Не их Амплуа

"Почему я?".. Мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. В Готэме тысячи девушек красивее, покладистее, с более мягкими голосами и менее острыми языками. Тех, кто не кусался бы, когда он приближается, не спорила бы по каждому поводу, не оставляла бы синяков на его запястьях. А он выбрал её. Кенди закрыла глаза, и память выбросила на берег сознания давно забытые образы: Холодная квартирка с протекающей крышей. Она сидела на полу среди пустых бутылок и незаконченных картин, пальцы дрожали так сильно, что не могли удержать кисть. Галереи отвергали работы, деньги заканчивались, город давил своей серой массой. Тогда она впервые позволила незнакомцу с дорогими часами купить ей ужин. Потом — второму. Потом — третьему. На месяц её жизнь превратилась в череду чужих постелей и утреннего стыда. Она ненавидела их потные тела над собой, ненавидела их жадные руки, но больше всего ненавидела себя — за то, что возвращалась к этому снова и снова, как к дешёвому наркотику. Кенди сжала виски пальцами, будто пытаясь выдавить из памяти эти образы. Но они всплывали, как нефтяные пятна на поверхности воды — чёрные, вязкие, отравляющие всё вокруг. Тогда, два года назад, она придумала себе красивую ложу. "Я — свободная художница", — говорила себе, поправляя смятое платье в лифте очередного отеля. "Это опыт", — убеждала отражение в зеркале, стирая с губ следы чужой помады. "Молодость всё простит", — шептала, закуривая на балконе чужих апартаментов, пока за спиной храпел очередной "покровитель". Она строила из себя бунтарку, которая плюёт на условности. Превращала своё падение в перформанс, свою боль — в искусство. Как будто если назвать грязь "экспериментом", она станет чище. Но утром, когда шампанское в крови превращалось в похмелье, а комплименты — в молчаливое презрение, правда вылезала наружу. Она была не вольной птицей, а дохлой вороной, копошащейся в мусоре. И вот теперь — Освальд. Абсурдность ситуации заставила её хрипло рассмеяться. Король преступного мира. Человек, чьё имя произносили шёпотом. И она — опустошённая, злая, с руками, которые забыли, как держать кисть. Опять?.. Только теперь вместо ужинов в дорогих ресторанах — его пентхаус. Вместо комплиментов — колкие замечания. Вместо жадных прикосновений — руки, оставляющие синяки, в которых странным образом было больше честности, чем во всех прошлых ласках. Разница была лишь в том, что теперь она не притворялась, будто контролирует ситуацию. Не рисовала себе красивых оправданий. Она знала, что это — падение. Но почему-то в его объятиях чувствовала себя... Чище, чем в постелях всех тех мужчин, что обещали ей звёзды. Может, потому что он хотя бы не врал. Не притворялся добрым. Не делал вид, что в этом есть что-то, кроме взаимного саморазрушения. Однако иногда она все равно думала о том, что могла бы убить его. Не из мести, не из ненависти — просто из усталости. Из тягучей, костлявой, тошнотворной усталости от бесконечного цикла: укол — ожог — притяжение — отвращение — и снова в кровать, снова на те же грабли, с теми же выбитыми зубами и рассечённой губой внутри себя. Она ненавидела его — за власть, за холод, за язвительную усмешку, которой он встречал её очередной сарказм. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что не уходила. Освальд был не человеком, а структурой. Системой. Как Готэм. Жёсткий, несправедливый, гниющий изнутри. Он не манипулировал — он подчинял. Не звал — просто знал, что она придёт. Как будто её сломали задолго до него, а он всего лишь подобрал остатки и научился играть ими лучше остальных. И всё же… иногда, в те редкие, невозможные, почти неловкие моменты, когда в комнате не было ни крика, ни насмешки, ни злости — что-то просачивалось между ними. Молчание. Равное, тяжёлое, не как у влюблённых, а как у двух выживших после авиакатастрофы. Как будто они оба понимали: всё кончено. Всё сгорело. И остались только они — уставшие, обожжённые, без веры, без цели. Они никогда не говорили об этом. Никогда не называли чувства. Даже сами слова «любовь», «привязанность» — звучали бы фальшиво в их устах, как чужая одежда. Они дрались, орали, резали словами, били по самым уязвимым местам. Их связь была на уровне токсичной алхимии: кислота на яд. И в этой смеси, странным образом, рождалась зависимость. Она ненавидела его за это. За то, что он был другим. За то, что не просил прощения. За то, что в его мире она была единственным, что не поддавалось полной дрессировке — и именно это, похоже, его и цепляло. Она видела, как он смотрел, когда думал, что она спит. В этом взгляде не было ласки. Было почти научное любопытство, как будто он до сих пор не мог понять, почему она остаётся, когда в его жизни никто не задерживался. Он ломал людей. Ловко, мастерски, красиво. И её он тоже ломал. Только не до конца. И, возможно, именно это злило его сильнее всего. Но, чёрт возьми, и она его ломала. Пусть не явно, не сразу, не внешне. Её дерзость, её грубость, её привычка говорить прямо, смеяться в лицо, не молчать, когда лучше было бы проглотить… Она вытаскивала из него то, что он годами прятал. Тонкий срыв, трещину на голосе, руку, дрожащую не от ярости, а от непонимания. И, быть может, только в эти секунды он был живым. И вот теперь всё опять начиналось. Та же петля. То же проклятие. Она вела себя, как с любым другим. Колкие замечания. Показная холодность. Улыбка — шире, чем надо. А внутри — тот самый вопрос: "Почему я? Почему снова? Почему с ним?" Разве не было уже? Не хватило? Сколько раз ещё она должна повторить один и тот же сюжет, прежде чем перестанет лгать себе, будто управляет историей? Где заканчивается бунт — и начинается зависимость? Где грань между силой и сломом? Может, её и не было. Может, весь этот город — просто место, где сильные делают вид, что у них всё под контролем, пока медленно тонут в собственном страхе. Может, она просто одна из них. И, может, он — тоже. Но даже если так… Даже если они оба — щепки в водовороте чужих выборов, чужой боли, чужих преступлений… Почему именно она— оказалась тем зеркалом, в которое он решил заглядывать чаще всего? Почему именно его лицо не выходит из её головы, даже когда она ненавидит каждую их встречу? Он сидел в тишине, откинувшись в кожаное сиденье, наблюдая, как капли дождя скатываются по тонированному стеклу. Готэм в такую погоду выглядел особенно жалким: жирные капли дождя размазывали неон и грязь по лицу города, словно тушь по щекам плачущей шлюхи. Всё серое, всё мокрое, всё гниющее. Как и положено. Шофёр знал: молчание — золото. Особенно когда Освальд молчит долго. Особенно в такую погоду. В машине пахло кожей и дорогим табаком. Где-то в двери стучало лёгкое эхо пистолета, закреплённого в потайном отсеке. Всё было выверено. Контролируемо. Как он любил. Кроме неё. Кенди. Имя звучало, как насмешка. Слащавое, липкое, совсем не о ней. Никакой «конфетки» в ней не было — одна кислота. Грубая, злая, наигранно независимая, будто выплюнутая прямо из подземки с криком "я сама". Он вспомнил, как впервые увидел её в клубе. Голос не дрожал. Поза — вызывающая. Смотрела ему прямо в глаза. Не флиртовала — вызвала. Не улыбалась — огрызалась. Глупая. Или просто не знала, с кем говорит. Он тогда подумал: ещё одна. Сейчас поиграет в сильную, а через пару дней будет мягкой. Станет, как все. Он ошибся. Она не становилась. Каждое их взаимодействие было как драка без кулаков: взгляд, слово, дыхание, острый язык. И в какой-то момент он понял, что ждёт этого. Не её — этого. Игр. Столкновений. Не подчинения, а внутреннего боя, который, чёрт возьми, возбуждал его сильнее, чем власть. Это злило. Потому что он не любил терять контроль. А она — была постоянной угрозой контролю. Не из-за силы. Не из-за дерзости. А потому что напоминала ему его самого, но в хаосе. Он был — порядок. Она — беспорядок, хрупкий, непредсказуемый, как ветровое стекло с тонкой трещиной. Он чувствовал в ней что-то знакомое. Это раздражало. Как будто тоже упала. Тоже разбилась. Но, в отличие от него, не собрала себя в оружие — а просто продолжала падать. Без цели. Без смысла. И всё же… всё же… Он продолжал возвращать её. Тянуть за волосы. Бросать. Убегать от неё — и ждать, что она снова появится. Зачем? Он не знал. Может, в ней была та часть, которую он давно похоронил в себе. Уязвимость, обнажённая до кости. Искренность, которая не строила из себя ничего, кроме руин. Его самого — до первой крови. А может, просто нравилось то, что она не боялась его. Или делала вид, что не боится. Всё равно. Главное — что не дрожала, как остальные. Не лебезила. Не пела ему сладости. Она материлась в его постели, кидалась вещами, выкуривала его сигары, не спрашивая. И в этом было что-то… освежающее, как пощёчина среди бесконечных поклонов. Он не доверял ей. Он не любил её — по крайней мере, в том смысле, в каком нормальные люди любят. Но она заставляла чувствовать, и этого было достаточно, чтобы не выгнать окончательно. Он знал, что она его предаст. Когда-нибудь. Наверняка. Так делают все. Но её предательство, скорее всего, будет честным. Не из выгоды. А из принципа. Из глупой, никому не нужной гордости. И тогда, возможно, он не станет убивать её сразу. Возможно, даст ей шанс объясниться. Может быть. Если у него в тот день будет настроение.