной к окну — сознательный выбор: свет закрывал ей лицо, но зато она видела их обоих. Как обычно это бывало — сейчас начнутся семейные разговоры, от которых её тошнило. — Ну как, сколько в этот раз у тебя там… подопечных? — мама поставила перед ней тарелку, перегруженную едой. — Восемь, — Корнелия ткнула вилкой в салат. «Не называй их подопечными, — хотелось сказать, — они спортсмены». — Восемь, — повторил отец, — и сколько ты с них получаешь?       Тихий удар ноги под столом — мамин. Отец проигнорировал. — Хватает, — она положила в рот ложку салата, хотя не чувствовала вкуса. — Дора, твоя одноклассница, — мама вдруг заговорила быстро, –помнишь? Я с её мамой время от времени переговариваюсь. Вчера внука родила. Прелесть!       Корнелия представила, как её конёк врезается в лёд, оставляя брызги. — Я не Дора, — сказала она ровно. — Мы знаем, — отец отпил чай, — у Доры муж есть. И работа нормальная.       Тарелка перед ней вдруг стала слишком белой, слишком кричащей. — У меня есть работа. — Тренерство — это не работа, Корни. Это… хобби, — мама потянулась, чтобы погладить её по руке, но Корнелия отодвинулась. — А у отца есть хорошее место. И под боком. И никто не обидит.       ​Отец закивал, соглашаясь с со словами своей жены. Он давно хотел забрать Корнелию к себе в банкирство, но та была такой же упёртой, как и он сам. Его это одновременно восхищало и злило. Однако он злился на самого себя. — Я зарабатываю. Сама. — В двадцать шесть не иметь за своей спиной ничего — это не успех, — отец поставил чашку со стуком.       ​Корнелию это задело. Единственным рычагом давления была купленная квартира. Но она не просила её покупать. Она отговаривала их от покупки, но кто её послушал?       Она вдруг заметила, как постарели его руки — коричневые пятна, дрожащие пальцы. Но это не смягчило удар. — А что успех? — её голос звенел, как лёд перед падением, –ребёнок? Муж? Сидеть в вашей конторе с девяти до шести?       Мама ахнула. Отец тяжело хмыкнул. — Хотя бы стабильность! Ты не девочка! Лёд — он для детей! Когда ты уже повзрослеешь?       Корнелия встала. Костюм — чёрный, строгий, купленный на первую тренерскую зарплату — вдруг стало тесным под грудью. — Я взрослая, — она говорила медленно, вырезая каждое слово, –просто не такая, как вы хотели. — Мы волнуемся, — в её глазах стояли слёзы, — ты же понимаешь? После той аварии…       Корнелия вспомнила ту ужасающую боль от хруста костей, врачей, которые говорили «больше никогда» и месяцы реабилитации, чтобы заново начать ходить.       Фантомная боль все ещё преследовала её, заставляя подолгу отдыхать на скамейке во время тренировок. Восемь спортсменок — самые способные в своей возрастной категории — работали как проклятые, дабы порадовать их любимую Корнелию Хейл. И Корнелия Хейл никогда не променяла бы такое упорство на просиживание штанов за банковским терминалом.       Отцу с матерью не докажешь, что она зарабатывала намного больше, чем отец в свои лучшие годы. — Я сделала себя сама. Без вашей помощи.       Лилиан, сидевшая между ними, сжимала салфетку под столом. Её глаза метались от сестры к отцу, как мячик для пинг-понга. — Может, хватит? — прошептала она. — Давайте просто поужинаем… ​      Корнелия вздрогнула и посмотрела в глаза младшей. Вот она снова испортила всем настроение, прямо перед праздником Лилиан. Она всегда настраивала себя на то, чтобы свести все разговоры к более нейтральному настроению, но каждый раз её характер доминировал над рациональностью. — Прости, малышка, — первым извинился отец. — Мы не ругаемся, — присоединилась Корнелия и попыталась непринуждённо улыбнуться, — мы просто разговаривали на повышенных тонах. ​      Лилиан странно на неё посмотрела. — Корни, мне больше не пять лет. ​      «Я знаю, но для меня ты всегда будешь ребёнком», — подумалось девушке, успокаивая свои нервы. ​      Остаток вечера прошёл спокойно. Корнелия заверила младшую сестру в том, что завтра она весь день проведёт с ними, что порадовало Лилиан.       ​Из-за учёбы младшей и работы старшей они редко могли провести поговорить друг с другом, не говоря уже о полноценной встрече. ​      Лилиан высунулась — стала выше, стройнее, часть детской припухлости ещё осталась, но по большей части она почти переросла саму Корнелию. Такой уж закон подлости — вторые дети становятся выше старших.       ​Радовало, что все ссоры и истерики обеих девушек с возрастом сошли на нет, заставляя их уже истерически смеяться, когда они вспоминали свои перебранки. Корнелия стала проще относиться к выходкам Лилиан, а Лилиан перестала донимать Корнелию. ​       Воздух стал густым, тяжёлым, как будто перед грозой, но за стеклом не было ни ветра, ни туч — только неестественно чёрное небо, поглотившее звёзды.       ​Обе девочки переглянулись. ​      Корнелия впервые увидела отчётливый животный страх на лице Лилиан. Настолько сильный, что исказил её миловидное личико в нечто безобразное. Что-то было не так.       Лилиан сидела рядом на диване, её дыхание участилось — маленькие облачка пара вырывались из приоткрытых губ. Она потянулась к сестре, но рука застыла в воздухе.       Оно уже было здесь.       Тени на стенах шевелились. Не так, как от дрожащего света лампы, а живые — извивающиеся, ползущие по обоям, сливаясь в углах в плотную, зловещую массу.       Родители до сих пор сидели за столом, не замечая ничего. Отец листал газету, мать поправляла салфетницу. Обычный вечер.       Когти.       Длинные, тонкие, будто вытянутые из самой тьмы, они медленно протянулись из-за спинки отцовского стула. Чёрные, блестящие, как мокрый уголь, с зазубринами по краям. Они дрожали от предвкушения, сжимаясь и разжимаясь в такт чьему-то невидимому дыханию.       Корнелия попыталась закричать.       Ни звука.       Горло сжалось, язык прилип к нёбу.       Лилиан вздрогнула, широко раскрыв глаза. Рука уже была над отцом.       И вдруг…       Вспышка. Не света, а чего-то другого — тёплого, золотистого, будто луч солнца пробился сквозь толщу воды. Оно исходило от Лилиан. Неосознанное. Инстинктивное. Её пальцы дёрнулись, и тьма отпрянула. Когти замерли, дрогнули — будто наткнулись на невидимую стену.       На секунду. Всего на секунду. Но этого хватило.       Тень зашипела, сжалась и исчезла. Как будто её и не было. Лампа замигала, вернув комнате обычные очертания. Отец перевернул страницу газеты. Мать вздохнула, поправляя скатерть.       Только Корнелия и Лилиан остались стоять, дрожа, покрытые липким потом, с одним вопросом в глазах: Что это было? Я же сказал, что не получится.       «Что?» — одна мысль пронеслась в двух светлых головах.       ​Хватило одного мгновения, чтобы пространство за отцом и матерью окрасилось в красивый фиолетовый цвет — но пусть оно не обманывало восприятие — он вовсе не дружелюбный. — Папа! — отмерла первая Корнелия, заметив снова это мерзкое когтистое чудовище, вновь пытавшееся атаковать её семью. — Не так быстро, — бесстрастный голос раздался позади них и девочки вновь замерли. — П-прекратите… ​      Корнелия ощутила себя так, будто она стояла среди морозной пустыни. На её плечи грубо обрушился столп снега и ветра, разрывая её плоть на части. Кровь замерла в жилах льдом, конечности не шевелились; они не слушались — будто превратились в глыбы льда, тяжёлые и мёртвые. Боковым зрением она наблюдала за Лилиан, беспокоясь об её безопасности. — Нет сло-о-ов, — второй голос, обладатель которого испытывал скуку, — я думала будет проще, чем с остальными девчонками. И что, мы будем ждать? — Да. ​      Сквозь боль, Корнелия вымолвила: — Кто вы такие? — Не имеет значения. ​      Сбоку Лилиан дёргалась в конвульсиях, пытаясь высвободиться от невидимых тисок. Пальцы скрючились, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на бледной коже. Из горла вырывались хриплые, булькающие звуки. Корнелия наблюдала, как по лицу сестры стекают две струйки крови: из носа — густая, почти чёрная в тусклом свете, из глаз — прозрачная, смешанная со слезами. Лилиан чувствовала необычайное напряжение внутри тела. Временами казалось, что череп вот-вот треснет по швам от давления.       ​И вот, приоткрыв рот, у неё получилось что-то сказать. И крик был настолько громким и больным, что Корнелия смогла закрыть руками уши. Воздух задрожал.Стены заплакали.       Лампа взорвалась, осыпая комнату осколками, которые замерли в воздухе, будто время остановилось. Корнелия вжалась в стену от удара. Её ладони впились в уши, но это не помогло — крик проникал прямо в мозг, сверлил его, выжигал изнутри. Она почувствовала, как по щекам течёт тёплая жидкость. Кровь. Её собственная — из разорванных барабанных перепонок.       А потом…       Тишина. Глубокая. Гробовая.       Лилиан стояла на коленях, её грудь судорожно вздымалась.       Угрожающий фиолетовый цвет исчез, показывая тела их родителей. Они замерли в потоке времени, ничего не шевелилось: ни грудь отца от каждого вздоха, ни волосы матери от дуновения ветра из разбитого окна.       Лилиан с ужасом повернулась к Корнелии, которая старались прийти в себя после случившегося. — К-корни!.. — Лилиан подползла к старшей сестре (ноги её не держали), стараясь понять, что дальше делать. — Ты в порядке? — добавила она тише, на грани шёпота. — Это что такое было? — скучающий голос механически задал вопрос, явно не ожидающий такого поворота событий. — Мы недооценили силу Хранителя Земли, — второй прошёлся по комнате, оценивая ситуацию с двумя смертными, что застыли во времени. — Удивительно. Меняем планы. Доставляем их сейчас.       Лилиан пыталась уловить силуэты говорящих, но внутри комнаты никого не было. Она сошла с ума? Кого она слышит? Кто эти люди? Что им надо? — Корни? — тихо спросила Лилиан. — Боже… надеюсь ты не оглохла…       Не оглохла, но контузило точно. Старшую Хейл начало тошнить и её почти вырвало. Голова кружилась до такой степени, что у неё пошла кровь из носа.       В следующее мгновение их ослепил белый цвет.       Место больше похожее на фантазию маленькой девочки, посетившей Диснейленд, никак не вязался с образом тех, кто привёл их сюда. Небо здесь было не просто голубым — оно переливалось всеми оттенками аквамарина, а по нему плыли облака, напоминающие взбитые сливки.       Лазурный замок, сотканный из миллиона мыльных пузырей, возвышался высоко в небо. Башни тянулись ввысь, увенчанные флагами, которые развевал невидимый ветер. Время от времени с их шпилей срывались искорки, превращаясь в стайки сверкающих птиц. Он казался таким неприступным и величественными, что захватывало дух.       Вилл сглотнула: что-то в этом красивом месте пугало её до скрежета костей — слишком идеальные травинки на лужайках, слишком яркие краски. — Девчонки?       Бывшие одноклассницы находились в разной степени ужаса и отчаянья. Тарани и Хай Лин нашли друг друга в объятиях, дрожа и почти скуля от боли. На Ирму было смотреть больнее всех. Настолько, что самой Вилл стало плохо. Она подбежала к ней, падая на колени. Некогда синие озорные глазки, что так и искали повод сказать колкую шутку, вмиг опустели, обнажая бездонную бездну. Ирма нехарактерно молчала. Из уголка её рта стекала струйка слюны, смешанная с кровью — она, должно быть, прокусила себе губу, даже не заметив. — Ирма, что случилось? — Вилл не уверена, стоило ли вообще спрашивать её, но что-то ей подсказывало растормошить подругу. — Он… их всех… — послышался слабый тихий голос Лэр что трескался при каждом слове, — я не успела… это моя вина…       Сильнее сжав плечи бывшей заводилы всего класса, Вилл сквозь касание ощутила боль, что стрелой пронзила её голову. В глазах поплыли кровавые пятна, а в ушах зазвенел визг. Тут же всплыл образ ужасающей душу картины, что не смог её мозг обработать.       Вилл отдёрнула руки, но было поздно — видение уже впилось в её сознание, как паразит.       Она не поверила в происходящее. Но молчание Ирмы говорило само за себя.       Вилл перевела взгляд на Тарани и Хай Лин. Девушки просто осматривались по сторонам, не решаясь заговорить. Ноги Тарани были сожжены, а руки Хай Лин покрыты грязью.       Вандом окинула последнюю группу — Корнелию и её младшую сестру. Несмотря на то, что Вилл испытывала некоторого рода ненависть к ледяной королеве, она не могла не сдержать вздох сочувствия. Маленькая Лилиан пыталась беззвучно плакать, горбясь над своей старшей сестрой, что лежала без сознания. Вилл заметила небольшие струйки крови отовсюду и она не смогла сдержать нервный смешок: всегда безупречная, всегда холодная и собранная, теперь она лежала, беспомощная, с лицом, изуродованным алыми потёками. Корнелия, что всегда следила за своим лицом, позволила его обезобразить таким неподходящим для неё цветом.       Лилиан повернулась к Вилл и зарыдала сильнее: — Ч-что про-ои-исходит, — она звучала как трёхлетка в истерике, проглатывая гласные.       «Не знаю», — слова застряли в горле.       Звук церковного колокола напугал всех, тяжёлый и густой, будто сам гул обладал весом. . Вилл подняла голову. За ними наблюдал старик. В фиолетовой робе, совершенно не вписывающийся в здешнюю картину. Бледное, как трупное, покрытое татуировками, которые не просто украшали кожу — они двигались. Тонкие линии складывались в руны, распадались, снова собирались в новые символы, будто кто-то невидимый водил иглой под его плотью. Серая склера, мутная, как молочное стекло, заполняла всю глазницу. Ни зрачка, ни радужки — только белесая пустота.       Девушка сглотнула, попыталась уменьшиться, как загнанный в угол зверёк. Старик оценивающим взглядом обвёл каждую, а после послышался его голос: — Теперь с ними бесполезно работать.       Он явно был чем-то недоволен и объяснять ничего не собирался. — Без чётких указаний вот что получилось.       Лилиан узнала голос, который угрожал маме с папой и почувствовала росток гнева. — Я просил наставлений, а не ужаса, — старик нахмурился, его и без того слепой взгляд был устремлён куда-то сквозь. — Они теперь не более, чем куски энергии. Разве что Хранитель Сердца и Страж Земли могут подавать признаки сознания. — Старик указал сморщенным пальцем на Лилиан, отчего Вилл закрыла её рукой. — Что здесь делает Хранитель Земли? — Она вцепилась в Стража Земли, — ответил второй. — Мы не стали из разлучать. — Кто вы такие? — закричала Вилл из-за бурлящего гнева внутри её вен. — Не имеет значения.       Старик спустился к ним на один уровень, заставив Вилл вскочить на ноги. — Возрадуйтесь жертве своей, — его голос звучал монотонно, хуже чем лектор в университете, — вы избраны быть вместилищем пяти Орамер.       Дальше повисла тишина, как предгрозовое марево.       Его пальцы, ещё секунду назад протянутые в жесте, напоминающем благословение, медленно сжались в кулак. Кости затрещали — сухие, словно ветхие сучья, готовые переломиться от напряжения.       Старик, явно чего-то ожидавший, изменился в лице: бесстрастное лицо сменило маску на гнев.       Стены из переливающихся пузырей заколебались, будто их коснулась невидимая рука. Шпили накренились, флаги захлопали в несуществующем ветру. Пузыри, из которых был сложен фасад, начали лопаться один за другим, издавая звук, похожий на детский плач.       Он показывал своё недовольство и разочарование — что-то явно пошло не по его плану. Его губы дрогнули, обнажая ряд слишком острых, слишком белых зубов. — Бесполезный Страж Меридиана! — взревел он, обращаясь в пустоту. — Как ты смеешь вмешиваться в наши дела!       Вилл молчала. Замок позади старика лопнул с тихим характерным звуком. Что-то явно пошло не так. Не по плану этого сумасшедшего, но думать дальше ей не дал резкий тычок куда-то ниже спины. Будто кто-то вогнал раскалённый прут, от которого по жилам разлилось жидкое пламя.       Она вскрикнула, но звук застрял в горле — его перекрыл глухой рокот, раздававшийся внутри её тела.       Оно пульсировало под кожей, заставляя мышцы дёргаться в такт невидимому ритму. Каждый нерв горел, каждый сустав скрипел от напряжения.       Вилл взглянула на свои руки — и увидела, как между пальцами зарождаются искры. Сначала мелкие, как статическое напряжение. Потом крупнее. Ярче. Опаснее.       Они змеились по её коже, оставляя после себя огненные следы, но не боль — нет, это было слишком чистое, слишком живое, чтобы причинять страдания.       Её волосы встали дыбом, как будто она находилась в эпицентре грозы. Воздух вокруг загудел, наполняясь запахом озона.       Хранитель найден, — прозвучало в её голове, — приветствуем.       Старик, не ожидавший того, что Сердце автономно соединиться с ведьмой, бросился вперёд в попытке разорвать новообразовавшуюся связь, но последней границей между девочками и безумцем стала открывшаяся щель, что поглотила их с головой, оставляя Старика и всех находившихся рядом существ одних в белой ярости.       Последнее, что увидела Вилл перед тем, как мир перевернулся — это искажённое яростью лицо Старика, его пальцы, вытянутые в когтистых попытках схватить её, и бешеный блеск в его мёртвых глазах.       Но было уже поздно. Щель появилась.       Вилл почувствовала, как исчезает пол под ногами. Как воздух превращается в смолу, обволакивая её тело, затягивая вглубь. Как Сердце в её груди бьётся в унисон с этим хаосом, наполняя её жилы раскалённой мощью.       Старик рванулся вперёд — но щель захлопнулась у него перед самым носом.       Тишина. Темнота. Падение.       Они летели сквозь ничто, сквозь место между местами, где время текло как густой мёд, а пространство изгибалось, как спина проснувшегося дракона.       Вилл ощущала других рядом — их страх, их смятение, их тепло. Лилиан, вцепившуюся в Корнелию. Тарани, стиснувшую руку Хай Лин. Ирму, которая наконец закричала.       А впереди, в глубине падения, что-то начинало разгораться. Новый свет. Новая глава. И они летели прямо в него.