Не их Амплуа

В спальне Пингвина всегда было холодно, словно на чёртовом Северном полюсе. Освальд, казалось, часто оправдывал своё прозвище, подтверждая своё сходство с этой птицей, иначе как ещё объяснить его любовь к абсолютному холоду, особенно по ночам? Кенди закрыла глаза, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие с каждым вдохом. Она закусила губу, пытаясь не скрипеть зубами от дрожи — чёрт возьми, почему он просто не мог выключить этот гребанный кондиционер? Его рука на её бедре была тяжёлой, как камень – не тёплой, не нежной, просто отметина . Словно даже во сне он напоминал ей: ты здесь, потому что я это допустил . Она осторожно приподняла край одеяла, пытаясь укрыться ещё плотнее, но холод уже пробрал до костей. В голове крутились какие-то бессвязные мысли: о красках, которые нужно купить завтра, о незаконченной картине в углу тесной квартиры... Её губы изогнулись в улыбке. «Художник, крупье и грелка для криминального авторитета. Восхитительная, блять, карьера». Пальцы невольно вцепились в край подушки. Она знала, что если прижмётся к нему чуть сильнее, ей станет теплее. Но сегодня ей этого не хотелось. Она хотела оставаться в мёрзлом состоянии. Освальд лежал, стиснув зубы до боли, чувствуя, как ненависть медленно разъедает его изнутри. Кровать всё ещё хранила следы их недавней жестокой борьбы: мятые простыни, запах пота и презервативов, едкий привкус сигарет на языке. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть из памяти её прикосновения. Всё было одинаково: вспышка страсти, мгновение животного желания, а потом это… эта ледяная, застоявшаяся жижа. Они словно высасывали друг из друга последние капли тепла, оставляя лишь пустоту и раздражение. Его пальцы нервно барабанили по матрасу. Кондиционер гудел, охлаждая комнату до температуры морозильника, — просто назло ей, просто назло себе, просто назло всему этому цирку. «Идиотка. Она слишком настойчива, а потом трясётся как осиновый лист». Он резко перевернулся, наслаждаясь мыслью о том, что утром вышвырнет её вон. Снова. Как всегда. Пульт от кондиционера лежал на тумбочке, маня. Он протянул руку… и отбросил его. Пусть страдает. Пусть знает своё место. Его губы растянулись в ухмылке. Да, они оба прекрасно понимали правила этой игры. Ненависть. Желание. Наказание. Повторение. А завтра все начнется снова. Кенди впилась ногтями в подушку, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Губы дрожали – то ли от холода, то ли от гнева. Она знала, что он специально держит чёртов кондиционер включённым. Садист в костюме от Армани. Сигаретный дым всё ещё стоял у неё в горле горьким комом. Она сглотнула, представив, как сминает окурок в его идеально отполированной пепельнице. Завтра. Завтра я точно уеду. Напишу заявление об увольнении. Соберу вещи. Исчезну. Эта мысль терзала её мозг уже сотый раз за этот месяц. Она даже знала, как это произойдёт: она оставит ключи на стойке, в последний раз, не оглядываясь, пройдёт по зеркальному коридору бара «Айсберг». Может быть, она даже намеренно заденет кого-нибудь из его хорошо обученных охранников, просто так, из принципа. Но даже сейчас, дрожа под этим нелепым шёлковым одеялом, она знала, что не уйдёт. Как в тот раз, когда он «случайно» зашёл в казино во время её смены. Как в тот раз, когда он «просто проезжал мимо» её квартирки-коробки. Глупо. Унизительно. Но... Его дыхание позади неё стало чуть громче — он не спал. Он притворялся. Ждал, когда она заговорит первой. Как всегда. Кенди резко повернулась, отвернувшись от него. "Нет. Не в этот раз. Я не доставлю ему такого удовольствия". Но её пальцы вцепились в край одеяла, словно цепляясь за невидимую нить, которая снова и снова тянула её назад. Обратно в этот чёртов пентхаус. Обратно к этим холодным простыням. Обратно к нему. Она натянула на себя одеяло, нарочно громко, так, чтобы пружины заскрипели. Проснись. Проснись и попробуй что-нибудь сказать. Освальд лежал, каждый нерв был на пределе, каждый нерв был словно натянут. Он видел её спину в темноте с пугающей ясностью, этот знакомый изгиб позвоночника, эти выпирающие лопатки, словно крылья разгневанного ангела. —Я пытался заснуть. - Слова вырвались сами собой, хриплые и отравленные. Он видел, как напряглись её плечи в ответ. Хорошо. Ей нужно дать понять, что она мешает. Дать ей почувствовать себя ненужной. Его пальцы вцепились в простыню. Сколько он сможет выносить эту игру? Он притворялся, что ненавидит ее, а она притворялась нежеланным гостем. Но они оба знали правду: они попали в порочный круг, словно два паука в банке, откусывающие друг другу ноги. Освальд резко повернулся к ней спиной. Кондиционер загудел, охлаждая комнату до температуры морозильника. Пусть мёрзнет. Пусть страдает. "Я выгоню её завтра", — пообещал он себе в сотый раз. Он знал, что не сделает этого. Рука его невольно дёрнулась — чёрт возьми, он почти потянулся к ней! Он сжал кулаки до боли. Нет. Никогда. Тьма сгущалась, но сон ускользал от него. Лишь её дыхание, прерывистое и сердитое, напоминало ему, что они оба в ловушке. Выхода не было. Кенди проснулась от резкого луча света, бьющего прямо в глаза. Шторы кто-то дерзко раздвинул настежь – и она сразу поняла кто, даже не поворачивая головы. В комнате пахло кофе – крепким, горьким, его кофе. Она приподнялась на локте, чувствуя, как болит спина от этой дурацкой позы – всю ночь проспала, скрючившись на краю кровати, будто боялась занять лишнее место. На тумбочке дымилась чашка. Черная, без ручки – специально неудобная, чтобы она обожгла пальцы. Рядом – сигарета, уже прикуренная. Его утренний "подарок". Кенди резко потянулась за ней, чувствуя, как простыня соскальзывает с плеч. Холодно. Всегда здесь чертовски холодно. Где-то за стеной слышался его голос – ровный, деловой, безэмоционально. Уже говорил по телефону, уже отдавал распоряжения, уже жил дальше. Как будто ночи между ними – просто досадная формальность. Она затянулась, выпуская дым в солнечный луч. "Сегодня точно уйду", – подумала Кенди, в сотый раз за месяц. Но пальцы сами сжали чашку, обжигаясь – и она не смогла сдержать усмешку. Ну конечно. В зеркале напротив мелькнуло её отражение – такое чужое в этом холодном, стерильном пространстве. Солнечный свет беспощадно выхватывал каждую деталь:смазанны фиолетовые тени под глазами, глубокие, как синяки, растрепанные каштанового цвета кудри, спутанные после бессонной ночи,бледную кожу с красными отметинами – то ли от его пальцев, то ли от неудобной подушки,ту самую родинку над губой, которую он... Нет, лучше не вспоминать. Она словно зависла на какое-то время, глядя на кожу своего обнаженного тела: намеренно задержала взгляд на тонких запястьях с синими прожилками вен, на пальцах, нервно теребящих сигарету, на своем животе – не плоском, как у тех гламурных кукол из его клуба.. "Уродка", – мысленно бросила сама себе, но тут же передернула плечами. Кенди резко развернулась от зеркала оставив за спиной свое отражение. Пепел с сигареты осыпался на паркет с перламутровым отливом оставляя серые следы на дереве дороже ее месячной зарплаты. Ее босые ноги ступали по шелковистому ковру ручной работы, когда она искала среди роскошного хаоса свою фиолетовую рубашку с вытянутыми рукавами, зацепившуюся за резную ножку кровати из черного дерева и кружевной лифчик, брошенный вчера в порыве страсти рядом с его запонками из платины. Она наклонилась, чувствуя как позвоночник протестует против движения. Вокруг царила холодная эстетика его мира. Хрустальные люстры отбрасывали блики на стены обитые шелком, антикварные часы с позолотой отсчитывали секунды ее унижения, а гигантское окно от пола до потолка открывало вид на Готэм, который никогда не будет ее городом. Пальцы наткнулись на грубую ткань рубашки. Та самая фиолетовая которую она носила в казино. Кенди дернула ее к себе услышав как ткань рвется о резную древесину. Из глубины спальни доносилось ровное тиканье часов. Будто сам дом насмехался над ее попытками сохранить достоинство. Она затянулась сигаретой до хруста в легких выпуская дым в направлении его коллекции дорогих вин стоящей за стеклянной витриной. В этот момент дверь спальни скрипнула. Она не обернулась. Не нужно было видеть чтобы знать чьи это шаги звучат по паркету. Тяжелые уверенные с легкой хромотой которую он так ненавидел. Игра продолжалась. Кенди не обернулась, продолжая методично затягиваться сигаретой, пока горячий пепел не обжёг пальцы. В зеркале она видела его приближение – отражение в чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком, с лицом, на котором читалось привычное раздражение, прикрытое маской холодной вежливости. Он остановился в двух шагах, и она почувствовала его взгляд на своей спине – на тех самых отметинах, что оставили его пальцы. — Ты опять раскидала вещи по всей спальне, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, но она знала – это начало. Всегда одно и то же. Кенди усмехнулась, наконец повернувшись к нему, всё ещё держа в руке свою порванную рубашку. —Ой, простите, ваше высочество, — её голос был сладким, как яд, — я забыла, что в вашем дворце нельзя оставлять следов. Он не ответил, лишь его взгляд стал чуть темнее, а пальцы слегка сжались, будто представляя, как сжимают её горло. Она знала, что дальше. Он сделает шаг ближе. Скажет что-то колкое. А она ответит ещё жёстче. Потом будет яростный поцелуй, который больше похож на укус. А потом – снова эта холодная постель, эти ненавидящие друг друга тела, и тихий шёпот в темноте, который они оба предпочтут забыть к утру. Но сейчас она просто стояла, сжимая в руках свою жалкую, порванную рубашку, и улыбалась ему в лицо. — Ну что, Освальд?— её голос дрогнул лишь чуть-чуть. — Опять начинаем? Воспоминание нахлынуло внезапно, как всегда в самые неподходящие моменты... Она пришла в Айсберг Лаунж в дождливый вечер, в промокшей куртке и с портфолио под мышкой – наивная дура, мечтавшая устроиться официанткой. "Художница" – представилась она тогда, и он усмехнулся, разглядывая её мокрые кудри и потрёпанные кроссовки. Но взял. Не из жалости – просто любил смотреть, как гордые ломаются. Сначала она носила подносы, стирая ладони в кровь о бокалы. Потом, когда он заметил, как ловко её пальцы перебирают карты между сменами, перевёл за игровые столы. А потом... Потом были первые "чаевые", оставленные лично в её ладони – купюры, сложенные вдвое, с лёгким прикосновением его перчатки. Потом взгляды через зал, когда он делал вид, что не следит за её сменами. Потом первая ночь– не в его апартаментах, нет. В подсобке казино, между ящиков с бутылками, где она кусала ему губу, а он оставлял синяки на её бёдрах. А потом... всё стало сложнее. А реальность вернулась резко, как всегда: — Опять начинаем? – её голос прозвучал хрипло, и она увидела, как его глаза вспыхнули присущим ему холодом и раздражением,пока она застегивала ширинку своих старых, стертых в коленях джинсах, поверх которых и была та самая рубашка, к которой, теперь уж без вариантов, ей придётся пришивать заплатку. Кенди затянулась последний раз, чувствуя, как дым обжигает легкие. Глаза Освальда, холодные и раздражённые, следили за каждым её движением. Она знала — он ждёт, что она бросит окурок в пепельницу. Как бы не так. С наслаждением наблюдая, как его бровь дёргается, она медленно прижала сигарету к безупречным обоям из шёлковой парчи. Шипение тлеющей бумаги. Запах гари. И его лицо, на котором промелькнуло чистейшая ярость. — Ты... — он сделал шаг вперёд, пальцы сжались в кулаки. — Я что? — она оскалилась, сбрасывая пепел на пол. — Вызови уборщицу. Или сам подмети, богач. Тишина натянулась, как проволока. Он вдруг резко рассмеялся — сухо, без тепла: — Надеюсь, к вечерней смене ты вспомнишь, кто здесь хозяин. —Не сомневайся, — она уже шла к двери, намеренно громко стуча по паркету. — Как же я могу забыть своего любимого босса? Дверь захлопнулась,но и оба знали: Через несколько часов она будет стоять за карточным столом в своей фиолетовой рубашке и черном жилете, а он будет наблюдать с балкона, с бокалом вина в руке. Их взгляды снова встретятся — злые, знакомые, неизбежные.