На ощупь

— Разденься. Маша говорит это не потому что хочет видеть Таню голой, не потому что это возбуждает и не потому что они никогда не делали этого раньше. Просто сегодня вечером в голове больше не укладывается ни одна мысль, кроме той, что если завтра всё исчезнет, если резкость пропадёт, если перед глазами навсегда останется только тусклая пленка, в которой ничего нельзя разглядеть, то хотя бы сейчас, хотя бы в этой комнате, в этом свете, она должна запомнить Таню. Не в общем — не как идею, не как голос, не как «её» — а в точности, в частностях, в шрамах, в асимметрии, в челюсти, в пальцах, в том, как выглядит изгиб плеча, когда Таня поворачивается, слегка неуверенно, уже начиная стягивать с себя футболку, не задавая вопросов, не комментируя, просто делая это — потому что в этом больше верности, чем во всех словах, которые могли бы быть сказаны за последние дни. Маша не смотрит на неё с жадностью или благоговением, она вообще не смотрит как обычно, потому что взгляд у неё становится техническим, почти хирургическим, будто она сама боится промахнуться, будто каждый фрагмент тела Тани нужно не просто увидеть, а зафиксировать, врезать в память, отпечатать как негатив, без права на размытие. Поэтому она не прикасается сразу, только смотрит: сначала на плечи, потом ниже, потом на живот, замечая, что пупок у Тани сдвинут чуть влево, что на правом боку еле заметный синяк, и это не кажется важным, но почему-то именно он становится якорем, чем-то, за что сознание цепляется, как будто этот синяк и есть доказательство настоящего, того, что Таня — не воспоминание, не вымысел, не образ, а человек, который может удариться о край стола, случайно, незначительно, и теперь на этом месте расплывчатое, серое пятно, которое исчезнет быстрее, чем всё остальное. — Я хочу тебя видеть. Её голос не дрожит, потому что он иссяк уже давно, потому что страх, когда он не превращается в панику, становится чем-то плоским, тяжёлым, как подушка, которую кладут на лицо. И Таня не отвечает, просто дышит чаще, чем надо, а потом медленно опускается на кровать, ложится, не накрываясь, не закрывая грудь, ничего не скрывая, и в этом нет ни вызова, ни покорности, просто она тоже знает — если сейчас отказать, если сказать «потом», то этого «потом» может не быть вовсе, и лучше быть голой перед Машей, чем быть одетой перед пустотой. Маша дотрагивается до её шеи — подушечками пальцев, едва касаясь, как будто хочет понять, запомнит ли тактильность лучше, чем зрение, и говорит почти шёпотом, медленно, на вдохе: — У тебя здесь... под кожей, я чувствую, как бьётся... Но она не заканчивает фразу, потому что Таня в этот момент моргает слишком часто, и подбородок у неё подрагивает, и даже если бы она хотела притвориться спокойной, она бы не смогла, потому что в этой комнате нельзя солгать даже взглядом, потому что Маша замечает всё — каждый жест, каждую попытку спрятать ужас, и именно это, а не свет, не прикосновения, не разговор, делает сцену невыносимой. — Я не хочу, чтобы ты жалела меня. Теперь она смотрит в глаза, не отрываясь, так, как будто через эти глаза она тоже хочет пройти до конца, заглянуть дальше, запомнить, какой у них цвет на самом деле, а не как она привыкла их описывать, потому что привычное стирается первым, а ей нужно зафиксировать необратимо, нужно знать: в каком месте начинается зрачок, какая форма у радужки, где начинается морщина в уголке, когда Таня щурится, и как именно она сейчас щурится, потому что плакать не хочет, потому что Маша этого не просит. — Я ещё не слепа. Пока нет. Сухо констатирует и слышит, как в комнате сразу становится тише, как будто эти слова чем-то придавили воздух, приглушили лампу, остановили Таню в том, что она могла бы сказать в ответ, если бы не поняла, что тут нечему возражать, и некому, потому что это даже не просьба, не исповедь, не попытка проявить храбрость — это просто факт, выдох, фиксатор реальности, за который она цепляется изо всех сил, потому что, если честно, она уже не знает, как быть, когда закончится ночь. Она не знает, проснётся ли она с этим же светом, с этим же лицом напротив, с этим же цветом стен и едва заметной пылью на изголовье, с этими тенями от ресниц на Таниных щеках, с этой родинкой чуть ниже ключицы, которую видно только под определённым углом. Она не может знать, что именно исчезнет, и в этом — весь ужас, потому что, может быть, исчезнет сразу всё, без пощады, без переходов, просто чёрный экран. И тогда сегодняшняя ночь станет последним кадром, последним, который у неё есть, последним, который она не может себе позволить испортить, забыть, проспать. И именно поэтому она лежит с открытыми глазами, не моргая дольше, чем положено, позволяя зрачкам сохнуть, щипать, напрягаться, потому что, если она закроет их даже на секунду, то уже не сможет быть уверенной, что откроет их в том же мире. И Таня это понимает — она лежит рядом, молчит, не прикасается, даже не дышит громко, будто боится, что любое движение может оборвать эту натянутую нить. В этой тишине Маша чувствует, как всё в ней начинает сосредотачиваться в глазах: вся боль, вся тревога, вся невозможность попросить по-настоящему, вся ненависть к телу, которое сдает, к глазам, которые стали чужими, капризными, угасающими, вся безысходность того, что самое важное лицо в её жизни может завтра остаться в памяти как нечто приблизительное, примерное, неправильно собранное по контурам. Но она этого не допустит, не может, и поэтому продолжает смотреть, почти выталкивая себя из тела, из усталости, из желания просто заснуть и ничего не чувствовать, потому что заснуть — это значит отпустить, а отпустить — это значит смириться. А она не смиряется, она смотрит, как будто от этого зависит то, кем она будет завтра, если она вообще будет, словно Таня — это её доказательство, обет, который нельзя потерять даже в темноте.

***

Когда Таню пустили в палату, Маша уже не лежала — сидела, не опираясь, спина будто держалась сама собой, руки на коленях, взгляд направлен в окно, которого от её кровати всё равно не было видно. Таня не сказала ни слова, только подошла ближе и села — присела, точнее — на самый край. Молчали обе: несколько секунд или минут — всё теперь было не точно. Маша первой повернула голову, медленно, будто проверяя, правильно ли делает. — У тебя родинка под ключицей… — Она вымученно улыбнулась. — Красивая. Таня сразу поджала губы, попыталась выдохнуть спокойно, но вместо этого получился короткий, скомканный звук — даже не всхлип, а что-то ближе к судороге дыхания. Она не ответила. Не двинулась. И всё бы, наверное, получилось — всё бы сошлось, всё бы выдержалось, если бы не один факт: сегодня утром Таня замазала эту родинку консилером.