«Осень, мармелад и ты»

Осень в этот день была особенно мрачной. За окном тучное небо, затянутое серыми облаками, из которых дождь стекал нескончаемыми потоками. Ветер ревел, проникая в каждую щель, шуршал листвой и разбрасывал грязь по улицам. Всё это создавало атмосферу холодной сырости. Снаружи всё продолжало шуметь и, колыхаться, но внутри будто замерло время. В комнате, было тепло и светло. Там царил запах свежей выпечки, ванили и корицы — пахло чем-то домашним, душевным, приносящим умиротворение. Ацуши и Рюноскэ сидели на диване в гостиной, укрывшись мягкими пледами. Домашняя одежда дарила ощущение безопасности и уюта. Блондин откинулся на спинку, глядя в потолок, а брюнет с книгой в руках погрузился в чтение. Тишину нарушали только стук капель по подоконнику, да шелест переворачиваемых страниц. — Хочу... чего-нибудь сладенького… — тихонько произнёс Ацуши, больше для себя, чем для других. Акутагава, услышав это, отвлёкся от книги. Он аккуратно отложил её и встал. Его шаги по деревянному полу были лёгкими и не нарушали спокойствия. Через несколько секунд он вернулся с коробкой сладостей: шоколад, печенье, зефир, мармелад, леденцы. Не говоря ни слова, протянул её Ацуши. — Откуда это? — с изумлением спросил тот. Рюноскэ отвёл взгляд, отвечая чуть тише обычного: — Я заметил, что ты сладкоежка. Решил… порадовать. Ацуши улыбнулся, ласково глядя на него. — Ты такой добрый... правда, мне это так приятно,— признался он с искренним восхищением. Акутагава почувствовал, как странная тяжесть в груди начала сжимать его сердце. Он не был уверен, что именно вызывает эти чувства, но ему отчётливо хотелось видеть эту улыбку. Он упрямо уставился куда-то вбок, но краска предательски залила лицо. — Это ничего, — сказал он, будто бы оправдывая сам себя. Ацуши тем временем открыл пачку мармелада и попробовал две штучки. Потом протянул одну Рюноскэ. — Открой-ка ротик, пожалуйста, — сказал он мягко, с едва уловимой игривой ноткой. Акутагава замер. Его взгляд задержался на тонких пальцах Накаджимы чуть дольше, чем он сам себе позволял. Внутри будто всё стянулось — он не знал, как реагировать. На секунду он хотел отвести руку, но вместо этого послушно разжал губы и отвернулся, словно сдаваясь. Ацуши тихо хихикнул и аккуратно вложил мармеладку ему в рот. Лакомство тут же растаяло на языке, но вкус будто смешался с чем-то иным — с нежностью, исходившей от этого жеста. Щёки Рюноскэ мгновенно загорелись, и он поспешил сжевать сладость, пряча лёгкую растерянность. Ацуши же не сводил с него глаз, отмечая, как тот напрягается, слегка дрожит. Видеть его уязвимым было непривычно, почти волшебно. «Он милый в такие моменты», — с нежностью подумал светловолосый парень и опустил голову на плечо. Он достал из коробки маленькое печенье и с радостью в глазах протянул его. — Ещё кусочек, — сказал Ацуши, словно уговаривая ребёнка. Акутагава бросил на него косой взгляд, полный притворного раздражения, но губы всё же разжались. Печенье исчезло в его рту, и он почувствовал, как десертная нотка переплетается с тёплой эмоцией, что уже разливалась внутри. — Ты издеваешься, — пробормотал он, чуть отворачиваясь, чтобы скрыть румянец. — Я просто делюсь, — с озорством возразил Ацуши, протягивая кусочек шоколада на этот раз. Его пальцы случайно коснулись изгибов лица брюнета, и тот вздрогнул, но промолчал, сжав плед сильнее. Ацуши, заметив его реакцию, не стал дразнить словами. Ему нравилось смотреть, как с каждой новой вкусняшкой Рюноскэ всё больше теряет свою привычную сдержанность. Это было маленькое чудо — видеть, как привычная броня трескается от простых, обыденных жестов. — Хватит, — наконец сказал Акутагава, отвернувшись. Его голос был приглушённым, в нём звучало замешательство, а не строгость. Ацуши придвинул коробку поближе, не скрывая удовольствия. — А чего бы ты хотел теперь? Брюнет чуть нахмурился, будто собирался отмахнуться деликатной колкостью. Но слова застряли где-то в горле. Его взгляд неожиданно задержался на бархатных губах Ацуши, потом поднялся выше, в глаза, и на короткий миг всё вокруг словно исчезло — остался только он. Тишина растянулась. Сердце билось слишком громко. — Тебя, — вырвалось почти неслышно, как дыхание. Ацуши замер. Его сердце стучало так сильно, что удар каждого биения отдавался в ушах. Он не знал, что ответить, слова не находились, и любой шаг казался способным разрушить этот хрупкий момент. Акутагава склонил голову, дыхание стало неровным. На долю секунды он почти передумал — хотел вернуть маску бесстрастия, но что-то внутри не позволило. Он осторожно наклонился вперёд, коснувшись губ Ацуши так легко, как если бы касался лепестка. Поцелуй был коротким, робким, как проверка: можно ли ему вообще позволить себе такое. Для Ацуши же этот миг оказался слишком ярким. Сладость мармелада ещё не исчезла с кончика языка, и теперь она смешалась с новым теплом — колеблющимся, сомневающимся, но настоящим. Его дыхание сбилось, а щёки вспыхнули жаром. Когда Акутагава отстранился, в нём мелькнула неуверенность и тонкое ожидание. Светловолосый прижал подушку к лицу, чтобы спрятать румянец, ощущая, как руки трепещут. — Э-это… меня сильно смущает… — прошептал он, а сердце продолжало колотиться, как будто не собиралось останавливаться. Рюноскэ вдруг тихо усмехнулся — непривычно по-доброму, даже мягко. В этом звуке слышалось облегчение: он тоже боялся сделать этот шаг, но теперь впервые осознал, что всё правильно. Негромко, полушёпотом он произнёс: — Тогда смущайся ещё... Мне это… нравится. Ацуши убрал подушку и посмотрел на него удивлённо. Зрачки того блестели, уголки рта дрогнули в лёгкой, почти невесомой усмешке. Он заметил, как уши Акутагавы чуть порозовели. Рюноскэ на мгновение уставился куда-то в сторону, словно борясь с чувствами, которые так редко позволял себе показать. За окном дождь барабанил по стеклу привычным ритмом, а внутри их сердца согревало то счастье, которое уже нельзя было назвать просто уютом.