Hello, our beautiful decay

      По жизни взрывной, громкий, не контролирующий. Себя, дурной нрав, обстоятельства. Слова, удары, ярость — да похер, если честно, куда вымещать то, чему выхода не находилось.       А она всегда была светом. Не светлым пятном — а самим солнцем, нахуй. Во мраке, в темноте, в беспробудной мгле — даже когда жизнь не освещала, всё равно сияла, не позволяя тьме поглотить, не подавившись.       Оберегала от того, чтобы не окунулся в дерьмо с головой, пусть даже догадываться об этом не могла, да и не узнала бы никогда.       Её лик перед взором — как стоп-слово, когда заносило. Взгляд с немым укором — контрольным выстрелом. В подсознании всплывал — значит, рубеж пройден. Значит, нужно остановиться, чтобы хуйни не наворотить окончательно.       Думала, наверное, — забыл.       А хер там.       Как мог? Ведь даже просто дышал, потому что она была где-то там. Пусть в поблекших от времени воспоминаниях, пусть в этом сраном большом городе, куда уехала… пусть на расстоянии, которое не преодолеть. И вовсе не в поездах, самолётах и километрах было дело зарыто.       Потому что однажды сказала «твоя».       Моя. Зависимость, одержимость, мания. Слабость.       Единственное слабое место, которое ни за что не сдал бы. Ни в драке, ни под пытками, ни перед Богом, если тот бы спросил. Ни даже перед ней самой, если когда-нибудь она бы вернулась, вцепилась в глотку и спросила: а с чего вообще ты когда-то решил, что нам суждено.       А, блядь, не решал. Просто жил — с ней под кожей. На коже. В сердце. На сердце — с вытатуированными буквами C H L O E. С её голосом в голове, с её следами на коже, что до сих пор обжигали. С её запахом, который не смогли вытравить даже табак, кровь и букеты чужих духóв. Да и не пытался, лишь наоборот — всеми силами в это впивался, запечатывал тщательно, в единственном желании сохранить, ведь больше всего на свете боялся хоть что-то из этого забыть. Да сдохнуть сразу лучше! Проще.       Кошка…       Глаза — истинно кошачьи, ещё с игривыми этими розовыми стрелками… не взгляд — а когтистая лапа, раздирающая внутренности в клочья. А ластилась как… а мурлыкала как… под боком как грелась. Потягивалась как по утрам.       Вздрагивал от каждого вырвавшегося внезапно из прошлого совместно прожитого мига, что вспышкой молнии прорезать мог, врасплох застать в любой момент.       От каждого сновидения, в котором она просто улыбалась, нервы оголялись. Вот так просто, одна улыбка — и уже разрывало. Уже, сука, крышу сносило, а потом дышать не давало, душило, и ночь насмарку, потому что в памяти, как в кислоте, варился.       Песни о ней писал — как умалишённый, без продыха, пока до идеала не доводил, ведь как можно было об идеале рискнуть написать неидеально?       Хлоэ Бёрнс. Девчонка — просто соседка. На которую было похуй. Ну… должно было быть похуй. По всем законам мироздания. Но… похуй не было.       Малая совсем — во всех смыслах. А места в сердце занимала столько, что не уместить. И удивительно вообще, как ещё оно не лопнуло, переполнившись за долю мгновения. А переполняться, между прочим, продолжало ежесекундно.       Признать это было сродни самоубийству, но и так выжигал себя каждый ебучий день, пока притворялся, что с ней можно просто дружить. Лежать, блядь, в одной постели и не сметь касаться. Слишком светлая, слишком настоящая, слишком искренняя. Такая, которую хер заслуживал придурок, чья судьба вела лишь к эшафоту.       Зависимость. Проклятая зависимость, которая в итоге и стала фатальной. Всё, как и говорила.       Но хуже всего, что эта зависимость… и её вот-прямо-сейчас губила.       Ёбаный дебил…       — Херов я…       На себя — да кристаллически похуй. Настолько, что мог бы и сгореть, и сдохнуть, и хуй с ним. Если бы стена сейчас рухнула и раздавила — даже не моргнул бы и подставился, лишь бы та, ради которой жил последние лет так пятнадцать, ради которой на самые безумные поступки шёл, ради которой себя зарывал, смогла в образовавшуюся брешь выйти, пусть даже по обугленным костям. Хоть выползти. И задышать.       Но она? Она, блядь?!       Та, ради которой хотелось тормозить, сдерживаться, меняться — хотя бы на миллиметр. Та, чьё имя периодически с выдыхаемым дымом шептал вместо молитв, даже не веря ни в Бога, ни в прощение, ни в шанс хоть однажды снова её докоснуться.       Это нахуй не во власти.       То, о чём и мечтаться не смелось, мать твою, сбылось. Тут, нахер, и в Господа уверовать — не грешно. Подарок судьбы, провидения или самого дьявола, может: Хлоэ… она снова впустила в жизнь, а теперь эта самая жизнь в клубах дыма повисла.       На «люблю» ответила взаимно…       — Мы умрём здесь… — едва различимо проговорила и отстранённо, блаженно улыбнулась.       Губы пухлые шевельнулись едва.       — Нет, Хлоэ, нет. Ты — нет. Только не ты, не-а, ни черта. Не из-за меня, нахер… — в отчаянии произносил содранным шёпотом, пытаясь сделать что-нибудь.       Сука, ну хоть что-нибудь!       Хотел крикнуть, рявкнуть, сорваться. А вышел почти стон… жалкий, бессильный. Ни хрена не из того, что знал о себе раньше. Не крутой, не злой, не рокер, не герой.       И снова, как в предсмертной агонии, из подсознания зафонтанировали картинки — пушистые ресницы, опущенные веерами вниз, зазвучал нежный голосок. Её ладошки на спине, когда притягивала к себе после той самой ночи, когда шаблонно, клишировано и так банально жизнь на «до» и «после» разделилась. Пухлые губы, шепчущие: твоя. Губы, которые, может, больше… ничего не прошепчут.       Девочка, та самая, с редко звенящим заливистым смехом, обычно вся серьёзная, которую обещал беречь, защищать любой ценой… И обосрался. Собственноручно, пусть сам того не осознавая, бросил в пекло ада. Буквально.       Мать твою!       — Ты у меня есть… ты же у меня есть… я же это не придумал… — надломленный шёпот в никуда и чистая, дикая, необуздываемая паника. — Это же ебаный бред!       А лучше бы придумал. Вообще бы не трогал, не приходил, былое не ворошил, даже ради того, что вновь случилось. Даже за долбанные моменты, что на сетчатке осели — не вытравить.       Жил столько без неё — и сдох бы с тоски в одиночестве. И поделом бы было.       — Ты правда у меня… правда… Не… Не так, кошка…       И повзрослевшие глаза её недавно… Хуже пытки. Потому что светились так, будто верили. Верили — в меня, ублюдка, который нахеровертил так, что, видимо, уже и не исправить.       Паника взбиралась всё выше к горлу, костливыми пальцами готовая вцепиться в кадык и с корнем его выдрать.       Делать чё-то. Чё?       Рванулся вперёд, туда, где дорогу к отступлению завалило. Пинал, бил, орал, ладони сдирал, а толку?       Лёгкие всё отчаяннее поглощали гарь, дым, пепел… угарный газ душил, но отступать? Не смел. Сдаться? Сейчас? Ни за что, блядь, на свете.       Даже если на это все силы уйдут, даже если это последнее, что делал на этой планете.       Фантомный запах ворвался вихрем и заполонил бронхи, позволив вдохнуть ещё немного прошлого напоследок. Того, где с ума сходил по ней. Того, где мог держать возле груди и улыбаться, пялясь в потолок. Волосы… пахнущие клубникой. Тот аромат, от которого не просто кайфовал — башку терял нахер. Волосы… пахнущие ёбаным «люблю».       Продолжать пробиваться было тупо бессмысленно. Хлоэ… одна, и жизнь её в эти стремительно улетучивающиеся мгновения ускользала быстрее, чем вразумить только можно.       Руки… дрожа, опускались. По спине мурашки ползли, горло от гари рвало, а глаза резало и жгло.       — Кошка… — сквозь кашель сипло произнёс и с болью обернулся.       Периферийным зрением приметил в отдалении какой-то шкаф, так наобум к нему заторопился. А вдруг вода нашлась бы, хоть тряпку намочить, хоть чем-нибудь помочь, хоть чуточку облегчить…       Вина к огню бензина подливала и внутренности напалмом выжигала. Душил уже не яд, облаком плотным расстеленный в воздухе, а нестерпимый груз собственной ничтожности. Сердце сжималось до комка, в горле истерично царапалась паника и жгло.       Жгло.       Жгло.       На верхних полках — ни пизды полезного. В отчаянии пнул нижний отсек, уже потеряв надежду на чудо, но, сливаясь цветом с багровеющими языками пламени, что лизали фасады за окном, в угол, за край створки, забилась аптечка, будто и она спрятаться от ёбаной стихии пыталась, боясь херовой участью быть настигнутой. Клёпку ломанул, порезал к херам руку, да и насрать как-то было.       Маска. Ебучая кислородная маска. Откуда взялась тут?       Выхватил спешно, не веря глазам, тактильным ощущениям, дрожи и напавшему вдруг облегчению.       Рванулся быстро, без раздумий, наклонился перед Хлоэ и пути дыхательные спасительной херовиной закрыл.       — Я… жива… — удивлённо распахнув широко самые любимые на всём свете глаза, выдохнула.       Если и умирать — то под этим взглядом. Это, пожалуй, самое прекрасное, что можно увидеть перед скорой кончиной.       — Кошка. Дыши. Прошу тебя. Я нашёл, — с улыбкой говорил, хоть от осознания происходящего… рыдать хотелось.       — Что… нашёл… Где… — еле слышно пробормотала, загнанно озираясь.       — Аптечку, — со всхлипом хохотнул. — Тут есть эта… эта хрень.       Она задышала. Моя, блядь, Хлоэ, задышала. Жадно воздух хватала, будто в неверии, и надышаться не могла.       К стене привалился, закашлялся, глаза прикрыл. Под веками — картины, что так и не были написаны. Совсем недавно спрашивал её: «позволяла себе представлять нас?», а сейчас представлял сам. И вовсе не в тех обстоятельствах, что рисовались в течении жизни. Пред ликом смерти они обретали совсем иное, умиротворённое обличие. На безымянном пальце поблёскивало кольцо, и Хлоэ счастливо улыбалась, ластясь к моей груди на чёртовых белых простынях. Не секс — а близость. Не страсть — покой. Не фантазия — а, мать её, насмешка. Такая идиллия… чистая, бесстыжая, без страха, впервые в жизни — без страха. На миг даже не горло жгло, а тишина внутри: слишком отчётливо осознал, чего ещё не было — и что могло быть, будь у судьбы хоть капля милосердия, а в черепушке мозг.       — Протянем, — почти уверенно выдавил, захлёбываясь гарью и… горечью. — Только дыши.       И будь потом счастлива.       Хлоэ же будто отрезвела, будто вынырнула из-под толщи воды, широко распахнула глаза. С явным усилием отодвинула маску и просипела:       — Тебе… тоже нужно.       И настойчиво потянула за руку. Был ли толк в этом? Но она взглядом молила, меня, идиота, спасти рассчитывала, как и я упрямо пытался сделать то же для неё. Разница в том лишь, что не она пиздец этот заварила. Совсем не она.       Кивнул, зажмурившись, борясь с собой.       — Хорошо, кошка, — согласился, осознавая заранее тщетность этого мероприятия. Но огорчать её? — Задержи дыхание. Я глотну.       — Давай, — с напором проговорила. Шумно вдохнула и отдала респиратор, который не заслуживал получить из её ладоней.       Буквально два глубоких вдоха через один кашель, и надежда на спасение снова вернулась к той, кто смерти не должен был быть отдан никак.       Завалился на пол и, подпихнув под её голову руку, коснулся лица. Того, которое годами до каждой чёрточки по памяти воспроизвести мог. Прекраснее стала. Взрослее.       Отчаяннее всего хотелось жить. С ней. В ней. Из-за неё. Ради неё. Вопреки всему. Чтобы бесила своим надменным «ублюдок», чтобы без конца нравоучениями осыпала, чтобы только рядом была.       — Моя кошка, — не найдя даже сил для улыбки, прошептал.       — Шейд… — лишь выдохнула.       — Моя кошечка, — констатировал.       Моя. Единственная причина, по которой я дожил до этих лет. Единственная причина, из-за которой по собственной тупости и сдохнуть не так уж и было обидно.       — Хлоэ, — тихо позвал.       — Шейд? — вопросительно протянула. Тихо. Жалобно.       Не как кошка, как котёнок. Беззащитный. Которого обнять и у сердца пригреть захотелось.       — Люби меня, — попросил на издыхании. — Всегда… — кислорода не осталось, и последнее, что осмелился спросить: — Будешь?       И пусть в памяти твоей не останется говна, которое собственноручно в непосильных для хрупкой девчонки количествах подбрасывал.       — Буду, — совсем неслышно заверила, но и этого было достаточно, чтобы умирать умиротворённым.       Хлоэ, кажется, была тоже на грани. Поправил маску, что чуть было не съехала, на до боли любимом лице, плотнее прижал, борясь с судьбой из последних иссякающих сил.       Дыши. Дыши за меня.       Назло мне, кошка. Дыши.       И помни… пожалуйста.       Ведь ты была всем, на что я когда-либо ставил свою никчёмную жизнь.       Дверь позади скрипнула. Или отмирающий мозг поиздеваться решил напоследок. Сил открыть глаза уже не оставалось, да и убеждаться в галлюцинациях не хотелось, тешить себя лишними надеждами тоже.       Но Хлоэ… Тяжесть её головы вдруг перестала ощущаться на предплечье. Кто-то поднял её, вроде бережно и осторожно, и респиратор с глухим стуком шлёпнулся где-то рядом.       Хотелось выкрикнуть вслед: «аккуратно неси!», но лишь облегчённо расслабил натянувшиеся мышцы.       Уже хоть как-нибудь вынеси…       Как-нибудь.       Ласково улыбаясь, Хлоэ, в изящное платье одетая, медленно шла по закатному пляжу навстречу, в хрупких пальцах сжимая исчёрканный лист с текстом, что когда-то давно, совсем ещё мальчишкой, первым о ней написал. Забыл забрать, когда из города бежал, а по памяти восстановить так и не сумел. После — сотни стихов и мотивов были, но тот самый, слишком личный, слишком честный, слишком особенный, повторить так и не смог.       — А я, кстати, представляла, что когда-то мы от суеты уедем, — сказала, подойдя. — Что и эта песня тоже зазвучит. Что… детям её петь будешь. Нашим.       Сердце предательски удар пропустило.       — Кошка, — удивлённо окинул её взглядом и стиснул в крепких объятиях. — Нашла?.. сохранила?       — Это единственное, что ты оставил тогда, — слегка лишь грустно усмехнувшись, поделилась. — А сейчас… снова только песни? Шейд, ну не по-рокерски как-то…       — А как мы оказались здесь? — нахмурился вдруг, осмотревшись.       — В вине себя уже похоронил… а я? Обо мне опять не думаешь? Как должна жить без тебя? — тихо шепнула, с силой прижавшись. — Ты ведь… не дышишь.       Коснулась едва грудной клетки, и слова её вмиг изуродовали реальность.       В панике в глаза заглянул, где душа на ошмётки уже разлетелась.       Но Хлоэ ладони моей докоснулась и упрямо отвела куда-то в сторону, и в воздухе, прямо посреди песчаного берега, материализовалось что-то, что в руку легло. Она, нахмурившись, это ко мне подтолкнула и, строгим взглядом пронзая, заговорила:       — Я жить с тобой хочу. До старости. И чтобы наши дети под твой голос засыпали. Не смей бросить меня снова и растоптать надежды! Тогда уже не прощу, слышишь?       А я, как воды в рот набравший, покосился на респиратор, невесть откуда тут взявшийся.       — Не умирай, Шейд! — взмолилась буквально. — Возьми эту чёртову маску!       Послушно голову склонив, уверенной хваткой её ведомый, каждой клеткой своей доверяясь, приставил к лицу. Но и вправду будто забыл, как дышать, да и сомневался, а нужно ли это… заслужил ли.       Кошка вздрогнула, и в зрачках её необъяснимое что-то колыхнулось.       — Исполни мою мечту, ладно? Обещай! Смотри на меня, — в уголках глаз, таких родных и любимых глаз, собрались слёзы, и она глубоко и шумно вдохнула. Так, что грудь высоко поднялась. — Вот так. Вспоминаешь?       Я же кивнул. Неуверенно.       А правда, как это… дышать?       — Со мной, Шейд, дыши, — настойчиво выкрикнула и, крепко прижав маску к лицу, кулачком с силой стукнула по грудной клетке.       С приступом удушающего кашля исчезла, а в лёгкие внезапно поступил спасительный кислород. Рвано схватив воздух, глотал ещё и ещё, не в силах поверить в реальность.       От выхода доносились крики Кларенса.       — Чего разорался? — сам себе прошептал, будто проверял способность ещё говорить, и снова зашёлся кашлем.       Секунды спустя мокрый нос толкнул щёку, и псина Ларса раздалась истерическим лаем прямо над ухом.       — Сюда, быстрее! — где-то сверху прогремело, и я через силу глаза приоткрыл. — Хлоэ, отбитый твой живой, Дарко нашёл!       Хлоэ. С ней говорят.       Мы… выжили.