Пробки на дорогах

Ханамаки поднимает голову. Сверху — прозрачная крыша автобусной остановки, о которую разбиваются дождевые капли, справа — женщина в тёмно-каштановом пальто, высматривающая в небе что-то. Позади — проведённая ночь с незнакомым человеком, о котором даже думать тошно. К остановке подъезжает автобус. Женщина в тёмно-каштановом пальто легко запрыгивает внутрь, и теперь Ханамаки остаётся один — наверное, уже до самого рассвета, потому что нужный автобус подъедет лишь к семи тридцати утра. Ханамаки лучше подождёт здесь, нежели вернётся в чужие холодные объятия. Место женщины в тёмно-каштановом пальто занимает кто-то другой — Ханамаки не оглядывается, поэтому не в курсе. Он не разглядывает прохожих, зато прохожие очень любят разглядывать его, потому что Ханамаки слишком яркий для этой страны. Яркий внешне, если уточнять. Внутри он мрачнее всей Японии. Внутри у него ничего.              

Н И Ч Е Г О

      

.

      

.

      

.

      

.

Где-то звонит телефон. Ханамаки нет дела до этого. Ему, кроме мошенников, никто никогда не звонит. Бесполезно об этом волноваться. Он курит в постели, покачивая головой в такт рингтону, пока тот не смолкает. В квартире тихо, гуляет сквозняк, солнечный свет лишь слегка освещает комнату, почти не проникая внутрь сквозь плотные шторы, но Ханамаки достаточно одного слабенького огонька зажигалки, чтобы чувствовать себя комфортно. Телефон звонит снова. На дисплее высвечивается чересчур яркое «Мама». — Алло, — всё-таки берёт трубку он, но ответа не слышится. Полминуты спустя Ханамаки удосуживается повторить: — Алло. — Почему не отвечал? — мгновенно раздаётся ответ, будто мама поджидала его. — Телефон долго искал. Она не верит ни единому его слову и молчит в ожидании правды, которой не следует ни через тридцать секунд, ни через полторы минуты и не последует ещё долгое время. — У твоей старшей сестры скоро отпуск. Звоню, чтобы спросить, когда свободен ты. — Всегда свободен. Меня вчера уволили. — Сказать «хорошо» или «соболезную»? — Не знаю. — Хорошо. Приезжай на следующей неделе. Ханамаки не отказывается, потому что в этом нет смысла. Всё равно приехать надо: всей семьёй они редко собираются. Он не заметил, как сигарета сгорела почти вся в его руках. На пальцах осталось небольшое покраснение от ожога, но оно не болит — лишь слегка покалывает. Потолок выглядит грязным — Ханамаки видит это, но ему абсолютно всё равно. И потолку тоже. Сейчас Макки больше беспокоит то, что его кровать превратилась в пепельницу, поэтому следует поднять свой зад и привести всё в порядок. И выкинуть окурок в мусорку, а не на пол, как обычно — такими темпами он рано или поздно сгорит в собственной квартире. Иногда, конечно, есть такой соблазн, но точно не сегодня, потому что мама ждёт его в Альбино.              

Evviva!

       Ханамаки ненавидел Альбино чуть ли не больше жизни по двум причинам: первая — куча неприятных воспоминаний, связанных с этим местом, вторая — непонятные пейзажи и погода, вызывающая сомнительные чувства. И зачастую погода раздражала гораздо больше. Ханамаки, по обыкновению, никто не встречает. Его это не расстраивает вообще никак; ставя себя на место матери, он понимает, что тоже не захотел бы никуда выходить в этом дурацком городе, название которого смутно напоминает тюрьму.        В Альбино Ханамаки знал две дороги: дорога к маминому дому и дорогу от маминого дома к реке неподалёку. Больше знать было необязательно, потому что Ханамаки не собирается часто приезжать. Он и сегодня не собирался, но раз даже сестра приехала, то и ему следовало проявить милосердие. Дорожка перед маминым домом как раньше выглядела ущербно, так и сейчас. С каждым годом всё хуже и хуже. Маме на это уже плевать, как и на палисадник, и лишь на подоконнике в доме одиноко цветёт петуния — единственное, за чем мама ухаживает.        Когда Ханамаки заходит без стука в дом, его снова никто не встречает. Вернее, встречают, но не специально. Его сестра спускалась на кухню, когда он зашёл. — Мог бы хоть постучаться для приличия, — бросает она, проходя мимо с подносом в руках. Ханамаки силится не съязвить в ответ, но получается плохо, потому что демонстративное недовольное цоканье всё-таки слетает с губ.        Сестра смотрит сердито, держась изо всех сил. На её глазах вот-вот слёзы навернутся от невозможности ответить, и Ханамаки, по правде говоря, очень её понимает. Ему хочется все космы ей повыдёргивать и до безобразия лицо ей изуродовать, но ему нельзя: она же девушка. Он уверен, что его сестра в своих мыслях тоже многое продумала, но ей всё равно придётся сидеть спокойно и не рыпаться: она же старшая.        В материнском доме стоит непонятная атмосфера — под стать погоде снаружи. Интересно, все в Альбино живут так или тут всё-таки есть счастливые люди? Глупо даже начинать задумываться об этом, потому что Ханамаки обязательно свалит отсюда при первой возможности, как сделал это шесть лет назад.        Он замечает в прихожей красные туфли-лодочки на высоком каблуке, абсолютно точно не подходящие по размеру ни его старшей сестре, ни, тем более, матери, и удивляется ещё больше: неужели мелкая тоже приехала? Ханамаки вздыхает, стягивает с себя кроссовки, бросая их в красивые туфли, и проходит на кухню, сразу садясь за стол. — Вообще-то сначала здороваются, затем моют руки и только потом садятся за стол, — не может не заметить старшая сестра. Ханамаки полностью её игнорирует, не желая даже слушать этот голос. Она не берёт это в голову.        С улыбкой на лице за столом сидит только младшая в своём фиолетово-жёлтом платье — для кого она так вырядилась в этом захолустье, интересно? Ханамаки почти презрительно фыркает, но вовремя себя одёргивает. И не то чтобы он боится как-то задеть сестру — просто не хочется объяснять сотню раз причину своего такого поведения.        Мама достаёт из духовки что-то приятно пахнущее, но все и так знают, что на вкус блюдо будет так себе. Ханамаки есть и не собирается. Когда за столом собираются все, единственный счастливый человек в этом доме подаёт голос: — Что-то случилось, пока меня не было? Ханамаки готов поклясться, что закатил глаза одновременно со своей старшей сестрой, потому что это был тот вопрос, который прозвучал бы в любом случае, но на который совсем не хочется отвечать.        — Представляешь, без тебя жизнь не остановилась, — говорит рядом сидящая старшая, и Ханамаки действительно благодарен ей за то, что она озвучила его мысли вместо него.        Младшая приоткрывает свои накрашенные розово-оранжевые губы в немом вопросе и недоумении.        — А что случилось?        Мгновенного ответа не следует, и на какое-то время повисает тишина — не неловкая, просто давящая. Миниатюрные розово-оранжевые губы снова приоткрываются, но Ханамаки успевает ответить, прежде чем с них сорвётся хоть один раздражающий звук: — Да так, просто все женщины в нашей семье — идиотки. Одна бизнес потеряла, другая — дом.        — У тебя вообще ни того ни другого изначально не было, поэтому закройся, — рявкает на него старшая сестра. Он лишь ведёт плечом.         — Что случилось с твоим бизнесом? — предотвращая ссору, спрашивает младшенькая у сестры, на что получает лишь бегло брошенный гневный взгляд, поэтому решает не задевать лишний раз эту, видимо, болезненную тему. Маму она не трогает: и так знает о произошедшем несколько лет назад и о том, что ей пришлось продать дом.        — Мне стыдно за свои гены, — говорит Ханамаки вслух, совсем этого не заметив. Замечает только тогда, когда старшая сестра устало выдыхает: «О боже». Ссориться не хочется, хочется только высказать всё, что накопилось за эти жалкие пятнадцать минут, что они сидели всей семьёй за столом, но одно без другого, увы, не существует. Поэтому он встаёт из-за стола и поспешно уходит, бросив напоследок: «Я покурить».        Курение не было ложью, это, скорее, был предлог, чтобы как можно быстрее выйти на свежий воздух и перестать думать о чужих проблемах, которые вообще не его забота.        Было пасмурно, но из-за серых туч проглядывало солнце, дул ветерок — вроде тёплый, но если он усилится, то можно продрогнуть, пыльным воздухом дышалось нормально, но полной грудью лучше не вдыхать. Всё вместе это создавало привычные для Ханамаки пейзажи Альбино, состоявшие полностью из противоположностей, которые нисколько не дополняли друг друга — прямо как белый и чёрный: по отдельности красивые, но после смешивания получается серый — ни то ни сё. Это и раздражало. Когда Ханамаки не может что-то быстро понять, он злится. Поэтому его бесит Альбино, бесит мать и сёстры, которые легко потеряли то, во что вложили кучу сил, просто влюбившись. Даже несмотря на то, что пару месяцев назад старшая сестра в слезах доказывала ему, что такое иногда бывает, что порой мы влюбляемся не в тех и это нормально — совершать ошибки, он бы не смог сказать «Я всё понимаю», потому что иногда Ханамаки кажется, будто он сам является тем, в кого влюбляться не надо. Возможно, дело в том, что он даже не пытается понять чувства родных. Ему нет до этого дела, поэтому он закрывает глаза. Ханамаки делает затяжку и тут же давится сизым дымом. Надо же, он в очередной раз убеждается, что от Альбино не стоит ждать ничего хорошего. На его плечо ложится лёгкая рука, и он вздрагивает, выронив сигарету из рук, тут же притаптывая её.        — Твою мать, Каори, — ругается он, смотря сверху вниз на младшую сестру, которая даже на своих десятисантиметровых каблуках была ему по плечо.        Каори просто стояла рядом какое-то время, придерживая подол фиолетово-жёлтого платья своей миниатюрной женской рукой с короткими, покрашенными красным лаком ногтями. Её губы слегка дрожали — то ли от неожиданно подувшего холодного ветра, то ли от страха перед братом. Возможно, она собиралась с мыслями, чтобы не сказать ничего такого, за что её можно было бы осудить. И правильно делала: Ханамаки был не скуп на слова, если что-то шло вразрез с его взглядами.        — Мегами не злится на тебя, можешь зайти обратно, — как-то слишком легко, будто не подумав, бросает Каори, теребя чёрный бантик на поясе и не желая пересекаться с братом взглядами.        Ханамаки хмыкает и закатывает глаза.        — Мне всё равно, злится она или нет. Неумение контролировать свои эмоции — это её личная проблема. Я здесь стоял лишь для того, чтобы покурить в одиночестве, но тут пришла ты.        Ханамаки уже собирается зайти в дом, когда Каори невесомо хватает его за рукав свитера и тянет на себя.        — Почему ты не хочешь попытаться понять маму и Мегами? — спрашивает она с искренним любопытством, без всякого упрёка в голосе.        — Потому что не вижу в этом смысла. Они сами виноваты в своих проблемах и прекрасно это понимают, просто ищут себе оправдание в виде любви, которая затуманила им разум. Они вбили себе в голову, что неудачная любовь — это ошибка юности, которую может совершить каждый, и тем самым они просто убегают от ответственности и не хотят верить в то, что нет виноватых, кроме них.        — Теперь, когда ты всё так рассказал, мне действительно начинает казаться, что ты прав, но разве есть что-то абсурдное в словах мамы и Мегами? Я думаю, и твоё мнение, и их вполне могут ужиться вместе, почему ты так критично относишься к этому? Неужели ты сам никогда не влюблялся так сильно, что ни о ком, кроме этого человека, думать не мог?        — Я влюблялся, но не настолько сильно. Мне хватало лишь того мимолётного чувства счастья, когда мы были вместе. Ни на что большее я не рассчитывал, потому что в сказки о вечной любви я не верю.        — Не скучно тебе так жить?        — Не больно вам так жить?        Каори скептично склоняет голову и давит на лице полуулыбку. Её взгляд на мгновение теряется, но она быстро собирается с мыслями и шутя отмахивается от брата.        — Пойдём в дом в любом случае, — предлагает Каори и, вцепившись в чужой розовый свитер маленькой ладошкой, тянет брата за собой. Он хотел бы сопротивляться, но сестра так беззлобно к нему относилась, несмотря на все его выходки и грубые слова, что невольно становилось даже стыдно за свои мысли.       

      ***

В материнском доме спалось плохо. Ханамаки ворочался полночи, а когда всё-таки смог сомкнуть глаза, то тут же проснулся из-за приснившегося кошмара, который оставил после себя неприятный осадок, несмотря на то что забылся через минуту. Получилось только задремать, а после — проснуться в пять утра.        Ханамаки ненавидел Альбино.        На улице было прохладно, и Ханамаки невольно вздрогнул, когда подул лёгкий ветерок. Солнце ещё не выглянуло из-за туч, и даже крупицы его света не могли просочиться, как обычно происходило в Альбино. Хотя бы сейчас погода стала более-менее одноцветной и почти не напрягала. Только дождик мерзко моросил, из-за чего волосы Ханамаки стали немного влажными, поэтому даже самое незаметное дуновение ветерка заставляло дрожь пробежаться по телу.        Он хотел как можно быстрее уйти от этого дома подальше и больше никогда туда не возвращаться, но уходить вот так, по-английски, ничего не сказав и не предупредив мать, было бы как минимум невежливо, поэтому Ханамаки решил пойти прогуляться, чтобы попытаться забыть, где он сейчас находится.        Он ненавидит Альбино и все воспоминания, связанные с ним, но всё равно идёт к речке, где когда-то плескался, будучи мелким.        Это место не изменилось ничуть, разве что дорогу на мосту отремонтировали, и теперь можно было нормально ездить, не боясь за свою машину. А речка как была мутной, так и осталась; высокая трава как росла вокруг, так и растёт. И одинокая тропинка всё ещё петляет между зарослями.        Что Ханамаки такого интересного находил в этом месте, когда был маленьким? Он разглядывает своё отражение в непрозрачной воде и никак не может вспомнить. Вообще ничего. Будто в голове образовалась какая-то пробка, которую не объехать, из которой не выехать. Голова начала болеть. Даже если Ханамаки уже не хочет вспоминать, его мозг усердно пытается что-то откопать, но это безрезультатно, потому что всё, что связано с Альбино, Ханамаки загнал в самые отдалённые уголки своего сознания, преградив въезд туда знаком «стоп».        — Макки? — окликают его неожиданно откуда-то с моста.        Он поднимает голову и видит знакомое лицо, которое честно пытался забыть, но судьба никогда не была благосклонна к нему. Ханамаки вяло машет рукой и возвращается к разглядыванию своего отражения в мутной речке. Оставлять его в покое, конечно, никто не собирается, и через несколько минут он ощущает чужое присутствие.        — Что ты здесь делаешь? — ненавязчиво интересуются. Ханамаки сложно собраться с мыслями, чтобы ответить.        — К матери приехал, — отвечает он через силу. В ответ понимающе мычат.        — Какой-то диалог у нас односторонний получается. Не хочешь спросить, например, что я здесь делаю?        — Нет, Куроо, мне всё равно. Уже два года как всё равно, кому, когда и с кем ты сейчас изменяешь. Шляйся, где хочешь, — Ханамаки пытается звучать грубо, но получается только его обыденный тон. И Куроо этому противно ухмыляется.        Он выглядит слишком довольным, поэтому и бесит.        Когда-то Куроо больше всех клялся, что навсегда останется рядом с Ханамаки, но теперь, он, кажется, переболел. Ханамаки пытается убедить себя, что любовь — простая физиология, но это оказывается в сотню раз сложнее. Он ненавидит Куроо за его способность легко впускать новых людей в свою жизнь и так же легко выпроваживать их. Ханамаки не думал, что его бывший сможет продолжить двигаться дальше без особых усилий.        И это обидно, потому что, когда Ханамаки бесцельно пялится в пустоту, Куроо, скорее всего, где-то спокойно спит.        Ханамаки чувствует себя проигравшим, хотя понимает, что угасшие чувства — это не его провал, но сравнение своей жизни с жизнью других людей, которое он неосознанно проводит, медленно сжирает. Он не может ничего с собой поделать. Он не хочет быть тем, кто страдает по кому-то, он хочет быть тем, по кому плачут.        Когда он спрашивает у Куроо, счастлив ли тот сейчас, он не имеет это в виду.              

Deuce!

       Ханамаки улетел из Альбино при первой же возможности, несмотря на все упрёки Мегами и уговоры Каори остаться.        В Токио он прилетел в одиннадцатом часу и очень расстроился, когда в голове всплыла мысль, что ему ещё добираться до Синдзюку на автобусе. Устало переставляя ноги, Ханамаки поплёлся на ближайшую остановку, окинул беглым взглядом расписание, отметив про себя, что автобус приедет через сорок минут, и уселся на холодную скамейку, утыкаясь в телефон. Он собирается попытаться найти новую работу, раз с прошлой его погнали.        — Посмотри на звёзды, — сказал кто-то сбоку. Ханамаки мельком глянул в сторону, краем глаза заметив мужчину в чёрной куртке. Он решил проигнорировать вопрос, будучи неуверенным в том, что обращались именно к нему. — Эй, — позвал мужчина, и Ханамаки всё-таки поднял голову, посмотрев на незнакомца. Тот, кажется, просканировал его уставший вид, но всё равно повторил: — Посмотри на звёзды.        Ханамаки неохотно взглянул на небо и с раздражённостью в голосе ответил: — О каких звёздах речь? На небе тучи.        — Даже если так. Это вовсе не значит, что звёзд нет. Они есть, просто мы их не видим, — говорит незнакомец как ни в чём не бывало.        — Так они и днём никуда не деваются, но ты же не смотришь на звёзды днём, — фыркает Ханамаки и проверяет время на телефоне. До автобуса ещё тридцать пять минут.        — Смотрю. — Ханамаки снова фыркает.        — Значит, ты странный.        — Почему? — не понимает мужчина и, кажется, даже смотрит на Ханамаки какое-то время, но тот не собирается как-то реагировать на это. — Ты же сам сказал, что они всё ещё на небе.        — Но их же не видно. Какой смысл смотреть на звёзды, если их не видно?        — Но мы же видим солнце. Почему мы не можем увидеть и остальные звёзды?        Ханамаки вздыхает, желая показать, что его мутит от этого разговора. У него складывается впечатление, будто он общается с маленьким почемучкой, поэтому становится немного интересно, куда этот диалог может привести. Он отвечает: — Потому что они все очень далеко. И в конце концов, ты же не хочешь, чтобы мы все ослепли от яркости звёзд, которые видно днём?        — Нет. Я просто хочу смотреть на звёзды и днём, и ночью.        — Это невозможно. Довольствуйся солнцем днём, а ночью — этими маленькими плевками, если они тебе настолько нравятся.        — А сейчас на что мне смотреть?        Ханамаки задумался. Если нет звёзд, на что смотреть-то? А если не было бы солнца, что Ханамаки ненавидел бы? Луну? Да ведь она не светит вовсе. Это солнце даёт ей свою противную яркость.        Ханамаки просто пожимает плечами и впервые за их недолгий разговор осматривает своего собеседника, который сидит, закинув ногу на ногу, и выглядывает звёзды на тёмном небе.        — Я не знаю, на что тебе смотреть сейчас, — тихо подаёт голос Ханамаки, будто чувствуя вину за свой ответ.        Мужчина кивает.        — Я тоже не знаю.        — Однако ж смотришь на что-то, — с усмешкой отмечает Ханамаки.        — Нет. Я думаю. Ханамаки выжидает какое-то время, пока незнакомец сам продолжит, но, похоже, он любит, когда информацию из него вытягивают. Поэтому Ханамаки спрашивает: — О чём ты думаешь?        — О том, что если днём мы не видим звёзды, потому что они слишком далеко, то значит ли это, что где-то далеко-далеко кто-то днём не видит солнца, потому что оно слишком далеко?        — Но в таком случае у них, вероятнее всего, есть своё солнце. Только другое. Которое даже называется не «солнце».        — Значит, всему есть замена?        — Значит, да.        Не то чтобы Ханамаки понял, каким образом они пришли к такому выводу, говоря только о звёздах. Он ещё раз взглянул на своего собеседника, который напрасно продолжал пытаться разглядеть маленькие звёзды среди огромных тёмных туч. Ханамаки уже хотел было поинтересоваться, удалось ли ему что-то там увидеть, но вовремя себя одёрнул. И, кажется, мужчина это заметил.        — Что? — спросил он безучастно.        Ханамаки склонил голову набок и с едва заметным интересом в голосе спросил: — Ты откуда? Из какого района?        — Синдзюку, — ответил он кратко и вернулся к разглядыванию неба.        Ханамаки удивился странностям судьбы, но решил не брать в голову.        Издалека засветили автобусные фары. Незнакомец встал, стряхнув с себя мелкую грязь, и начал рыться в карманах, наверное, ища проездной. Ханамаки наблюдал за этим, слегка приоткрыв рот, что со стороны, скорее всего, выглядело странно, но благо мало кому пришло в голову шляться по улицам в двенадцатом часу ночи.        — Этот автобус не идёт до Синдзюку, — зачем-то оповестил Ханамаки, будто ему есть какое-то дело до того, куда этот мужчина едет.        — Я знаю, — отвечает незнакомец и бросает быстрый взгляд на Ханамаки, усмехаясь.        — Зачем же тогда садишься? — Незнакомец явно ждал, пока его спросят об этом, поэтому Ханамаки не стал тянуть, решая лишить себя последнего интереса к мужчине, чтобы потом спокойно вернуться в свою серую жизнь, где нет ничего занимательного. Ему не позволяют это сделать.        — А вдруг, — говорит незнакомец, заходя в салон автобуса.        Вернуться к нормальной жизни, видно, не получится.              

Deuce!

       «А вдруг»? Что вообще это значило? Ханамаки проводил целые дни, лёжа в постели и вспоминая странный диалог с не менее странным незнакомцем. Он продолжал курить в постели, наплевав на всякие правила безопасности, смотрел в грязный потолок и нисколько не горел желанием убраться.        Где-то зазвонил телефон. Раньше бы Ханамаки проигнорировал надоедливый рингтон, но сейчас не мог. Он искал работу. Не то чтобы он сильно горел желанием сидеть в душном офисе по двенадцать часов пять дней в неделю, просто за неимением особого выбора выпендриваться ему не приходилось. Просто деньги всегда понадобятся.        Он берёт трубку. Раздаётся унылый женский голос. Ханамаки сам несильно отличается: говорит, только когда спрашивают, отвечает односложно, хотя следовало бы проявить бо́льшую инициативу. В конце концов это ему нужна работа, а не уставшей женщине по ту сторону провода.        Диалог двух незаинтересованных людей не мог продолжаться долго. В итоге, либо желание поскорее закончить беседу, либо стремление найти нового работника сделало своё дело. Собеседование было назначено на завтрашний день. Что именно хотела приунывшая женщина, было непонятно, потому что больше, чем сейчас по телефону, Ханамаки дать ей не мог. Он не был невероятным и незаменимым сотрудником. Наоборот было очень странно, что за всю его жизнь его уволили только один раз. Как прошлый работодатель терпел его несколько лет, по сей день остаётся загадкой.       

      ***

       Возможно, собеседование могло пройти более гладко и не закончиться на расплывчатой формулировке «Мы вам перезвоним», если бы Ханамаки удосужился быть помягче и повежливее, но что поделать, раз он снова ошибочно посчитал, что нашёл человека, способного его понять. Рекрутер говорила с ним без особого энтузиазма и явно желала поскорее закончить собеседование и вернуться домой, но должностные обязанности давили на неё и не давали радоваться жизни, обрекая её на вечные муки и кажущуюся бесконечной беседу с Ханамаки, который только и ждёт того момента, когда можно будет посмеяться над кем-то настолько выгоревшим. «Расскажите о себе», — спрашивала она шаблонно, ожидая шаблонный ответ. «Мне двадцать семь лет, и до этого меня ни разу не увольняли, но я думаю, это потому, что я работал на полнейшего идиота, который считает, что делать рекламу утюгов с полуобнажёнными женщинами — это нормально. А ещё я прямолинеен и не умею врать, поэтому идиотам я не нравлюсь». Выражение лица рекрутера тогда изменилось с уставшего до по-настоящему заёбанного. «Почему вы хотите работать в нашей компании?» — её интонация, изменившаяся на двух последних словах, говорила о том, что ей было невыносимо произносить это словосочетание. Мысленно Ханамаки отметил, что, похоже, в этом месте все сотрудники такие же, как эта женщина, что одновременно и обрадовало, и огорчило. С одной стороны, будет кучка идиотов, над которыми можно посмеяться, но с другой, работать в таком затхлом коллективе, вероятно, то ещё испытание. Хотя, если так подумать, ему нет места ни в каком коллективе. «Я не хочу здесь работать, — ответил он чересчур прямолинейно, — мне просто нужны деньги. Как и всем здесь. Всем нужны деньги. Даже суперзлодеям». «Причём тут суперзлодеи?» — спросила она, не меняя интонации. «Так им ведь нужно из чего-то собрать оружие для захвата мира». В ответ — сухое «ясно», хотя ей, скорее всего, ничего ясно не было, потому что он ещё не договорил, а потом — неопределённое «мы вам перезвоним».        Так и получилось, что он снова сидел один на остановке, смотря на движение тёмных туч через прозрачную крышу остановки. Вскоре краем глаза Ханамаки заметил мужскую фигуру и отчего-то быстро поднял голову, будто надеясь на что-то. А на что? На встречу со звезданутым во всех смыслах незнакомцем? Разве был смысл надеяться на это? Нет — и это точно, в отличие от «мы вам перезвоним».        Погода напоминала Альбино. Грязно-серые тучи зияли дырой посреди ясного неба, поглощая его яркий свет, но не давая солнцу целиком скрыться. Было светло, но пасмурно. Всё шло к дождю, но дождь не начинался. Пыль витала в воздухе, а прохладный ветер, поддувая иногда, лишь гонял её из стороны в сторону. Альбино напоминал о матери. Иногда Ханамаки было её искренне жаль. Сколько бы он ни ругался со своей семьёй, он понимал, что сам доставляет им немало проблем, и до недавнего времени ему это даже нравилось. Упрекнуть мать в слабоумии, обозвать Мегами неудачницей и довести Каори до мысли о суициде, чтобы потом около полутора часов выслушивать нотации о том, как плохо он с ними поступает, — всё это было причинами назвать день не зря прожитым. Сейчас складывалось впечатление, будто и это утратило свой смысл, но если так, то что у Ханамаки вообще осталось?        — О, это снова ты! — говорит кто-то чересчур весело для этой погоды. Для этого мира в принципе.        Ханамаки поднимает голову просто потому, что ему интересно, и видит того, кого глубоко-глубоко в душе надеялся увидеть.        — О, — отвечает он, стараясь не проявлять лишний интерес, и, судя по всему, это возымело эффект, потому что диалог сошёл на нет.        Подъехал какой-то автобус. Незнакомец не проявил никакого интереса к нему, продолжая сидеть на грязной скамейке, так и не желая начинать диалог. Возможно, это был нужный Ханамаки автобус — он не смотрел на номер, поэтому не в курсе. Сейчас ему было просто необходимо поговорить с кем-то, наподобие этого незнакомого мужчины, но почему он молчит? Не в духе? Или ждёт, когда Ханамаки сделает шаг навстречу? Что бы там ни было, сделав глубокий вдох, он всё-таки решается спросить, не упуская возможности постебаться: — Ну как? Произошёл «а вдруг»?        Он не был уверен в правильности формулировки своего вопроса, будучи полностью вымотанным после собеседования, поэтому не был особо удивлён, когда услышал вопросительное и полное непонимания «А?» в ответ. В итоге почему-то Ханамаки махнул на это, решив сесть в следующий же автобус и уехать поскорее, чтобы закрыться в своей квартире, сделать себе кофе, закурить и просто остаться в полном одиночестве.        Количество людей на остановке увеличилось, но Ханамаки не выпускал из своего поля зрения незнакомца, который смотрел на небо через прозрачную крышу, прищурившись. Интересно, а какие сегодня звёзды? Не сдержавшись, Ханамаки тоже поднял голову, силясь разглядеть сквозь тучи хоть одну мерцающую точку, но видел только, как стекают капли дождя по крыше.        — Как тебе звёзды сегодня? — зачем-то спросил Ханамаки, хотя абсолютно безразлично относился ко всякого рода разговорам.        — Уродство, — резко ответил мужчина, не церемонясь со словами.        — Даже солнце?        — Оно особенно уродливо сегодня.        Ханамаки с любопытством оглядел своего собеседника. Он сидел, закинув ногу на ногу и спрятав руки в карманах своего чёрного пальто, брови хмурились, а взглядом он словно пытался прожечь дыру в самом солнце.        — Пф, почему? — прыснул Ханамаки, но не услышал ответного смеха.        — Погода — полный отстой. Смотришь налево — тёмные тучи, смотришь направо — ясное небо. Льёт дождь, иногда из-за туч вылазит солнце, которое сегодня вообще не к месту. И воздух почему-то такой спёртый, что вдохнуть полной грудью невозможно. А ещё пыль повсюду. Отстой.        — И что делать? Провести целый день, ненавидя всё вокруг? — спрашивает Ханамаки лишь для того, чтобы узнать, есть ли предел странности и непредсказуемости у этого человека.        — Можно и так, если твоя жизнь настолько незначительна для тебя, что ты готов потратить целый день на ненависть, — отвечает он, даже не задумываясь, будто ожидал этого вопроса целую вечность, а потом, повернув голову в сторону Ханамаки, издевательски усмехнулся: — А тебе как раз плевать на свою жизнь, поэтому дерзай, ненавидь всё вокруг, трать бесценное время на то, чтобы проклинать всех подряд. Тебя это забавляет, разве нет?        Ханамаки только цыкнул в ответ, отвернувшись. Верно, какое-то время забавляло, но сейчас даже ненавидеть всё вокруг порядком наскучило. Наступила та самая серая жизнь, которой он так боялся, от которой он сбегал как только мог: сначала замыкался в своём мирке, созданном на основе прочитанных книг, ругался с родственницами, которые пытались его из этого мира вытащить, а потом убегал к Куроо, с которым играл в видеоигры, продолжая бежать от реальности. Но вечно бегать он не смог. Времени на чтение любимых книг становилось всё меньше, а взрослая жизнь давила всё сильнее. Куроо ушёл, оставив после себя слёзы, стереть которые никто Ханамаки не помог, потому что семья отвернулась от него. Всё, что он так долго строил, вмиг обрушилось на него, придавив обломками, поэтому вполне логично, что ничего, кроме ненависти, у него не осталось.        — Да что ты знаешь обо мне, — пробурчал он тихо, но так, чтобы мужчина несомненно услышал.        — Ровным счётом ничего.        — Вот именно, поэтому не тебе осуждать мою ненависть.        — Верно.        Подъехал какой-то автобус. Увидев нужный номер, Ханамаки инстинктивно поднялся со скамейки, но почему-то остановился, бросив беглый взгляд на незнакомца, который не обратил никакого внимания на приехавший автобус. Количество людей на остановке значительно уменьшилось, когда автобус уехал, а Ханамаки так и продолжал стоять, не в силах найти объяснения такому своему поведению. Разве было что-то, что удерживало его? Неужели этот мужчина так на него влияет? Он упустил из виду чужую сдавленную улыбку, садясь обратно на скамейку.        — Может, ты знаешь, что мне делать? — с нескрываемой надеждой в голосе спросил Ханамаки, но мужчина в ответ лишь пожал плечами.        — Не мне осуждать твою ненависть, — ответил он услышанными ранее словами. — Я ведь ничего о тебе не знаю. Если скажу: «Попытайся повеселиться», то ты воспримешь это за издевательство.        — Так ведь это действительно звучит как насмешка.        — Тогда… — кажется, впервые за сегодня он над чем-то задумался, замолчал он на добрые пятнадцать секунд, взвешивал все «за» и «против», а в конце своих размышлений он вздохнул так тяжело, будто избавился от непосильного груза. — Тогда, может, стоит развеяться?        — Ты действительно так долго думал над этим?        — Нет, я действительно так долго думал, не развеяться ли нам вместе.        — Не так быстро. Откуда мне знать, что это — искреннее желание, а не замануха, чтобы меня прикончить?        — А тебе какая разница? Если развеемся, то тебе, возможно, полегчает, а если я тебя всё-таки убью, то тебе будет не до этого. Ты, главное, не бойся, я пытки не люблю.        — Предложение принято.       

***

       Его звали Матсукава Иссей. «Имя маньячье», — сказал Ханамаки, как только услышал. «Почему? — переспросил Матсукава. — Дизайнер с таким именем тоже есть». «Я знаю только маньяка». «Это, очевидно, твои личные проблемы». Аргументация у Ханамаки была слабая.        Матсукава жил один в съёмной квартире, работал в похоронном бюро своего друга, каждый божий день видел смерть, поэтому по праву считался самым бездушным человеком, которого Ханамаки когда-либо встречал. На этом заканчивалась личная информация, которой можно было поделиться с незнакомым человеком. Ханамаки не возражал, потому что о себе он ничего не стал рассказывать. Представился — и ладно.        — Ну так… Что будем делать? Имею в виду… знаешь, развеяться, — спросил Ханамаки, стараясь сформулировать свой вопрос так, чтобы не показаться ненароком навязчивым или заинтересованным.        Они сидели на диване в квартире Матсукавы в полной тишине. Из открытого окна доносились отдалённые звуки машин и неразборчивое бормотание соседей сверху. Свет был тусклым, но тёплым. Напротив дивана висела полка, на которой стояли часы, отсчитывающие секунду за секундой. Матсукава вдыхал полной грудью сырой свежий воздух, что пробивался в квартиру через окно, и молчал, крепко задумавшись о чём-то — Ханамаки надеялся, что о его вопросе.        Соседи замолкли. Послышался отдалённый звук поезда. Матсукава выпрямился и повернулся к Ханамаки.        — Что ты сейчас чувствуешь?        — Ты меня бесишь, — ответил Ханамаки без колебаний. — Говоришь, глупо тратить время на ненависть, но при этом тратишь то же самое время на диванные посиделки. Ты серьёзно?        — Ты не можешь сказать о своих чувствах?        — Я уже сказал.        Матсукава тяжело вздохнул.        — Знаешь, после того как встречаешься со смертью каждый день, начинаешь ценить жизнь, но в то же время перестаёшь придавать ей особое значение. Рано или поздно мы все умрём, все в одну землю поляжем. По сравнению с масштабами Земли, мы — ничто. Даже самые далёкие звёзды значат больше, чем все мы вместе взятые.        — Вот спасибо, помог.        — Не перебивай. Я хотел сказать, что, хоть мы и незначительны и малы, как песчинки в пустыне, стоит ценить то, что из миллиона одинаковых песчинок живёшь именно ты. По сравнению с масштабами Вселенной мы — ничто, но что такое Вселенная по сравнению с масштабами моей жизни?        Ханамаки прыснул, а затем рассмеялся, безрезультатно стараясь подавить свой смех. Матсукава снова вздохнул.        — Чё ты несёшь вообще? Философ, блять, — сквозь смех выдавил из себя Ханамаки, не обращая внимания на своего собеседника, который только и ждал, когда он просмеётся. — Вселенная и твоя жизнь! Как ты вообще додумался до этого? В книжках где-то вычитал?        — Я своим умом дошёл до этого.        — Тогда у тебя маничка! Это ж странно! Ты ведь сам говорил, что ты — песчинка по сравнению с Землёй, так почему, по твоему мнению, Вселенная должна заботиться о каких-то масштабах твоей жизни? Постой. — Ханамаки резко замолчал, тут же встретив смеющийся взгляд Матсукавы. — Тебе следовало выражаться конкретнее, чтобы я сразу всё понял. Масштабы… Если сравнить масштабы… Я не забочусь о судьбе одной песчинки, но миллиарды таких песчинок создают пустыню, которая в несколько раз больше меня. Значит ли это, что даже моя жизнь в какой-то степени может превосходить масштабы Вселенной?        — И у кого из нас тут маничка? — Матсукава откинулся на спинку дивана и, повернувшись к окну, снова вдохнул полной грудью прохладный ночной воздух. Он пытался не терять свою серьёзность, чувствуя испытующий взгляд Ханамаки на себе, но всё же не смог скрыть широкую улыбку, появившуюся на лице.        — Ты не это имел в виду, да? — странным, немного хрипловатым голосом спросил Ханамаки, но остался проигнорированным из-за того, что все усилия Матсукавы были направлены на сдерживание смеха.        Замаскировав вырвавшийся смешок под кашель, Матсукава всё же смог подобрать подходящие слова: — Нет, ну, знаешь… Кхм, как бы тебе сказать… Мне нравится твой ход мыслей.        — Ржать сначала перестань, а потом попробуй сказать мне это снова. Иди ты на хер со своей Вселенной. Я тебя не понимаю.        — Ты не понимаешь меня, потому что у тебя пробка в голове. Ну, знаешь, как на дороге. Много всего, о чём надо думать, много негативных мыслей, наложенных на нейтральные или даже хорошие события, много людей, много мнений, много разных эмоций. Много всего. Как ты себя ведёшь, если попадаешь в пробку?        — Ненавижу всё вокруг.        — Вот именно. А теперь представь, что ты находишься в пробке длительное время. Не час, не два и даже не один день, а, к примеру, около полугода. Что с тобой тогда произойдёт?        Ханамаки задумался, дав волю своей фантазии. Вообразить пробку не составило труда, а вот своё состояние сложно было представить. Раздражение, переливающееся через край, со временем превращающееся в полную апатию, злоба и ненависть ко всему миру, стихающие с каждой минутой из-за невозможности больше существовать там, где для них не осталось места, потому что всё пространство заполнено беспросветной тоской и скукой, — скорее всего, Ханамаки поглотили бы это болезненное состояние и полное безразличие ко всему происходящему.        — Я думаю, — начал он после долгих размышлений, — меня хватил бы эмоциональный паралич.        — Я вот тоже так думаю.        Продолжения не последовало. Матсукава будто решил замолчать на половине фразы, потому что такая немногословность была ему нехарактерна — по крайней мере, если судить по предыдущим беседам. Ханамаки какое-то время ждал, когда Матсукава скажет ещё хоть что-нибудь, но он, похоже, действительно закончил свою мысль, поэтому диалог сошёл на нет. Часы неизменно тикали, в то время как с улицы не доносилось ни звука, словно время снаружи остановилось. Ханамаки закрыл глаза, откинул голову назад, и в этот самый миг исчезло всё, кроме тиканья часов. Он смог ощутить ветер, пробивающийся сквозь приоткрытое окно, вдохнуть сырой воздух и впервые за долгое время полностью расслабиться. Мозг словно отключился, в голове не было ни единой мысли, как бы сильно Ханамаки ни пытался вообразить себе что-нибудь. Сейчас абсолютно ничего не имело значения, кроме свежего последождевого воздуха. Что так успокаивающе подействовало на него? Было ли в словах Матсукавы что-то особенное — что-то, что Ханамаки не замечал, но чувствовал подсознательно? Может, дело в безмятежной атмосфере чужой квартиры? Как бы то ни было, Ханамаки сейчас был чуточку счастливей, чем обычно, что не могло не радовать. Его одолела лёгкая сонливость, которая говорила не столько о желании поскорее заснуть, сколько об уюте, царящем вокруг. В квартире будто стало теплее, а запах чужого дома вдруг стал роднее своего.        Откуда-то начали доноситься хриплые звуки патефона — Ханамаки когда-то пару месяцев работал в магазинчике антиквариата, поэтому смутно помнил, как звучит эта штуковина, — и певица спела первую строчку о далёкой звезде и забавной истории. Песня была знакомой, но группу и уж тем более название Ханамаки не помнил, но сейчас это было совсем неважно. Женские голоса идеально сочетались друг с другом, но звучали невыносимо грустно, несмотря на весёлый мотив песни. Высокие ноты, выходящие из патефона небрежными, лишь добавляли драмы.        Когда девушка спела: «Я просто не могу сказать «Спокойной ночи», Ханамаки почему-то заплакал.        Стоило песне закончиться, как Матсукава вернулся в зал и сел обратно на диван, стараясь не нарушать тишину.        — Эй, скажи уже хоть что-нибудь, — подал голос Ханамаки не в силах больше наслаждаться безмятежностью.        — Мне казалось, ты и без меня неплохо развлекаешься, — отвечает Матсукава со слышимой усмешкой в голосе.        Ханамаки поджал губы. Слёзы продолжали предательски течь, но он не хотел вызывать жалость, поэтому настаивал на диалоге.        — Мне вдруг стало так хорошо и так уютно. Как ты это сделал?        — Я ничего не делал. Всё у тебя в голове. Нет ничего сильнее твоих мыслей.        — Это что, отстойный тренинг личностного роста? Сразу скажу: платить я не собираюсь, — улыбнулся он, услышав наигранно-разочарованный вздох в ответ.        — Так помогло ведь, в чём твоя проблема?        — Да. Помогло. Спасибо тебе. Правда. — Ханамаки вытер ладонью слёзы и, стараясь не встречаться взглядом с Матсукавой, встал с дивана. — Пойду я, наверное. Поздно уже.        — Да брось, останься. Всё хорошо, — его тон не был настойчивым, не был просящим, он был таким утешающим и по-своему любящим, что Ханамаки почти снова заплакал.        — Эй, — голос немного дрогнул, хотя должен был звучать увереннее, — не так быстро, ладно? Я только сегодня узнал твоё имя.        — Тогда дай хотя бы твой номер. Мы просто обязаны ещё раз встретиться, поэтому ты обязан дать мне свой номер.        — Прямо обязан?        Не то чтобы он сомневался.       

      ***

       Прошло около двух недель с тех пор, как они обменялись номерами, но Матсукава так ни разу и не позвонил. Ханамаки не помнил, чтобы их встреча закончилась на плохой ноте или обещании, о котором он каким-то образом умудрился забыть, поэтому в глубине души отметил для себя, что всё, что между ними было, — не более чем акт вежливости или же мимолётное желание простого человеческого общения. Не хотелось признавать, но пробка, кажется, снова собралась в голове. Проблема с работой оставалась нерешённой, поэтому пришлось устроиться официантом в ближайшее кафе, чтобы было чем платить за квартиру. На жизнь такой зарплаты хватало впритык, но всё же это было лучше, чем ничего.        Проводить весь день на ногах — безумно утомительное занятие, которое, однако, не выматывало настолько, чтобы затмить все неугодные мысли, поэтому домой Ханамаки возвращался мало того что уставший, так ещё и злой. Почему никто не звонит? Все решили сговориться и объявить забастовку? С матерью и сёстрами всё было понятно, но молчание со стороны Матсукавы давило и наводило на неприятные мысли. Он что, обиделся из-за того, что Ханамаки отказался остаться на ночь у человека, с которым был знаком от силы один день? Как бы то ни было, терпеть это Ханамаки отказывался, поэтому одним вечером, вернувшись с работы, он лёг в постель, не раздеваясь, закурил и позвонил по номеру, который Матсукава ему дал, надеясь, что он не был ненастоящим.        Ответили после четвёртого гудка.        — Алло? — раздалось неуверенно, и на пару секунд Ханамаки тоже засомневался в правильности своего решения.        — Это Ханамаки, если ты вдруг забыл, — сказал он, стараясь вложить всё своё раздражение в эту фразу.        — Я помню. Что ты хотел?        Он закашлялся, когда сделал очередную затяжку, и в итоге со злости швырнул сигарету куда-то на пол, предварительно затушив её о тумбочку. Отчего-то решив немного повременить с ругательствами, он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь оставаться спокойным, но полностью негодование в голосе не пропало, просто приобрело пассивно-агрессивный оттенок.        — Почему не звонишь? Обиделся, что ли?        — На что?        Ханамаки нахмурился и мог бы ещё закатить глаза, если бы от этого не начинала болеть голова. Матсукава говорил размеренно и, похоже, не уловил никакого раздражения в голосе своего собеседника, — и это ещё больше выводило из себя.        — Слушай, зачем ты брал мой номер, если ты не хочешь общаться со мной? — спросил Ханамаки напрямую и получил моментальный ответ.        — С чего ты взял, что я не хочу с тобой общаться? — засуетился Матсукава, будучи полностью уверенным в том, что играет с огнём и рискует быть заблокированным в любой момент.        — Две недели прошло, а от тебя ни слуху ни духу. А сейчас ты как-то холодно отвечаешь, думал, я не замечу?        — Прости, я просто не был уверен, должны ли мы…        — Должны ли мы что? — Встретиться? Поговорить? Продолжить разгонять пробку? Я не знаю. Вообще должны ли мы? Всё так быстро произошло, я не успел ничего понять.        — Ты две недели пытался осмыслить события, которые сам же поторопил? — усмехнулся Ханамаки, уловив чужое тихое цоканье.        — Допустим. И что с того?        — Ничего. Когда встретимся?        — Да хоть сейчас.        — Хорошо, тогда я приду. — Ханамаки сначала сказал и только потом задумался: уже почти десять, нет смысла приходить на ночь к человеку, у которого не собираешься ночевать, поэтому он решил добавить: — Завтра к семи.        — Ладно.        — Утра.        — Э.        — Жди.        Он решил завершить звонок раньше, чем Матсукава начнёт спорить.       

***

       Ханамаки назначил встречу так рано, потому что солнце вставало в семь утра, а не потому что у него бессонница. В шесть пятьдесят два он уже звонил в звонок, стоя перед дверью квартиры Матсукавы, а в шесть пятьдесят шесть ему открыли.        — Ты и правда пришёл, — пробубнил он сонно и немного неохотно. — Проходи, что ли.        — Я ведь предупреждал. Разумеется, я пришёл.        — Хочешь сказать, возмущения неуместны?        — С твоей стороны уж точно.        Матсукава попытался выдавить из себя что-то наподобие смеха, но вышел лишь рваный выдох.        Сбросив с себя куртку, Ханамаки сразу же пошёл на балкон. Солнце уже начало потихоньку всходить, разрезая тоненькие полосы облаков красными лучами, дул слабый прохладный ветерок, внизу, в тумане, суетились вечно спешащие люди, проезжали машины. Этот рассвет ничем не отличался от других рассветов, но именно сейчас Ханамаки решил сделать глубокий вдох, чтобы вобрать в лёгкие как можно больше этого свежего утреннего октябрьского воздуха.        — Я раньше не придавал особого значения рассветам, — сказал всё ещё сонный Матсукава, напугав своим внезапным появлением.        — Я серьёзно подумал, что ты лёг обратно спать, — хмыкнул Ханамаки в ответ. Щурясь, он смотрел на солнце, которому даже Матсукава — человек, смотрящий на звёзды днём, — значения не придавал. — Какие же все странные, — подвёл он некий вывод своим мыслям.        — Ты чего? — Он снова зевнул, разглядывая людей в тумане.        — Ты же звёзды днём на небе выискиваешь, но при этом не придавал значения рассветам?        — Мне больше закаты нравятся. Они подготавливают небо для звёзд, а я люблю звёзды. Но сегодня, знаешь… То ли рассвет какой-то особенный, то ли я лишь сейчас заметил, но как, оказывается, холодно, росисто и как хорошо жить на свете!        — Кто это сказал?        — Бунин вроде. — Он снова зевнул, а потом потянулся и закрыл глаза, повернувшись в сторону солнца.        — Хорошо сказал. Но сегодняшний рассвет необычайно убогий.        — Почему?        — Как в Альбино.        — Это где-то в Италии? Что ты там делал вообще?        — К матери ездил. — Стоило только вспомнить о матери, как желание сделать глубокий уставший вздох взяло верх. — Мало того что рассорился там со всеми, так ещё и бывший мой там как-то оказался. Ума не приложу, что он мог забыть в этом богом забытом городишке. Наверное, потрепать мне нервы.        — Как много личной информации за раз. С кем ты там разругался? Почему? Как сложно ты всё рассказал.        — С мамой и сёстрами. Причина — они тупицы. Теперь всё понятно?        — Не совсем. Давай зайдём уже внутрь, а то я начинаю замерзать.        Стоило войти в тёплую квартиру, как сонливость сразу взяла верх. Матсукава плюхнулся на диван в гостиной и широко зевнул, вспомнив о том, как хорошо ему спалось этой ночью и как тепло было в постели. Необходимость рано вставать по утрам безумно его выматывала и раздражала, но сегодняшний рассвет полностью затмил всё недовольство. Было что-то успокаивающее в звонком пении птиц, прохладном ветре и густом тумане, лежащем в самом низу улицы. Как он мог этого не замечать? Разве он не привык обращать внимание на подобные мелочи? Разгоняя пробки в своей голове, Матсукава многому научился и многое смог осознать: например, он смирился с тем, что для всего в мире найдётся суррогат, а также с тем, что рутины ему не избежать как минимум потому, что он всегда ждёт вечера. Не то чтобы это его сильно расстроило, скорее наоборот помогло относиться ко всему проще и смотреть на вещи под другим углом, но отчего-то казалось, будто вместе с разъехавшимися навязчивыми злыми мыслями уехало то, что Матсукава не хотел бы терять.        — Ладно, выкладывай, что там у тебя с семьёй? — спросил Матсукава, потягиваясь.        — Давно ты стал моим психологом? — раздражённо бросил Ханамаки в ответ, заставив Матсукаву нахмуриться.        — Что за пренебрежение в голосе? Если ты хочешь держать всё в себе и продолжать гнить в своей ненависти, чтобы в ней же и задохнуться, то так и скажи. Мне из-за тебя пришлось встать в семь утра, поэтому не думай, что я буду сюсюкаться сейчас с тобой. Я всё ещё сонный и всё ещё немного раздражён, но несмотря на это, стараюсь нормально поговорить с тобой, а взамен получаю твоё хамство.        — Ну так блять иди и спи дальше, больше не буду тебя беспокоить, — Ханамаки не кричал, не повышал голоса, но вложил в эту фразу столько злобы и ненависти, что Матсукава почувствовал, как сжалось сердце и в горле встал ком, будто только что его облили ледяной водой на глазах у всех и без всяких объяснений бросили одного. Не столько неприятно, сколько обидно, хотелось разреветься и бросить все силы на оправдания, но голос внезапно пропал, губы отказывались шевелиться и не оставалось ничего, кроме как молча наблюдать за тем, как хлопнула входная дверь и квартиру заполнила оглушительная тишина.        Матсукава заплакал, хотя давно этого не делал. Он не мог толком объяснить, чем были вызваны эти слёзы, потому что уход очередного человека из его жизни вряд ли мог так повлиять на него: слишком уж привычна была эта тишина. Может, следовало накричать на Ханамаки в ответ? Он так давно не кричал, что уже и забыл, каково это. Мама всегда говорила ему чаще улыбаться, чтобы понравиться людям, и это правда работало, но чем больше Матсукава старался всем понравиться, тем сильнее всех отталкивал. В конце концов, всё оказалось не так легко, как он думал, хотя, возможно, стоило просто быть собой.        Приведя в норму дыхание и вытерев слёзы, Матсукава встал с дивана, подошёл к шкафу с виниловыми пластинками, достал «Fantasy» Мейко Накахары и завёл патефон. Хриплый надтреснутый звук разбавил тишину, и Матсукава вспомнил, как мама слушала эту песню, смотря из окна на плещущуюся морскую воду и плача непонятно отчего — может, текст песни напоминал ей о чём-то грустном? Матсукава тогда был слишком маленьким, чтобы глубоко вникнуть в текст, поэтому старался как можно тише выйти из дома и убежать на ближайшую остановку, чтобы махать проезжающим мимо поездам. Ему всегда было жалко людей в поездах. Все они были несчастны. Долгое время Матсукава думал, что счастливый человек в поезд не сядет. В самом деле, зачем часами — а иногда и сутками — трястись в душном вагоне в окружении мрачных, замкнувшихся в себе людей, беспомощно наблюдая за тем, как сменяются пейзажи за окном, пока наконец не объявят нужную станцию? Как бы то ни было, в последнее время Матсукаве казалось, что он сам жил в поезде: наблюдал, как менялись дни и ночи, ждал чего-то, но не мог понять чего, понятия не имел, какая остановка — его и когда наступит тот момент, когда он сможет с полной уверенностью сказать: «Это именно то, чего я ждал».        Сложно было ждать неизвестность. Когда появился Ханамаки, Матсукава мог на какое-то время забыть об этом ожидании, но теперь, когда в квартире снова тихо и нет никого, кто мог бы заглушить мысли и Мейко Накахару, сердце обуздала тянущая боль.        Прошлое — вращающаяся дверь, ведущая только к тебе        Теперь Матсукава понимал, почему его мама плакала.              

Evviva!

       Прошло не так много времени, прежде чем они снова встретились. Может быть, дня два-три — Матсукава не считал, будучи полностью уверенным в том, что их общение обречено прерваться, толком не начавшись.        Они встретились случайно, будто сама Вселенная дала им второй шанс, подстроив всё так, чтобы весь мир играл им на руку и всё живое на планете было на их стороне.        Они встретились случайно. Матсукава возвращался с работы и увидел в окне кафе, мимо которого проходил изо дня в день, Ханамаки, принимающего заказ у двух девушек. Разумеется, он сразу же зашёл, хотя раньше всегда игнорировал это место. Давно Ханамаки там работает?        Улыбчивая девушка проводила Матсукаву за столик и попросила подождать освобождения одного из официантов. Через пару минут ожидания ему швырнули на столик меню, и сразу же стало понятно, кто именно взялся его обслуживать.        — Какой у вас сервис, — улыбнулся Матсукава, встретившись с Ханамаки лицом к лицу. Он выглядел слегка нелепо в синей униформе и с белой кепкой-козырьком на голове, прекрасно осознавал это и поэтому был немного раздражённым.        Матсукава изо всех сил старался не рассмеяться, поэтому пришлось опустить голову в попытке скрыть улыбку, когда он спрашивал у Ханамаки совета по заказу.        — Очень рекомендую Вам идти в жопу, — ответил он деловито, давя на лице кислую улыбку.        — А чью жопу можете предложить? — подыгрывая, спрашивает Матсукава. Ханамаки оглядывается.        — Нашего управляющего.        — Он говнюк, да?        — Тот ещё.        Матсукава смеётся, прикрывая рот ладонью, а Ханамаки, кажется, задумывается о чём-то, сжимая в руках блокнот. Очередные мысли, не несущие в себе никакого смысла, не несущие в себе ничего, кроме боли, въедающейся в сердце намертво.        Мысли, от которых давным-давно следовало избавиться, но Ханамаки самолично прервал их удаление, поэтому вполне естественно, что он сожалел.        — Прости меня, — слишком тихо для полного кафе сказал он, но Матсукаве такой громкости было достаточно.        — Я никогда не злился на тебя. Просто говорю.        — Могу я зайти к тебе сегодня? — спрашивает он, всё ещё чувствуя себя неловко.        — Конечно. Я могу подождать окончания твоей смены, если хочешь.        — Не надо. Возьми карбонару с беконом. Она здесь очень вкусная. А ещё попробуй тыквенный раф. Звучит так себе, но мне очень понравилось.        — Хорошо.        Откуда между ними подобное доверие? Они общались не так много, так почему Ханамаки выглядел сейчас так, будто вот-вот расплачется, будто вот-вот потеряет что-то невероятно важное, будто Матсукава для него действительно что-то значил?        Через двадцать минут Ханамаки вернулся с заказом и сразу же попросил попробовать и дать честную оценку. Просил он не столько из вежливости или искреннего желания сделать ужин Матсукавы приятнее, сколько из стремления удостовериться в правильности своего совета. Всё действительно оказалось вкусным, даже не придраться.       

      ***

       Часы показывали без девяти минут полночь, а Ханамаки так и не пришёл. Не может же он так долго работать? Матсукава старался не вдумываться в цифры на часах, слепо веря, что вот-вот раздастся стук в дверь, но ничего не нарушало тишины в квартире, кроме тиканья часов. Даже на улице было необычайно тихо, и соседи разговаривали тише обычного. Воздух, пахнущий как-то по-особенному ночью, пробирался сквозь приоткрытое окно, заполняя всю комнату. Свет уличных фонарей почти не достигал пятого этажа, поэтому единственным источником освещения была Луна.        Матсукава считал секунды. Когда насчитал четыреста восемьдесят, то подумал, что следует закрыть шторы и лечь спать, но всё равно продолжал лежать на диване, смотря в потолок. Прошло около одиннадцати секунд — и раздался долгожданный стук в дверь. Матсукава без лишних раздумий пошёл открывать.        — Я поздно, — сказал Ханамаки вместо приветствия или хотя бы извинения, но Матсукава, как ни странно, не разозлился.        — Я вижу, — ответил он без какого-либо упрёка, позволяя пройти в квартиру. Спрашивать о причине позднего визита не имело смысла: раз Ханамаки решил, что следует прийти в это время, значит так тому и быть. Матсукава был благодарен ему уже за то, что он вообще пришёл, а во сколько — совсем не важно.        Разувшись и пройдя внутрь, Ханамаки спросил: — Как тебе звёзды сегодня?        Матсукава подошёл к окну, посмотрел на небо и действительно увидел звёзды. Как давно они там светят? Он не обращал на них внимания всё это время, а они, оказывается, такие красивые, что хочется собрать их в баночку и смотреть, как они светят дни напролёт.        — Красивые, да? — подал голос Ханамаки, встав у окна рядом с Матсукавой. — Я так поздно пришёл, потому что потерял ощущение времени, смотря на них, — объяснился он.        — Я думать забыл про звёзды после того, как ты ушёл, — честно признался Матсукава, отчего-то засмущавшись.        — И на что ты смотрел тогда?        — На людей. Я оглядывался, ища тебя, а когда не находил — расстраивался. Я не знаю, почему это происходит, не знаю, почему мне так спокойно с тобой. Всякий раз, когда ты появляешься в моей квартире, я словно начинаю дышать полной грудью и мне сразу так легко на душе.        — Можно я останусь тут навсегда? В моей квартире так душно и холодно, а у тебя так тепло и уютно. Даже в темноте мне не страшно. На самом деле, побывав здесь однажды, я больше не хочу возвращаться домой.        Смутившись из-за собственных слов, Ханамаки потупил взгляд. Наступила тишина, которую разрезал далёкий гудок поезда. Холодный осенний воздух морозил ноги, и в какой-то момент Ханамаки вздрогнул. Сев на диван и поджав под себя ноги, он откинул голову назад, прислушиваясь к звукам мчащегося поезда и вдыхая свежесть, идущую с улицы. Нет, у него в квартире всё не так. Никогда в его квартире не было так комфортно, как здесь. Это место он мог бы даже назвать домом.        Сверху донёсся топот соседей. Матсукава сел рядом на диван и спросил: — Тебе не кажется, что ты проиграл в собственной игре?        Ханамаки непроизвольно цыкнул. Неужели его настолько легко прочесть? Они не так давно знакомы, чтобы понимать друг друга с полуслова, но почему именно это сейчас и происходит?        — Немного есть такое, думаю, — отвечает он расплывчато.        — У меня тоже.        Это был первый раз, когда Матсукава заговорил о себе и своих чувствах, поэтому Ханамаки, стараясь сохранить свою невозмутимость, с нетерпением ждал, что он скажет дальше, но он лишь спросил: — Ты работал в магазине антиквариата в Акихабаре?        — Серьёзно? Мы когда-нибудь будем говорить о тебе, а не обо мне? Мне кажется, что я тебя совсем не знаю, потому что мы всегда говорим только о том, как мне плохо.        — Ты работал?        — Да.        — Слава богу, — он облегчённо вздохнул и усмехнулся, — а то в какой-то момент я уж было подумал, что обознался. — Заметив замешательство на лице Ханамаки, он поспешил объясниться: — Я купил там патефон. Ты так мило улыбался тогда.        — Быть такого не может. Я никогда не улыбался.        — Улыбался.        — Нет.        — Да.        — Ладно, допустим. Хочешь сказать, ты запомнил меня, поэтому, когда увидел на остановке, решил заговорить со мной? Сразу скажу, я не поверю, если ты скажешь, что так и есть. Я работал там лет шесть назад, ещё студентом.        — Когда я пришёл на следующий день, тебя там не оказалось. Тебя вообще с того момента там больше не было. А потом магазин закрылся и на его месте открыли игровой зал. Туда я тоже приходил пару раз, играл в пинбол, надеялся встретить тебя, но ты так и не появился, поэтому я забил. Когда увидел тебя на остановке, то не узнал сначала. Вспомнил, только когда мы второй раз встретились, так что я даже не знаю, что тебе сказать.        — Надо же, — ответил он сухо, осмысливая услышанное. — Ну и почему ты чувствуешь себя проигравшим?        — Как бы сказать… Знаешь, я всю жизнь жду чего-то, а если что-то случается, я не воспринимаю это всерьёз, потому что считаю, что это ещё не всё. И так всю свою жизнь. Знаешь, в школе ждёшь каникул, на каникулах — начала учебного года, зимой ждёшь лета, а летом — зиму, и так по кругу. Мне кажется, будто в моей жизни нет другого смысла, кроме ожидания подобных мелочей, поэтому я решил найти хоть что-то, что могло бы меня отвлечь.        — И как? Я достаточно отвлекаю? — спросил Ханамаки с небольшой усмешкой в голосе.        — Вполне.        — Почему ты говоришь так, будто ты всю жизнь уже потерял? Ты не выглядишь очень уж старым. Тебе ж лет тридцать. Ещё вся жизнь впереди.        — Двадцать семь мне, — уточнил Матсукава. — Откуда тебе знать, что у меня вся жизнь впереди? Может, я уже на девяносто девятом проценте своей жизни? Человек смертен, но это ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус!        — Кто это сказал?        — Булгаков вроде.        Снова наступила тишина, в этот раз — ничем не нарушаемая, даже часы, похоже, остановились, чтобы не шуметь. Сделав шумный вдох, будто бы предупреждая о предстоящем нарушении молчания, Ханамаки сказал, желая не то разрядить обстановку, не то подбодрить Матсукаву: — Если человек внезапно смертен, то в таком случае я тоже рискую умереть с проёбанной жизнью. — Матсукава посмотрел на него с интересом, едва заметно улыбнувшись. — За те три дня, что мы не виделись, я кое-что осознал. Во-первых, прости меня за то, что наорал на тебя.        — Ты не кричал.        — Да и к тому же ты уже простил меня. Во-вторых, мне стыдно перед своей семьёй. Всё это время, когда я думал, что просто был собой, я неосознанно был тем, кто причинял боль своим близким просто потому, что однажды её причинили мне.        — Я думал, ты осознаёшь, когда бесишь своих родственниц.        — Да, но бесить и причинять боль не совсем одно и то же. Я не хочу их ненавидеть и не хочу, чтобы ненавидели меня, но я боялся, что они могут высмеять мои чувства так же, как я их.        — Раз ты всё понимаешь, то почему говоришь это мне, а не им?        Ханамаки поморщился, стоило ему представить, как он говорит о своих чувствах с противной Мегами, которая точно ни за что его не простит и определённо обсмеёт при первой же возможности. Она не всегда была такой стервой по отношению к нему, но после стольких лет издевательств с его стороны совсем не удивительно, что она ею стала.        — Ты не знаешь, о чём говоришь. Если раньше разговор по душам ещё мог помочь, то теперь уж точно поздно.        — Вот ты снова это делаешь! — возмутился Матсукава. — Какого чёрта, Макки, ты снова создаёшь себе проблемы? Если тебе однажды причинили боль, это не значит, что надо вредить всем вокруг и себе в том числе.        — Ещё как значит, — раздражённо прервал он, но Матсукава не обратил внимания.        — Они твои родственницы, в конце концов. Лучше поговорить с ними об этом, чем провести всю жизнь в одиночестве из-за того, что когда-то ты побоялся кому-то открыться. Не все люди плохие. Никто не рождается злым. Злые люди — это те, которым однажды причинили боль и которые побоялись потом открываться другим, решив всех отталкивать.        — Давно ты стал моим психологом? — хмыкнул Ханамаки.        Матсукава оторопел на мгновение, но, почувствовав, что атмосфера значительно отличалась от той, что была в прошлый раз, когда Ханамаки сказал то же самое, осторожно напомнил: — Ты не хочешь снова это начинать.        — Не хочу, — подтвердил он. — Я хочу спать, а домой не хочу. Можно я у тебя останусь?        — Я могу тебе предложить только диван, но если у тебя хватит наглости — а у тебя хватит, — то можешь выгнать меня из моей кровати.        — Ты прав, наглости у меня хоть отбавляй.        Потянувшись, Ханамаки встал с дивана, скинул с себя куртку и пошёл в сторону спальни. Комната была маленькой, вмещала в себя только кровать, шкаф и небольшую прикроватную тумбочку, но зато здесь можно было выйти на балкон. Ханамаки лёг на кровать, не раздеваясь, прикрыл глаза и мог бы уснуть, если бы не услышал шаги в коридоре. Тогда он нашёл в себе силы встать, чтобы, по крайней мере, умыться.        Матсукава чистил зубы в ванной, когда Ханамаки зашёл и крепко зажмурился от яркого освещения. Отвыкшие от света глаза около минуты старались адаптироваться, пока Матсукава приглушённо смеялся.        — И восстали машины из пепла ядерного огня, — сквозь смех прокомментировал он.        — Иди ты.        Стоило Ханамаки умыться, и сон как рукой сняло. Идя назад в спальню мимо шкафа с виниловыми пластинками, он ненадолго задумался, но в итоге всё же решился спросить: — Ты слушаешь girl in red?        — Тебе интересен мой музыкальный вкус или ты просто хочешь, чтобы я лёг спать с тобой? — он хотел бы, чтобы это звучало как шутка, а не как жалкие попытки пятиклассника спикапить одноклассницу, но судя по говорящему выражению лица Ханамаки в этот раз победил второй вариант.        — Какой ты идиот. Но ты прав: твой музыкальный вкус меня не особо интересует. Можешь остаться здесь хотя бы до того момента, пока я не усну? — Было стыдно просить о таком, потому что подобная просьба по сути являлась признанием собственной слабости. Он боялся оставаться один, тем более — в темноте, тем более — в незнакомом месте, но Матсукава, кажется, без слов всё понял. Он сел на край кровати и непроизвольно провёл рукой по волосам Ханамаки. Жёсткие, неприятные на ощупь, раньше они казались шелковистыми.        — Хочешь, сказку расскажу? — предложил он, не дав Ханамаки как-то прокомментировать произошедшее.        — Давай. Только не какую-нибудь страшилку.        — Ладно, пусть она называется «Овечка Макки была злая и рано умерла», — усмехнулся Матсукава, заставив Ханамаки закатить глаза.        — Это же переделанное название фильма, разве нет? Ты теперь мне сюжет будешь пересказывать?        — Нет, я не смотрел.        — Слава богу. Думаю, будет лучше, если ты просто помолчишь, пока я не усну. Сказки у тебя отстойные какие-то.        — Ах.        Их беседа прервалась, как только Ханамаки закрыл глаза. Накопившаяся за день усталость дала о себе знать, поэтому он быстро уснул, хотя обычно ворочался в постели около часа.        У Матсукавы слипались глаза, и спать хотелось безумно особенно после долгих ночных разговоров, но он продолжал смотреть на звёзды, которые только недавно заметил. Звёзды, которые так прекрасны издалека, но так уродливы вблизи. Тогда в голову закралась мысль: может, не всегда стоит пристально рассматривать то, что показалось красивым издалека?       

      ***

       Когда Ханамаки проснулся, Матсукавы рядом не было. С улицы доносились разговоры людей и шум машин. «Где-то около полудня», — определил он для себя, но с кровати вставать не спешил. Полдень так полдень, он всё равно никуда не торопился и, возможно, лежал бы так до самого вечера, пока снова не захотел спать, если бы не хлопнула входная дверь. Он ещё никогда так быстро не подрывался с кровати.        — О, с добрым утром, — улыбнулся Матсукава, развязывая кроссовки. — Я вспомнил, что у меня пустой холодильник, поэтому сходил в магазин.        — Который сейчас час? — спросил Ханамаки, проигнорировав всё, что ему сказали.        — Одиннадцатый, — ответил Матсукава и пошёл на кухню, попутно спрашивая: — Ты готовить умеешь?        — Ага, я ученик Гордона Рамзи, чтоб ты знал, — самодовольно сказал Ханамаки, но тут же поймал на себе недоверчивый взгляд. — Мог бы хоть на секунду мне поверить.        — Всё в порядке, я купил готовое.        — Зачем спрашивал тогда?        — Посмеяться.        — Но ты не смеялся.        Матсукава пожал плечами, доставая контейнеры с едой из пакета.        — Не смешно вышло.        Ханамаки пропустил это мимо ушей и пошёл в ванную. Повисла тишина, нарушаемая отдалённым гудением поезда и текущей из крана водой. За столом никто из них не нарушал молчания, будто все темы для разговора закончились за один вчерашний вечер. Иногда Матсукава оглядывался, чтобы посмотреть в окно, но Ханамаки так и не набрался смелости спросить, что там такого интересного.        После завтрака он решил пойти домой, чтобы не докучать лишний раз, но в самый последний момент, когда Ханамаки уже собирался попрощаться, Матсукава сказал: — Извинись перед своими родственницами.        Ханамаки тяжело вздохнул.        — Чего ты заладил? Извинюсь когда-нибудь. Наверное. Но не сейчас точно. Лет через пять.        — Тогда может быть поздно. Знаешь, это тяжело терять кого-то, потому что ты никогда не сможешь извиниться перед этим человеком. Невозможность извиниться иногда убивает больнее, чем само сожаление.        Отчаяние, прозвучавшее в голосе Матсукавы, нельзя было сравнить с чем-либо. Оно было огромно. Масштабы Вселенной — ничто по сравнению с этим, и сердце Ханамаки так сильно сжалось, что захотелось не просто заплакать, а завыть от осознания того, что боль у них не одна на двоих. Матсукава своей болью никогда ни с кем не делился, но чужую принимал охотно, поэтому становилось понятно, что переживаниями, услышанными от других, он пытался заглушить свои.        В горле встал ком. Ханамаки молчал не в силах выдавить и звука. Матсукава не настаивал. Для него всё это не в новинку: боль, разъедающая сердце, лёгкие, старающаяся вырваться наружу через рот, но застревающая где-то в горле, оглушающая до звона в голове тишина, которая поглощает всё вокруг, и самое главное — невозможность выпустить эти эмоции, потому что пустить даже одну жалкую слезинку не получается. Казалось бы: как от такого человека могло хоть что-то остаться? Но Матсукава жил — это факт. Его сердце билось, душа продолжала существовать, и он всё ещё мог испытывать сострадание, улыбаться, шутить — просто быть человеком.        Ханамаки завидовал, потому что он бы так не смог. Потому что он из-за каких-то временных трудностей, из-за проблем, которые случаются с каждым, выучился ненавидеть целый мир. Потому что он считал мерзость мира, глупость и лицемерие людей вескими причинами для этого, но Матсукава своим поведением, своими мыслями, одним своим существованием доказывал ему обратное; не говорил, а вдалбливал, словно гвозди, в голову, что нет на свете ситуаций и проблем, решением которых стала бы ненависть. Но Ханамаки эту идею не выносил ровно так же, как и весь мир, потому что за столько лет ненависть смогла поглотить его с головой, утащить на дно и запереть на семь замков, которые Ханамаки не спешил открывать.        Он почти снова беспричинно разозлился, но сумел сдержать себя и сказал одно-единственное: — Хорошо.        Матсукава улыбнулся уголками губ, и можно было бы подумать, что такой ответ его успокоил, но Ханамаки уже не мог быть полностью уверенным в этом: тон голоса Матсукавы настолько хорошо отпечатался в голове, что теперь невозможно было забыть те его слова. Его лицо не выражало ничего, но казалось, будто вся тоска мира въелась в его кожу, впиталась в кровь, текла вместо слёз — если текла вообще, — застыла на губах и иногда холодила, когда он говорил.        Они расстались без лишних «пока-до-встречи».       

      ***

       Впервые за долгое время Ханамаки ощутил невероятное спокойствие в своей квартире. Хоть всё внутри и оставалось неизменным, атмосфера была не такой гнетущей, как у Матсукавы. Чёрт бы его побрал, потому что теперь Ханамаки как будто лишился дома. Хотелось взять телефон, набрать знакомый номер и хорошенько обматерить его владельца, но лучше вернуться обратно и влепить звонкую пощёчину, — но это, конечно, идеальный исход событий, потому что стоило взглянуть Матсукаве в глаза, как вся злоба исчезала, оставляя после себя одно только самобичевание. Потому что злиться на Матсукаву не за что. Потому что ничего плохого он, по сути, не сделал, а весь этот гнев, исходящий от Ханамаки, обусловлен ничем иным как завистью. А что ещё остаётся? Ханамаки до такого уровня спокойствия как до Луны.        Кстати.        Отыскав телефон, он набирает номер. После третьего гудка берут трубку.        — Ещё один гудок, и я готов был вернуться, чтобы разъебать тебя, — сходу выпаливает он, слыша хриплый смех в ответ.        — Извините, я в душ собирался, — отвечает Матсукава без капли раскаяния в голосе.        — В три часа дня?        — А что?        — Ничего. Я вообще хотел спросить, как тебе Луна?        — В три часа дня? — с неподдельной озадаченностью спрашивает Матсукава, и Ханамаки готов засмеяться от нелепости их разговора. Судя по рваному выдоху, Матсукава — тоже.        — Ты больше не смотришь на звёзды днём? Ты ж говорил, они всегда прекрасны.        — Я помню, просто в последнее время мне как-то не до них.        Неуверенно, но Ханамаки предпринимает попытку: — Я знаю, что вероятнее всего ты ничего мне не расскажешь, но… что-то случилось?        — Я бы рассказал, если бы сам хоть что-то понимал, — с тенью сожаления отвечает Матсукава. — Мне нужно немного времени, чтобы хоть к чему-то прийти, не сердись.        — Хочешь со мной в Альбино? — непонятно зачем предлагает Ханамаки. И какая только муха его укусила? Он сам-то не собирался туда ехать, зачем ещё кого-то с собой тащить?        — Мне казалось, тебе там не рады. Меня там не сожгут на потеху перед семейным ужином?        — В нашей семье ритуальное сожжение не практикуется, но если что, нас сожгут вместе.        — В вашей семье только ритуальный каннибализм, признайся честно, — хмыкает Матсукава, и Ханамаки закатывает глаза.        — Ага, мы сжираем мозги друг друга, поэтому ты свой тоже подготовь.        — Хорошо.       

      ***

       День вылета выдался холодным. Вдохнёшь полной грудью — и лёгкие заледенеют изнутри. Тихой поступью спешила зима.        — Ты пока ещё можешь уйти, — напомнил Ханамаки, надеясь, что Матсукава в самом деле развернётся и уйдёт.        — И не надейся, — отрезал он, словно прочитав мысли. — Я хочу посмотреть Альбино. Он не может быть настолько ужасным, как ты его описываешь, я верю в это.        — Ты прав. В жизни он гораздо ужаснее всех моих описаний.        — Не верю.        — Тоже мне Станиславский.        Их общение в аэропорту закончилось на смехе Матсукавы и попыталось зародиться снова в самолёте, но настроение Ханамаки становилось паршивее с каждой минутой, а по прилёте окончательно исчезло.        Автобус пришлось ждать час, и за этот час у Ханамаки получилось возненавидеть и ни в чём не повинный Милан.        — Посмотри на звёзды, — сказал вдруг Матсукава, подойдя к Ханамаки ближе на остановке.        Изобразив на своём лице недовольство, Ханамаки посмотрел на небо и сощурился. Впервые в Италии для него светило солнце.        — Солнце, — прокомментировал кратко он. Матсукава кивнул.        — Как здорово, да? — широко улыбнувшись, он повернулся к Ханамаки. — Я так давно не смотрел на небо, так давно не видел солнца. Мне здесь нравится, Макки.        — Что тебе мешало смотреть на небо? — с небольшим раздражением спросил он.        — Приземлённые мысли.        — Опять ты начинаешь, — Ханамаки цыкнул, решив не договаривать. Лучше оставить сейчас все дурные мысли при себе, чем потом жалеть о сказанных словах и корить себя за неспособность сдержать злость.        Матсукава не стал спрашивать, и до Альбино они доехали в тишине, если не считать редкие восторженные фразы, которые Ханамаки предпочёл пропускать мимо ушей. Лишь стоя у двери материнского дома, он засомневался, и это замешательство не осталось без внимания.        — Боишься? — спросил Матсукава полушёпотом. Ханамаки резко отвернулся, пряча дрожащие губы и слёзы, навернувшиеся на глазах. Вместо ответа он постучал в дверь и громко шмыгнул носом, когда та открылась.        На пороге стояла Мегами. Взгляд её по обыкновению был тяжёлым и осуждающим, губы были сжаты, а брови сведены к переносице. Она не особо была рада тут находиться, да и он — тоже.        Брать на себя клеймо провинившегося и здороваться первым никто не хотел, поэтому разговор начал Матсукава: — Здравствуйте, — улыбнулся он. Брови Мегами вернулись в нормальное положение, и теперь она с безразличием во взгляде рассматривала Матсукаву.        — У нас гости, — констатировал факт Ханамаки, следя за реакцией сестры.        — Я вижу. И что с того? — Восторгом это сложно было назвать.        — Сначала дай пройти.        — Да ради Бога. — Мегами распахнула дверь и вышла на улицу, смерив многозначительным взглядом Матсукаву. Сквозняк проник в дом, рулонные шторы шумно начали биться об окно.        Матсукава кивнул головой в сторону удаляющейся Мегами, и Ханамаки, вздохнув, крикнул ей вслед: — Не уходи. Нам надо поговорить.        Сестра остановилась, будто её это действительно заинтересовало.        — О чём? — хмыкнула она издевательски.        — Обо всём. Заходи уже, холодно.        Несмотря на все уговоры, Мегами не сдвинулась с места. Обида на брата, которую он лично из года в год подпитывал своей нескрываемой неприязнью, не могла вмиг испариться. Ханамаки прекрасно понимал это, поэтому и не горел желанием унижаться, вымаливая прощения. Лучше уж навсегда остаться в одиночестве, чем с семьёй, которая напрямую будет ассоциироваться с перенесённым позором. Не дождавшись какого-либо ответа от сестры, Ханамаки зашёл в дом. Сомкнув губы, он приготовился позвать мать, но не смог произнести и звука, обезголосев. С каждой минутой находиться в материнском доме становилось всё невыносимее, и хотелось верить, что Матсукава в силах это понять. Если бы он сейчас хоть как-то попытался успокоить Ханамаки, в очередной раз дав бесполезный совет, то вне всяких сомнений получил бы по лицу, и, судя по тому, что ни единого слова с его стороны не доносилось, он мог это почувствовать. Глубоко вдохнув, Ханамаки негромко позвал мать, и сильнейшее чувство стыда охватило его, когда шаги начали раздаваться в ту же секунду.        — Ты привёл друга, Хиро? — без единого намёка на упрёк спросила она, вежливо улыбаясь Матсукаве.        — Ага, — угрюмо подтвердил Ханамаки, стараясь не обращать внимания на мать. Почему она продолжала общаться с ним как ни в чём не бывало? Могла бы хоть оскорблять в ответ, как Мегами. Стоило матери удалиться на кухню, как Матсукава сразу же вытащил Ханамаки из размышлений, с силой дёрнув за локоть.        — Что это было, Макки? — шёпотом спросил он, находясь на непозволительно близком расстоянии от чужого лица. Ханамаки скривился и отвернулся, не желая сталкиваться с Матсукавой взглядами. — Не убегай больше, тебе это никак не поможет.        — Да, ты прав. Лучше умереть святым, чем жить вечно грешником.        — Правильно.        — Я так не думаю, тупица.        — Какой же ты упрямый. Вы с сестрой похожи.        — Мне кажется, что «тупица» всё-таки не настолько страшное оскорбление, чтобы отвечать на него чем-то таким. Я ведь могу и обидеться.        — Извини, — Матсукава посмеялся, немного ослабив хватку, чтобы Ханамаки смог снять куртку.        Хлопнула входная дверь, и вместе с холодом с улицы зашла Мегами, окинула их беглым взглядом и, снимая ботинки, спросила: — Чего вы так долго в прихожей стояли, тупицы?        Вопрос, вероятно, был риторический, потому что дожидаться ответа она не стала.        — Чёрт, — выругался Ханамаки. — Мы действительно похожи.        — А я о чём.        — Вообще молчи.        Смешок снова сорвался с губ Матсукавы, но отвечать он ничего не стал.       

      ***

       Матсукава говорил без умолку, доброжелательно отвечая на все вопросы матери Ханамаки, будто его это в самом деле забавляло. С таким энтузиазмом он даже с самим Ханамаки не разговаривал, и от этого становилось немного не по себе. Мегами с каждой минутой всё больше раздражалась, и её терпение иссякло в тот момент, когда она встретилась взглядом с братом.        — Ты хотел поговорить, — прервав Матсукаву на полуслове, она разом привлекла к себе внимание и была очень этим довольна, хотя старалась держать лицо. — Хватит тянуть и пытаться исправить атмосферу дурацкими разговорами.        Ханамаки еле сдержался, чтобы не цокнуть.        — Ладно, — начал он решительно, но тут же осёкся. Никогда в жизни ему не было так трудно начать диалог. Все слова затерялись в памяти, выцвели и потеряли всякий смысл, поэтому произносить их казалось бесполезным. А зачем? Ханамаки никогда не сможет вслух сказать, какие противоречивые чувства его сейчас разрывают. Матсукава ничего не говорил, даже не смотрел в его сторону, и оттого тишина с каждой секундой становилась всё невыносимее. Будь Ханамаки один, он бы давно просто встал и ушёл, но сейчас ничего не оставалось, кроме как начать разговор, который он откладывал на протяжении долгого времени.        — Я просто хотел сказать, что чувствую себя виноватым, — на одном дыхании выпалил он, и если бы Мегами знала, скольких усилий ему это стоило, то ни за что не засмеялась бы.        — Ты так всполошился из-за ссоры трёхлетней давности? — насмешливо спросила она, совершенно не изменив при этом выражения своего лица.        — Дело не в ссоре.        — А в чём? Почему я из тебя по слову должна вытягивать, говори уже как есть.        — Ладно. Мне жаль. Всё это время я думал, что поступаю правильно, открываю вам глаза на правду, но на деле я не делал ничего, только причинял вам обеим ещё больше боли. Когда я считал, что просто являюсь самим собой, я неосознанно был тем, кто сеет зло и затем сам же его пожинает. Я никогда не задумывался о ваших чувствах, беспокоясь только о том, как бы мне самому ненароком не плюнули в сердце. Я понимаю, что сейчас обычным «всё хорошо» ничего не исправить, что это могло помочь только в самом начале и что я сразу же оплошал, когда вместо этого высмеял вас. Я также знаю, что сейчас моего «извините» недостаточно, поэтому я не собираюсь ждать от вас прощения, но всё же… — Он запнулся, когда воздух в лёгких закончился, и в ту же секунду вся та решимость, с которой он до этого говорил, куда-то исчезла. Ком встал поперёк горла, Ханамаки прокашлялся, но вместе с этим глаза намокли. — Я хочу, чтобы вы сейчас сказали мне, что всё хорошо, — договорил он надтреснутым голосом, опустив голову, чтобы скрыть слёзы.        — Ого, — коротко прокомментировала Мегами. Ханамаки поклясться готов, что она даже выражения лица не поменяла. Поджав губы, он ожидал хоть какой-то реакции, но мать молчала, а Мегами больше не проявляла никакого интереса.        — Ого, — еле слышно прошептал Матсукава таким сочувственным тоном, что хотелось сердце из груди вырывать, чтобы перестало болеть.        Как только мама решила прервать гнетущее молчание, заговорила Мегами: — Ну и кто надоумил тебя сказать эту ерунду? — Она бросила беглый взгляд на Матсукаву и вернулась к разглядыванию ногтей, не особо ожидая ответа.        — Мегами, пожалуйста, не начинай.        — Мам, подожди. Я всего лишь хочу разобраться. Ты ведь так не думаешь, Хиро. Тебе нисколько не жаль, потому что ты — законченный эгоист. Скажи честно: ты извиняешься только из-за того, что тебе некомфортно жить с этими чувствами? Предупрежу, что я не поверю тебе, если ты скажешь, что заботишься о нас.        — А зачем тогда спрашиваешь?        — Хочу услышать оправдание, вдруг удивишь.        — Удивлю, наверное, если скажу, что большинство людей извиняется только потому, что им не нравится чувствовать вину. —А ты хоть понимаешь, за что ты чувствуешь вину?        — А ты понимаешь, почему на меня обижена? — он решил перейти в наступление, почувствовав сильнейшее внутреннее ликование, когда Мегами удивлённо вскинула брови.        — Ты… ты вообще никогда не участвовал в делах семьи, — интонация её была похожа больше на вопросительную, что только подчёркивало её растерянность.        — В каких делах? В ваших ебейших финансовых проблемах? Тут я бы вам всё равно никак не помог, раз у вас с головой у всех непорядок, но почему-то мне помнится, что, когда ты обанкротилась, я отдал тебе все свои деньги, чтобы ты снова смогла встать на ноги. Почему ты ненавидишь меня?        В какой момент они ни с того ни с сего озлобились друг на друга? Причин для ненависти, казалось, была куча, но стоило задуматься над этим, как все они оказались бессмысленными, не стоящими многолетней вражды. Мегами всё поняла, но не сказала ни слова.       

      ***

       Выйдя на улицу, Ханамаки тяжело вздохнул и тут же закашлялся.        — Что такое? — спросил Матсукава по большей части для того, чтобы не было неловкой тишины.        — Я говорил, что с ними бесполезно разговаривать.        — Не похоже, что твоя мама злится на тебя, но Мегами, конечно, — тот ещё кадр. Хотя мне кажется, что что-то в ней пробудилось.        — Столетнее зло.        — Тоже неплохо. Куда мы идём? Небо выглядит так, будто вот-вот пойдёт дождь. Не боишься промокнуть?        — У этого города всегда преддождевое состояние, но нормального дождя я тут ни разу не видел.        — Наверное, следует приезжать чуть чаще, чем раз в три года.        — Фу, Матсукава, блин, какой ты противный. Ты свою интонацию сейчас слышал?        — Может, это не моя интонация противная, а ты раздражительный?        — Может, — согласился Ханамаки, устав от разговора, и дальше они шли в тишине.        Они остановились у узкой тропинки, ведущей куда-то в заросли осоки. Слышалось отдалённое журчание воды и ничего более, даже птицы не пели. Спустя какое-то время Ханамаки всё-таки решился спуститься к речке.        — Так тихо, — сказал Матсукава, боясь ненароком испортить это безмолвие. — Кажется, что тут никто, кроме твоей семьи, не живёт.        — Поэтому я и ненавижу это место, — отозвался Ханамаки, разглядывая своё отражение на мутной речной глади. — Когда я сюда приезжаю, мне начинает казаться, что я один в этом мире, и сразу так страшно становится. Мысли в голову начинают лезть всякие.        — Плохие?        — В основном. В Японии лучше. Там шумно и многолюдно, на свои мысли времени не остаётся.        — Тебя пугает одиночество, да?        — С чего ты взял? Я полжизни один, как меня может это пугать?        — И всё же, ты боишься. Если бы не боялся, не искал бы общества так отчаянно.        — Разве я до такой степени отчаян?        — Мне кажется, твоё отчаяние превосходит даже размеры Вселенной.        Ханамаки не уверен, отобразилось ли на его лице то удивление, которое его пронзило, когда он услышал это. Если человек, у которого кроме печали ничего не осталось, говорит такое, не значит ли это, что боль Ханамаки настолько явная? Долгое время он думал, что неплохо играет равнодушие, но неужели его любовь к людям, которую он с таким усердием пытался искоренить, никуда не делась? Столькие годы он тратил несметное количество сил на то, чтобы перестать любить, сумел возненавидеть весь мир, а теперь вдруг оказалось, что ничего не получилось.        — Я завидую тебе, Матсукава, — признался Ханамаки и присел на корточки, чтобы скрыть свои покрасневшие щёки. Матсукава открыл рот, но не успел что-либо сказать, — оно и к лучшему, потому что слов не находилось. — Я не знаю, что произошло у тебя и почему от тебя так разит смертью. Ты всегда стрелки на меня переводишь, мы говорим только обо мне, поэтому я не знаю, уместно ли будет то, что я сейчас скажу. Я завидую тебе, потому что ты смог принять своё поражение как что-то само собой разумеющееся, в отличие от меня.        Тяжёлый вздох разбавил тишину.        — Глупо восхищаться слабаками, Макки. Я, как и ты, не могу свыкнуться с мыслью, что где-то оступился и проиграл. Просто мы с тобой по-разному реагируем на это: ты возненавидел мир, а я предпочёл стать невидимкой. Раньше я очень любил ссылаться на судьбу, которая как будто бы что-то за меня решила, но стоило мне осознать, что продолжать жить в мире иллюзий, где всё хорошо, — это мой выбор, как слёзы начинали подступать к горлу.        — Невидимки тоже нужны, а людей, ненавидящих всё вокруг, ненавидят в ответ.        — Зато в одиночестве нулём быть приятнее.        — Что это значит? — хмыкнул Ханамаки.        — Тебе не стоит мне завидовать. Я такой же слабак, как и ты. Разница между нами лишь в том, что ты успел исправить свои ошибки, а я обречён жить с ними.        — Почему?        — Вряд ли мёртвым есть дело до проблем живых.        Резкий порыв холодного ветра заставил Ханамаки продрогнуть. Это было одно из немногих откровений Матсукавы, но сейчас он надеялся, что ослышался. Голова вмиг опустела, ни одно слово не приходило на ум, и в какой-то момент Ханамаки стало стыдно за своё бездействие, тогда Матсукава заговорил: — Войн без потерь не бывает, но иногда победа приносит столько потерь, что становится больше похожей на поражение.        — Кто это сказал? — улыбнулся Ханамаки.        — Не помню. — Матсукава присел рядом, коснулся пальцами поверхности воды, но сразу же отдёрнул руку. — Ледяная.        — Мёртвая, — поправил Ханамаки. — Тут всё мёртвое.        — Есть такое. Я и представить не мог, что все твои слова об этом городе могли оказаться правдой.        — Извини. Из-за меня тебе приходится гнить здесь. Можешь улететь первым же рейсом, я всё пойму. Но будем честны, ты в какой-то мере сам виноват. Ты меня чуть ли не за ручку привёл на эти семейные посиделки, поэтому самую малость я рад, что ты наслаждаешься своим разложением. — Повернув голову в сторону Матсукавы, Ханамаки увидел на его лице блаженную улыбку, в которой не было ни капли прежней тоски. — Странный ты. Потащился сюда со мной, а теперь ещё и улыбаешься так, как никто здесь не улыбается.        — Что поделать. Любовь и кашель не скроешь.        — Что?        — Овидий вроде сказал.        Матсукава поднялся, и Ханамаки подорвался за ним следом, схватив за запястье.        — Я не об этом.        — Я знаю, — признался Матсукава и горько усмехнулся.        — Ты не можешь. Не со мной. Я ведь… — Моё утешение.        — Я больше не верю в любовь.        — Что ты говоришь? Человек, который любит весь мир, не может не верить в любовь. Это то же самое, как если бы епископ не верил в Бога. — Сжав ладонь Ханамаки, он продолжил чуть тише: — Твоя всеобъемлющая любовь и есть источник всей твоей боли. Ты любишь всех, но любит ли кто-то тебя, если даже твои родственницы не могут простить тебя? Стремясь показать миру, что ты — волк-одиночка, ни в ком не нуждающийся, ты отпугнул всех от себя, но твоё сердце, которое хочет любить и быть любимым, не принимает этот путь. Поэтому и болит.        — А что плохого в том, чтобы любить весь мир? — немного огорчённо спросил Ханамаки, но Матсукава лишь пожал плечами.        — Не знаю. Ты мне ответь.        Ханамаки зажмурился, чтобы слёзы не потекли из глаз, но всё же почувствовал влагу на своих щеках. Открыв глаза, он увидел, как дождевые капли разбиваются о землю.        — Дождь? — неверяще спросил он.        — Нам стоит вернуться.        — Да. В Японию.        — Соскучился по пробкам и шумовому загрязнению?        — Наверное. Я так рад сейчас. Погода в Альбино сдвинулась с места.        Матсукава улыбнулся, ощущая, с какой силой сжимают его ладонь.        — Ладно, пойдём. Мегами уже должна была остыть. Надо закончить начатое, чтобы от меня не воняло смертью, как от этого места.        Поднявшись по ставшей скользкой тропинке, Матсукава потянул Ханамаки за рукав, заставив остановиться.        — Это место и впрямь как мёртвое, и ты его за это ненавидишь, — нерешительно начал он. — Но недавно ты сказал, что от меня тоже разит смертью, поэтому я подумал…        — Херню подумал, — отрезал Ханамаки. — Как я могу ненавидеть человека, который понимает меня лучше, чем я сам? Если бы не ты, я клянусь, я сейчас бы сидел дома и плевал в потолок. И к тому же, большую часть времени твой запах смерти перебивает что-то другое. Не могу понять что.        — Даже не знаю, стоит ли благодарить за такую откровенность, — посмеялся Матсукава, за что получил лёгкий толчок в плечо.        — Пойдём уже.        — Приятно видеть, как ты рвёшься на семейные посиделки.        — Просто я так и не понял, почему столько лет считал, что любить весь мир — это плохо, поэтому, возможно, когда-нибудь я смогу тебе ответить. Но не сегодня. И не завтра. Может, послезавтра? Кто знает.        — Я понимаю. В твоём сердце, должно быть, столько любви накопилось за эти годы. Я подожду, когда там останется достаточное для одного человека количество, чтобы не захлебнуться.        Когда они дошли до дома, дождь закончился. Матсукава остановился у крыльца, разглядывая небо.        — Переживаешь о звёздах? — спросил Ханамаки, пытаясь найти среди туч хотя бы солнце.        — Давно я их не видел. Но ничего страшного. В твоих глазах есть что-то похожее.        — Поаккуратней. Будешь так говорить — я могу и засмущаться.        Их взгляды встретились, и на секунду Ханамаки показалось, что Матсукава действительно что-то видит в его глазах, пока тот не сказал: — Лет шесть назад ты точно так же улыбался. Наверное, поэтому я тебя и запомнил. Не так уж много людей с таким огромным сердцем.        — Спасибо тебе за то, что помог мне снова начать улыбаться.        На языке вертелось ещё тысячи «спасибо», о которых Ханамаки предпочёл умолчать, чтобы не показаться жалким, но каждая эмоция, которую он сейчас проживал, возродилась в нём благодаря Матсукаве.        — Спасибо тебе, что помог мне вспомнить, что в жизни есть не только тоска, — вдруг сказал Матсукава, но Ханамаки только улыбнулся, не прекращая рассматривать небо.        — Кстати, ты когда-нибудь расскажешь мне, с чем она связана? — поинтересовался он.        — Когда-нибудь. Но не сегодня. И не завтра. Может, послезавтра? Кто знает.        — Я тебя понял. Ладно, пойдём.        Дверь открылась, впустила в тёплый дом и захлопнулась, отгородив от прохладного и влажного уличного воздуха. С крыши стекала дождевая вода, вдалеке квакали лягушки и стрекотали кузнечики. Как холодно, росисто и как хорошо жить на свете!