две мне нужные.

дверь с грохотом закрывается. певица виновато ведет плечами и вступает в круг света, создаваемого тяжелым торшером. ре на подругу не смотрит, показательно демонстрируя открытую спину.   - я сегодня убедилась, - она разливает по двум фужерам, - на полумеры соглашаться решительно нельзя. домашний пистолет оказался не заряжен - придется жить вечно.  - нельзя вечно. это скучно и грустно и так одиноко. - певица садится подле, за их бесцельно громадный стол.  - а я не одна, я с тобой, - указательным ведет по морщинкам ладони, линии жизни подруги, - я давно смирилась с тем, что в рай нас с тобой не пустят; ты излишне вспыльчива и нетерпима, а я, - театральная пауза, выверенная до сотых секунд, - а я женщина плотская, слишком зависима от внешности, к тому же еще и завистлива до жути. а в ад не хочу, мне нельзя, - вполоборота и точеные пальцы трогают губы, - остается жить вечно.  - придется вечно.  поцеловались, полюбовались, поулыбались друг другу. задумчивость одолела. и певица уже не здесь - далеко и давно отсюда, выслушивает от ре очередные наставления: на мертвое не смотреть - старит, ценить настольные лампы и железные двери, которые не пропускают свет из вне. тоска плещется в горле, еще чуть-чуть и перельется.   - как незаметно сошла на нет твоя тяга меня поучать, - певица улыбается в потолок, оттягивая и закручивая светлые завитки, - ты говорила - мы никому не нужны, но я чувствовала, как ты нуждалась во мне. каждый раз, выходя из комнаты, я боялась, что ты рассыпешься в мое отсутствие, - гладит брови, выщипанные по новой моде, не до тонких ниток.   - мною тогда еще исключительно эгоизм и самовлюбленность овладевали, не было бы тебя - была бы другая. пошлость какая.   - не было бы другой. и не было бы другого, - ре бьет ее по щеке, - ты была нужна только мне, а я - тебе, - пальцы с россыпью всяческих дорогих камней сжимают нахальную челюсть. но уже не работает, выучилась, на пустые угрозы не реагирует, - но в этом ведь и прелесть. быть кому-то нужной?   - сучка.  ре мокро целует запястье, языком безошибочно находя оставленное сигаретой углубление. кусает выступающую косточку. губами прикладывается к линии жизни. певица втягивает со свистом воздух.   - почему ты никогда ничего не говорила про мои песни? ты учила меня всему: от правильных стен до питания мужчинами и женщинами, без разбору, но ни слова про музыку.   - говорила, ты не понимала, - рука в неестественном изгибе подносит бокал к лицу. щурясь, смотрит сквозь желтоватое и пузырчатое, - хотя я бы предпочла ту тебя, которая все поняла, просто не смирилась, - холодная от недавнего контакта с шампанским ладонь разглаживает кожу меж бровей, - я была страшно неправа и, опять же, завистлива.  музыкальные пальцы останавливают свое копошение в белом и кучерявом. ре отпивает из обоих бокалов, сходится на том, что из певиценного ей нравится больше, и производит рокировку. оправляет юбку. безмолвие прерывает хохот земфиры.   - боже, - не сразу удается ей обуздать смех, - ты - самая категоричная из всех категоричных, ненавистница любого рода полумер - учила меня компромиссу? - певица вскакивает, слегка напугав подругу, начинает наматывать круги по комнате, - конечно! я настолько не ожидала от тебя - любительницы всяческих крайностей - услышать это, что пропустила мимо.  останавливает свой бег, посмеивается, выхватывает из заднего кармана темных джинс пачку. быстро к окну - и назад, закуривает за столом, переодически улыбаясь и выдыхая особенно резко. покачивает головой, спутывает волосы свободной от сигареты рукой. смешно. ре испепеляет подругу взглядом, надеется, что заметит, когда та вздумает посмотреть на нее, и успеет испариться в воздухе. она сейчас точно сможет такое провернуть - силой мысли сделаться невидимой, хотя земфира все равно найдет ее, почувствует исходящее от нее волнами чувство стыда и точно найдет. яд позора с сожалением разливается, забрызгивая все доступные поверхности, окропляя даже прекрасное лицо все еще широко улыбающейся певицы.   - полужизнь - полупринципы, - пытается оправдать себя. и смиренно ждет вынесения приговора, лишь изредка царапая короткими ногтями стекло фужера. певица же будто специально, назло или наоборот, в попытке воспитать, молчит неприлично долго. ре сейчас воспитываться совсем не хочется, поэтому она с усилием задвигает мысли о принятии и признании своей неправоты куда подальше. дает волю обиде и гневу, кривит лицо от разгорающегося внутри пожара.   - а где зенит у вечности?  спотыкается. с размаху врезается головой в холодящий мрамор земфириного восприятия. снова чувствует себя нелепой и не в должной степени образованной.     - уже так поздно. я спать. не приходи, - от ответов прячется за шторкой, от вопросов сбегает на матрас и прикрывает рдеющее лицо подушкой. певица допивает из обоих бокалов, выбивает из пачки еще одну сигарету. вспоминает наставления подруги: делать не более четырех затяжек в день. кусает расплывающиеся в полуулыбке губы. и ложится к ре.  - а голос мне нужен? - разворачивается лицом и показательно скребет свою шею, оставляя красные и уродливые. - смотри, он засел где-то там. трус.  - дура, - отпихивает ладонь и прижимается к коже щекой. заставляет обнять себя. - не смей отбирать тебе дарованное.  - как думаешь, мы случайность или неизбежность? - взгляд поверх светлых и кудрявых - на такие страшные в свете луны складки гобеленовых штор. ре мычит подруге куда-то в ключицу и закрывает глаза. ветер внутри, раздувающий пепел былого буйства огня жалит, и она жмется ближе-ближе-ближе. запускает руки под изъеденный пеплом свитер, тянет на свою половину матраса.  - мы неисправность, - свешивает иссиня-белую ступню на пол. так они и лежат, пропускают весь солнечный день, чтобы вновь очнуться в сумраке, скрывающем все прегрешения.