Чувствует себя так

Локи рассыпается. Вернее, Локи чувствует себя так. Он стоит посреди неоновых всполохов вечеринки и отчаянно пробует заставить себя наслаждаться, улыбаться, вести себя нормально, просто нормально, в этом не должно быть чего-то сложного — но из него словно вырезали сердце и оставили истекать воображаемой кровью прямо посреди этого моря существ, звуков, запахов, и никому, никому нет до него дела. Пару часов назад они все жадно впитывали сцены его унижения, хором считали удары о его обнажённые ягодицы и выли от восторга, когда на нём натягивали цепи, но теперь? Теперь они все усиленно его игнорируют — в лучшем случае. Локи слышит приглушённые голоса (Локи кажется, что он слышит), и разум шепчет ему, что все они говорят о нём. Как это всё было отвратительно. Какой он, Локи, в сути своей отвратительный, и хуже всего то, что в эту минуту Локи думает, что они все правы. Кожа Локи горит от унижения, которое должно было омыть его ещё пару часов назад. Но пару часов назад Локи в нём дрейфовал, как в согретом летнем солнце море, и не существовало ничего прекрасней насмешки в голосе Грандмастера и звонкого удара его руки. Он был совершенно, блаженно пуст, и его тело было таким лёгким-лёгким, и словно заполненным светом. И вот Локи остался пустым. Блаженство ушло, и свет растворился где-то в глубине его нутра, и эта пустота сосёт его, впивается, и Локи прикладывает все свои силы, чтобы не разрыдаться прямо посреди зала. Локи не выдержит, если унизит себя ещё, он не выдержит, он не выдержит, он… — О, вау, — говорит Грандмастер, появившись из ниоткуда. — Ты, эм, ты не особо в порядке, да? — Уходи, — цедит Локи сквозь сжатые зубы. Он не будет плакать перед тем, кто, технически, сам его до этого состояния и довёл. Он не будет доставлять Грандмастеру это удовольствие, думает он, но Грандмастер никуда не уходит и только делает шаг вперёд, ещё ближе. Локи вскидывается и бьёт его, бьёт по лицу прежде, чем успевает это обдумать. — Отойди от меня. — О, милый, — в голосе Грандмастера столько нежности, столько осторожности в его невесомых объятиях, когда он притягивает Локи ближе и устраивает его голову у себя на груди. — Всё, всё хорошо. Всё нормально. Ничего не нормально, думает Локи. Вообще ничего. Грандмастер должен был ударить его — должен был его наказать за то, что Локи позволил себе поднять на него руку — но Грандмастер вместо этого гладит его по волосам и спине, и немного раскачивается с ним из стороны в сторону, как с ребёнком. В этом так много внимания, так много заботы о нём, что Локи кажется, его прямо сейчас вывернет наизнанку, прямо в чужих руках. — Прекрати, — шепчет он, и в его горле набухает горячий солёный узел. — Остановись, хватит. Грандмастер, конечно, и не думает останавливаться. Интересно, Грандмастер вообще его слушает? Локи вообще может сказать ему «нет», или Грандмастер каждый раз ему лгал об этом, зная, что Локи никогда не просит перестать и никогда ему не отказывает? В этот момент Локи думает, что это может быть и так. Локи думает, что если бы Грандмастеру было дело, он бы просто оставил Локи наедине с этим горячим стыдом, позволил бы на одну ночь утонуть в нём, а не возник бы из массы танцующих, только чтобы взять его на руки и своей нежностью затягивать в Локи что-то, что он не может сейчас даже толком назвать. — Всё хорошо, — повторяет Грандмастер вместо того, чтобы его отпустить. — Я, эм, я прямо тут, мой хороший. Я рядом. Локи кажется, что Грандмастер даже приглушает вокруг них звуки. В любой другой момент Локи бы был благодарен такому снижению нагрузки. Но прямо сейчас? Прямо сейчас он ненавидит его за это. Локи не заслуживает успокаиваться. Он не заслуживает забывать, что он себе позволял. — Ничего не хорошо, — говорит Локи, и отвратительно шмыгает носом. — Я ужасный. На самом деле, он не хочет произносить последние слова, вовсе нет. Но они вырываются из него сами собой, как до этого без его воли замахнулась рука. Само присутствие Грандмастера, кажется, силой вытаскивает это из него, и отвратительная чужая нежность совсем лишает его сил. — Вовсе нет, — отвечает Грандмастер, и слова сочатся теплом. — Ты, ты, ну, знаешь, я никогда так не думал. — Конечно, — Локи смеётся, но совсем не искренне, пусто, пусто, как он сам. — Я же твой любимый питомец. — Нет. Нет, то есть, ну, да, ты мой любимый питомец, милый. Мой, эм, чудный котёночек. Самый, самый послушный и славный, и я, м, я горжусь тобой, — Грандмастер всё ещё гладит его по голове и осыпает его крошечными поцелуями там, где у Локи открыта кожа, позволяя ему продолжать прятать лицо в своём затейливом наряде. — Но, ну, ты мне нравишься. Нравишься не только, эм, поэтому. Не только как, как любимец, но и как ты. Потому что ты умный, и красивый, и так хорошо говоришь, и, эм, эти твои, эти твои потрясающие идеи, и игры, и, ну, как ты умеешь вести… Грандмастер говорит и говорит, продолжая его наглаживать, продолжая слегка с ним раскачиваться, и Локи вдруг понимает, что уже давно беспомощно и уродливо плачет под его пальцами и от его добрых слов. Вечеринка вокруг них вращается, и Локи всё ещё кажется, что на них постоянно смотрят, но теперь он слышит только Грандмастера, и больше никого. Его мир снова сужается до мужчины перед ним, как пару часов назад, и Локи кажется, что он снова летит — правда в этот раз в бездну из отчаяния и боли, вместо подчинения и эйфории. Но вместе с тем ему снова кажется, что Грандмастер держит всё под контролем. Даже этот полёт. — Мне так плохо, — давит из себя Локи на грани слышимости. Грандмастер, кончено, слышит. — Я знаю, — говорит он всё столь же нежно. — Я знаю. — Мне кажется, — Локи всхлипывает, снова захлёбывается стыдом, но больше не пытается останавливать себя самого от слёз. — Мне кажется, мне никогда не будет лучше. — Конечно будет, — голос Грандмастера полон уверенности, и Локи почти смешно от того, насколько она в этот момент ощущается абсурдной. — Конечно будет, Ло-ло. Просто, эм, сегодня было немного, ну, немного интенсивно, знаешь? Тебе надо восстановиться. Прийти в себя. И, ну, дать, дать себе время, знаешь. Локи цепляется за его широкие рукава и за ворот мантий. — Не уходи, — шепчет он отчаянно. — Мне очень жаль, очень жаль, что я ударил тебя. Только не уходи. — Всё хорошо, — повторяет Грандмастер, и прижимает его к себе крепче. — Я знаю. Ты, ну, очень храбрый, и я так, так тобой горжусь, милый. Локи совсем так не кажется. Локи совсем не считает себя милым, и храбрым, и не видит ни поводов для гордости, ни просветов из этой вязкой солёной пустоты, заливающей ему глаза и рот, и всё-таки ему легче. Локи больше всего на свете в этот момент хочет верить Грандмастеру, и он верит. Локи верит каждой клеточкой своего существа, и это медленно собирает его обратно. Вернее, Локи чувствует себя так.