голодно

— ты боишься меня? «хикару» смотрит на него так, как никогда не смотрел прежний хикару — доверительно-нежно, преданно и _нуждающееся_. «хикару» смотрит на него глазами цвета грозового неба, и у ёсики теряется дар речи — в глотке пересыхает, пульс заходится в бешеном ритме; отдается в горле, царапает изнутри, имитируя застрявшую кость. он не знает, что ответить. «хикару» делает то, что никогда бы не сделал прежний хикару. например, ёсики знает, что он бы никогда не прикоснулся к нему — насколько близко; настолько голодно. ёсики знает, что прежний хикару бы этого не позволил, и от этого у него сносит крышу. нынешний «хикару» — воплощение всех его грязных тайн; распарывает его суть, развинчивает разум, вытягивает из собственной закрытости. показывает суть — мерзкую, потаенную. ёсики бы не хотел, чтобы о его желаниях знал прежний хикару. но перед ним — не он. голодно. жаркое лето стрекочет цикадами. голодно. «хикару» тянет к нему руки — касается ребер напряженными скрюченными пальцами; впивается цепко — будто хочет проникнуть под кожу. слиться. раствориться. на самом деле — растворить в себе ёсики; какую бы личину ты не сменил, суть не меняется — и ты так и останешься монстром не в чужих глазах, но по своей сути. — нет. ёсики врет, но чисто физически не может сказать правду. дело не в страхе, а в потаенном желании — потому что хикару бы никогда не позволил этому случится, в то время, как ёсики продолжил желать. голод давно стал частью его мира — голод до хикару; он слишком привык жить с этим. — славно, — «хикару» улыбается; светлеет на глазах, колото-режущая улыбка распарывает невозмутимость ёсики, и он чувствует, как под ребрами что-то просыпается после долгого, глубокого сна. хлопок — захлопнулась клетка; хорошо, что клетка ребер все еще остается цела. «хикару» даже не нужно прилагать определенных усилий, чтобы превратить кости в труху. «хикару» смотрит на него светло — взглядом преданного щенка, которому только что бросили кость. ёсики стоит сказать только: «апорт!», и «хикару» вгрызётся в его трахею. голодно. «хикару» подается ближе, его руки скользят ёсики за спину — пальцы пересчитывают позвонки, тянутся к лопаткам. если бы «хикару» захотел, он бы вырвал их самолично. желание единства перестает в желания владения — «хикару», вообще-то, и сам не против поглотить ёсики. или паразитом поселиться прямо внутри его тела. это то, что люди называют «одиночеством»? ёсики тоже одиноко, но — к этому одиночеству он уже привык; привык, впрочем, не так, как мог бы привыкнуть «хикару», потому что сейчас, обретя все в лице ёсики, обретя относительно спокойную и мирную жизнь, социальные связи и определенную рутину — он до боли боится это все потерять. ёсики чувствует ответственность — приручил ведь чудовище, сам того не ожидая — но позволяет случаю быть. пробудившееся в нем желание медленно шевелится, переворачивая нутро, тянется выше, прямиком к его усталому сердцу — тянется наружу, к «хикару»; ёсики прикладывает титанические усилия, чтобы держать себя в руках. настоящий хикару бы этого никогда не позволил. комната перед глазами будто тускнеет — «хикару» растекается; вся его суть у ёсики под ногами. он чувствует, как чернильная слякоть тьмы лижет лодыжки, как исчезают в прожорливой тьме его кроссовки. рефлекторно он пятится назад — «хикару» не дает ему уйти; ёсики опирается руками о парту, и та поддается назад с гулким скрипом. в прожорливой тьме исчезает даже звук — вот таков настоящий «хикару». голодно. «хикару» так голодно. он опускает голову ему на плечо и говорит: — пожалуйста, не бойся меня. цепкие пальцы впиваются ему под ребра. парадокс: у «хикару» не бьется сердце. ёсики его совершенно не чувствует — вероятно, потому что он забывает о том, что это естественно для человека. парадокс второй: у ёсики оно заходится до боли в груди. — я не хочу, чтобы тебе было плохо. голодно. цикады прекращают петь. холодно. жаркое лето превращается в девятый круг ада, и настоящий хикару бы такого никогда не допустил. «хикару» держит его под спину, его пальцы сминают рубашку. его подбородок тычется в плечо ёсики, пока сам «хикару» растекается по нему также; ёсики чувствует пальцы «хикару» на спине и мягким касанием по плечам; «хикару» тянется вдоль по его шее и ниже, задевая предплечья, проникает сквозь рубашку, потом — под кожу и к сердцу; поселяется внутри него паразитом, окольцовывает человеческое желание, сворачивается под ребрами пригретой змеей — «хикару» сливается с ним и становится им. ближе и ближе, голоднее и голоднее; от холода немеют конечности. это не хорошо. — хикару. нельзя давать ему делать, что вздумается, и нельзя потакать желанию чудовища внутри человеческой оболочки. настоящий хикару так с ним никогда бы не поступил — и ёсики наблюдает за тем, как на его коже раскрываются кластерные отверстия, поцелуями оставленные «хикару», наблюдает за тем, как от каждого прикосновения расслаивается его кожа и теряет свою структуру плоть — и повторяет четче, строже: — хикару. х и к а р у это все равно не ты. это — лишь панацея; мифическая таблетка, притупляющая одиночество, потому что настоящего хикару уже нет и не будет. ёсики хватает его за плечи, тянет назад — тьма между ними растягивается, как лакрица. во тьме холодно, но в ней не будет мыслей о прежнем хикару. ёсики сопротивляется: он тянет «хикару» за волосы, заглядывает в помутневшие глаза — из глазниц вытекает его скорбь и печаль; смешивается с человеческими слезами, и ёсики давит в себе укол вины. печаль «хикару» — печаль другая, отличная от человеческой; ёсики сжимает пальцами его подбородок, заставляя взглянуть в глаза. — очнись, хикару. «проснись». время замирает, будто забальзамированное — ёсики слышит, как стучит собственное сердце. тьма отступает — растворяется в действительности, стекает в щели и трещины деревянного пола, стыдливо сползает с его рук и плеч. ёсики все еще чувствует фантомно чужие пальцы на своих ребрах, каждое прикосновение — по ключицам, шее — отдает холодом по коже. и голодом. голод хикару он чувствует даже сейчас, за пресловутой маской человечности. — прости. я снова что-то не так сделал? — «хикару» теряется; он явно не отдает себе отчет в действиях, его понятие безопасности накладывается на инстинкты чудовища — ощущается как горько-сладкий коктейль. он отстраняется; хватка ослабевает, и ёсики позволяет себе выдохнуть. не облегченно — скорее, устало. — не бери в голову. не бери в голову, «хикару». в конце концов, ёсики голодно тоже — до тебя.