Гардения

После донесения о вторжении Наполеона, Александр не помнил себя. Мысленно хватаясь за голову, он отдавал, кажется, какие-то распоряжения, выслушивал всех, кто хотел быть выслушанным по этому поводу. Внешне спокойнее чем почивший удав, посетил бал, вызывая всеобщее восхищение своим самообладанием. Отведённую на вечер роль сыграл превосходно, с изяществом, отточенным с детства, под мысленные аплодисменты собственному таланту к лицедейству. А потом, когда глубокая ночь разогнала всех посторонних, заперся в своих покоях и просто ходил кругами, предаваясь не самому изящному и подобающему императору отчаянию. Когда голова стала кружиться, а ноги — подкашиваться, практически рухнул перед иконой и молился, пока не начал отниматься язык. В религиозности его раньше было тяжело уличить, но, как известно, трудные времена рождают сильных людей, а в слабых взращивают веру в высшие силы. Слабым, по крайней мере, Александр себя чувствовал в тот момент. Ни одной строчки из того, что было сказано, прошено, вымолено, он тоже не вспомнит. Не помнит он и как уснул, не раздеваясь, возможно что на том же полу. Всё тело казалось чугунным, будто закованным в латы из сказаний про рыцарей, которые так любил когда-то его отец. Сон желанного живительного облегчения не принёс. Александр не проснулся, а словно очнулся, в такое время, когда не спят только часовые на постах, да и они пребывают в пространной полудрёме. Воздух стоял сухой и безветренный, птицы ещё молчали, охраняя гнёзда, так что тихо было почти до мурашек. И темно. Небо только начинало приобретать этот редкий, по-утреннему зеленоватый оттенок. Тяжесть в голове прошла, но появилось новое чувство, которое император с изнуряющим страхом ожидал ещё со вчерашнего вечера. И оно пришло, непреклонное в своей неизбежности. В горле саднило так, будто он наглотался бритвенных лезвий. На короткое мгновение эта режущая боль даже перенесла его в детство. Она напоминала тот морозный декабрьский день, когда он с братом, будучи ещё неразумными карапузами, пряча в раскрасневшихся руках своё тающее, запретное сокровище от вездесущих очей наставников, исподволь наелись снега. Сходство было в последовавших потом симптомах болезни и том же стыдливом ощущении тайны. Чудное было время, без политики, без войн, без него. Тильзит далёкие пять лет назад был периодом, без преувеличения, самым странным. Там-то он и увидел его впервые. Не красивого в античном понимании, не слишком высокого, с острым профилем и непомерным эго, накрывавшими раскинутую на весь стол карту Европы зловещей тенью. Странным образом он совмещал потакание каждому капризу Александра как человека и манипуляции им как императором. С первого дня они запутались друг у друга в сетях. А утром второго царя одолел страшный кашель. Потянувшись за платком дрожащей рукой, чтобы утереть холодный пот (ему казалось, что он вот-вот задохнётся, ужас его практически сковал), ему пришлось прижать его ко рту. Вязкая слюна мешалась с кровью, а среди этого на запачканной ткани оказались снежно-белые лепестки. Небольшие, неказистые, оттого, что не очень симметричные, и совсем не узнаваемые. Александр тогда перебрал всё, чем их потчевали, обращался даже к поварам и во время прогулок внимательно осматривал местность, но нигде не нашёл растение с лепестками такой же формы. Он грешил на чересчур правдоподобный сон, заподозрил в себе помешательство. Под предлогом дурного самочувствия никого к себе не пускал, даже рискуя обидеть Бонапарта. К вечеру всё прошло и приступы неизвестной болезни уже не повторялись. По крайней мере, до следующего утра. Александр опасался говорить с врачами. Кровавый кашель никогда и никому ничего хорошего не сулил. Внутренне он решил, что ему всё померещилось, а платок спалил, чтобы его стройную, успокоительную теорию вполне физические багряные пятна не разрушали. Он даже дал согласие на прогулку, по настоянию обеспокоенного Наполеона проходившую неофициально и без какого-либо обсуждения политики. Русский царь не привык, что его гладят против шерсти — а именно так и ощущалось общение с Бонапартом. Его, вроде бы, всё-таки гладили. Ни уважительных расшаркиваний, ни холодной, лишённой какого-либо эмоционального воздействия, неприязни. Напротив, максимальное сближение, подразумевающее и доброе слово, и обезоруживающую прямоту. Александр-человек чувствовал себя почти свободно. Александр-император обращался улыбчивой восковой маской, как только в разговоре проскальзывали слова "царство Польское", "Силезия" и "Константинополь". На чужую горячность, на чужие "Александр, так не пойдёт, как же вы не понимаете!", на чужое презрение ко всякому, кто был не русский самодержец, отвечал с твёрдой улыбкой и выученной, трепыхавшейся где-то на грани дозволенного ласковостью. Привычный, обольщающий образ общения со всяким, от кучера до кайзера, сработал и на выскочившем к всеобщему удивлению словно чёрт из табакерки корсиканце, враз подчинившем себе половину Европы. Но не один Александр расставлял опасные, неоднозначные ловушки. Падкий на лесть и на джентльменское обращение, которым Бонапарт, вопреки слухам о своих невежестве и грубости, одаривал его сполна, сменяя затем на непреклонность в острых вопросах политики, Александр каждый раз обнаруживал себя в одиночестве перед зеркалом, пытающимся вымыть из себя эти гадкие, непонятные цветы. Он ночи проводил в поисках ответов, всех вопрошающих о его состоянии приближённых отваживая привычными мягкими отрицаниями. Всё, что относительно вразумительное и подходящее его сложной ситуации нашёл — "восточная болезнь, заморская, от неразделённых чувств случается, а лекарством лишь взаимность искренняя служит". Чепуха какая-то, чья-то занимательная придумка и не более. К платку в огонь полетела и проклятая книга, второе доказательство изъянов в светлом облике императора отправилось вслед за первым. Всё женское кокетство — оно не всерьёз. Все странные взгляды — так, наваждение, вызванное юношеским почитанием его за кумира и иррациональной радостью от встречи, наконец-то, вживую. А лепестки... О лепестках он старался не думать. Просто взял за привычку посылать слуг купить побольше платков. Бывали часы, когда Наполеон был русским императором совсем недоволен. Недоволен его доверием к Пруссии, нежеланием разрывать налаженную с Англией торговлю. Недовольство это он зачастую высказывал прямо, а на Александра будто находила лихорадка. У Бонапарта, должно быть, сложилось впечатление, что царь ледяной страны какой-то болезный. Возмущённые взгляды Александр терпел с трудом, но усилиями вежливой улыбки и обещательных увещеваний Наполеон быстро сменял гнев на милость, с радостью задерживал его на французской половине города допоздна и рассыпался в комплиментах. В разные стороны, грозясь разорвать на части, Александра, будто покрывало, тянули долг перед родиной и новообретённая привязанность. Первое безнадёжно пересиливало, а второе причиняло ужасные душевные муки. Он ловил себя на том, что ожидает чужой пронзительный взгляд и мысленно заживо себя закапывал. Расставаясь, он надеялся, что это пройдёт. И это прошло, обернулось каким-то застарелым кошмаром после пары недель меланхолии. Редкие в Петербурге, но случившиеся летом солнечные дни к ней не располагали, так что совсем скоро надобность пропадать посреди разговора под благовидными предлогами исчезла. До Эрфурта. Вторая их встреча, и тут Александр в полной мере осознаёт всю серьёзность своего положения. Совпадением это быть не могло. Очередной приступ едва не случается, о ужас, у самого Бонапарта на глазах, стоило французу завести речь о свадьбе на Александровой сестре. Как он, должно быть, выглядит жалко, глотая ртом воздух и отказываясь от любезно предложенной со всех сторон слугами и самим Наполеоном воды, прекрасно зная, что это сделает только хуже, что употребление внутрь крови и цветов ведёт к последствиям не самым приятным. Сам прячется за платком, платок прячет в ладонях, молясь всем, кто ему известен, чтобы никто ни о чём не догадался. Какая паника поднимется, если кто-то заметит, что император кашляет кровью! А коли найдётся человек, знакомый с этим таинственным недугом? Какой-нибудь Талейран, простучав по глухой сцене тростью, высунется из-за кулис, заметит что не следует и обернёт всё так, что Александр потом не оберётся проблем? Его всего сотнями змей-душителей обвивала паранойя. Он насильно заставлял себя охладеть, отдалялся от объекта своих жестоких "неразделённых чувств", бывал с ним сух, тот в ответ бывал намеренно жесток. Так это обратилось порочным кругом, где один несчастный русский император, сбегая от возможных последствий и физической боли от будто бы непрекращающейся простуды, неизбежно сталкивался с болью душевной, отдалялся ещё сильнее, погружался с головой в работу, реже ел и спал и оттого испытывал физическую слабость. Дворяне, его мать, сестра и брат, хором клявшие Наполеона и обвинявшие его в подавленном настроении государя, не были совсем уж неправы. Но их призывы одуматься и отказаться от союзов с корсиканским выскочкой только сыпали соль на зияющую открытую рану. Горечь и лепестки во рту множились, царь бледнел, хирел под тяжестью внутреннего омерзения от своих же неправильных и неразрешимых чаяний, и разъехались они почти ни с чем. Вряд ли Наполеон захочет видеть его в ближайшее время. Болезнь напоминала о себе только с приходившими из военных лагерей и французских дворцов письмами. До сегодняшнего утра. Ничего подобного он не испытывал ни выслушивая его мысли о разводе и женитьбе, ни сжимая подаренную инкрустированную бриллиантами табакерку с его маленьким портретом. Его раздирало изнутри. В серебряный умывальник, к которому он почти прополз, хватаясь за каждый встречающийся на пути предмет интерьера, кровь капала, отбивая барабанную маршевую дробь. Лепестков уже было мало, его предательски подводивший организм создавал целые бутоны, крупные, до ранок надрывающие уголки губ, прижимавшиеся к нёбу и почти вызывающие рвотный рефлекс. Александр боялся поднять взгляд на зеркало и увидеть свой мало походивший на человеческий облик. На подбородке запеклись багровые дорожки, которые невозможно было утереть такими же измазанными липкой жидкостью руками. Мир превратился в отвратительную смесь белого и красного, с проблесками непрошеного, искривлённого отражения на потускневшем металле. Он узнал эти цветы. Гардении, насмешливый символ того, что французскому императору он не сказал ни слова. В равной степени потому, что было страшно и мерзко от себя и потому, что Бонапарт сам ничего не понял. Нет, в какой-то степени он его разгадал. Тогда, при Аустерлице, сыграл на его тщеславии. При личной встрече — соскоблил только самый поверхностный слой, проглядел сквозь деланное добродушие и беспечность, но упёрся в следующую кожуру, приросшую уже к телу. Слащавую лесть, тошнотворную жеманность, которой он, прикрываясь, бежал от себя и собственного унизительного несовершенства. Но никогда он не смог увидеть его настоящего. Александр не мог этого позволить во всех смыслах, ни добровольно, ни принудительно. Ему казалось, что он попросту не знал. Что он — луковица в щегольском мундире. Что, снимая слой за слоем, он обнаружит, что ничего не осталось. Что и видеть-то там было нечего. Искажённый изгибами чаши, Александр в отражении глядел понуро и беспомощно. Снова хватался за грудь, наблюдая, как уже целые раскрывшиеся цветы устилают мутное зеркальное дно. От солоноватого вкуса и запаха железа становилось дурно. Он виском прислонился к металлически холодной поверхности, силясь расслышать хоть что-то в пугающей непроглядной тиши. Александр своё одиночество ощущал сильнее, чем когда-либо. Ничего из всего того, что он чувствовал, не сказать, да и некому. Аракчеев выслушает внимательно, но не поймёт. Адам мог бы посмотреть с этим привычным оттенком превосходства, да променял "ж" в фамилии на "y". Наверное, мудро поступил. Это ранило не так сильно, как скрытая измена или открытое предательство. Тихая отставка, сохранявшая приятные воспоминания о былом. О Сперанском и говорить нечего. Тут трагедия другая, совершенно иного толка. Пожалуй вот, Лизхен бы его поняла. Но изливать душу жене по такому поводу было бы смехотворно, если бы не так грустно. Александр знал и о ненасытном характере наполеоновских амбиций, и о том, что прямо нарушал договор, продолжая окольными путями торговать с Англией. Знал и готовился к войне, продолжая, может быть, наивно надеяться, что это "para bellum" будет исключительно ради мира. Потому что боялся того, что произойдёт, если и когда Бонапарт пересечёт точку невозврата. Теперь пути назад нет никому из них, а значит, лекарство он точно никогда не найдёт.