Blutbildend

— Alles wird gut! Лицо сводит от этих излишне воодушевлённо сказанных словечек. Особенно когда у тебя прострелена грудная клетка. Разрывным снарядом. Сердце сбоит, надрываясь в попытке накачать кровью изрешечённую оболочку. Лучше бы тебя оставили помирать на поле боя. Первые разы ты упиралась, местами даже умоляла об этом. А потом поняла — бесполезно. Он всё равно утащит тебя в операционную. Это ведь гораздо интереснее, чем просто позволить тебе воскреснуть. Но и твоя вина в этом есть. Что же мешает тебе достать кукри и перерубить себе глотку? Ответ прост — кое-что, что ты не хочешь признавать. Кое-что, что заставляет тебя держать своего потрошителя на мушке — затем, чтобы прикрывать его сокрытую тошнотворно безупречно белым халатом спину. Нередко это приводит к тому, что помирают те, кого бы тебе действительно стоило прикрывать. Вместо того, чтобы пялиться на объект... Нет, не возжелания. Сейчас ты желаешь его только прикончить. Особенно тогда, когда его рука ныряет куда-то в сторону желудка, вырывая у тебя царапающий глотку крик. — Хоронить тебя... будут в закрытом гробу... — бурчишь сквозь стиснутые зубы, крючась от пронзительной боли, пока скальпель скользит по старым шрамам, разрезая твою плоть, словно венецианскую свечу. — Aber sicher! А теперь лежи смирно. Или мало крови потеряла? — прежде, чем ты успеваешь лечь смирно, тебе вправляют торчащее ребро. Голос почти сорван — ты способна лишь на жалкий всхрип. Пора признаться: его руки, шарящие в твоём внутреннем мире, задевают некие струны. Наверное, всё-таки не души. Её он, кажется, уже успел кому-то сбыть. Возможность перерождаться не означает отсутствие боли. Врачеватель об этом, конечно, осведомлён. И, судя по всему, намеренно избегает применения анестезии. И вот он задевает особо чувствительный нерв, и у тебя вырывается: — Да почему ж так долго?! — твоя сиплая жалоба звучит нелепо. И, похоже, только побуждает продолжать. Он игнорирует претензию и вытягивает твои сосуды, словно паук паутину. — Я не спагетти, да и ты вроде не итальянец, — вновь бурчишь под нос, закусывая щёку, потому что это тебя хоть немного, но отвлекает. От физических и психических ощущений. — Jawohl, — пристально разглядывает одну из потемневших вен и вдруг разрезает её, а затем прижигает края, вызывая у тебя судорожный спазм. — Тогда пустить тебя на колбасу? Так будет аутентичнее? Почему-то возникшая в голове картина, как он начиняет оболочку из твоих кишок фаршем из твоего же мяса, вызывает двоякие чувства. Одно из которых далеко не негативное. От этого ты даже хмуришься в недоумении — с самой себя. Благо собеседник слишком отвлечён, чтобы это заметить. Либо достаточно вежлив, чтобы проигнорировать. Из кататонии тебя выводит похлопывание по щеке, заставляя исступлённо вытаращиться на немца. Собственная кровь горячит кожу. Надеешься, что она скрывает и предательский румянец. — Warte, warte,куда? — Очередной шлепок по лицу, слишком сильный и совершенно лишний. — Ещё не время терять сознание. Да ты и не собиралась, хотя хотела бы. Наверное. Главная пытка как раз-таки даже не боль, а осознание происходящего. Однако медиган точно не позволит тебе забыться. Его мерное гудение давит на пульсирующий мозг. А вот исходящее от него красное свечение даже не раздражает... Потому что точёные черты доктора в нём очень выразительны. Ему до отвратительного идёт алый цвет. И потому ты с трудом убеждаешь себя не пялиться. На руки, лицо, даже чёртов халат. Уже не такой белоснежный, слегка мятый и безобразно запачканный, очерчивающий контуры тела своего хозяина. Возникает странное желание не оставить на нём нетронутого пятна, пропитать собственной кровью. Пока не до конца уверена: относятся ли эти мысли к самому халату или всё же к его владельцу. Это всё помешательство, совпадение, влияние увечий, несовместимых с жизнью в нормальных условиях. Он бы точно нашёл этому медицинское, логичное обоснование, но обсуждать свою нарастающую проблему с её виновником ты, конечно, не собираешься. — Das lustige ist, ты потеряла слишком много крови. Что же тебя держит? Быть может, вера? Ты отчётливо слышишь издёвку в его голосе, которую нельзя списать на акцент. И на что же он такое намекает? — ...скорее, неверие, — небрежно бросаешь первое, что приходит в туманную голову. Устало скалишься куда-то в потолок, а затем переводишь замыленный взгляд на самодовольное лицо — потому что недостаток ответной реакции на твой выпад распаляет и так свербящее любопытство. Которое стоило бы послать к чёрту. Потому что теперь нужно выдержать, как он невыносимо долгую секунду пялится на тебя в ответ. Да с таким выражением, будто вызнал твою самую грязную тайну. А затем, как ни в чём не бывало, снова ныряет рукой прямиком в твою грудную клетку, бесстыдно хватая не иначе как за трепыхающееся в истерике сердце. Острая боль вдруг сменяется тянущим ощущением пустоты. Всё потому, что твоё сердце теперь бьётся вне положенного ему места. — So viel Blut... — тебе не очень нравится, с каким очевидным придыханием это было сказано. И явно не из-за волнения за твоё состояние. Плотоядный взгляд на мгновение метнулся к тебе, и ты готова поклясться, что заметила в нём не усмешку, а нечто... — Тебе и правда стоит задуматься о своей блудливости, — тихо цедишь и с трудом отворачиваешься от невыносимого, тошнотворно притягательного вида своего перевозбуждённого мучителя. — Заполним эту пустоту, was? Вздрагиваешь из оцепенения, оборачиваясь обратно к зрелищу, и только тогда понимаешь, что речь идёт про сердце, в котором вообще-то зияет немаленькая дыра. Многовато в его речи стало родных слов, и от этого у тебя ещё больше сводит пересохшую глотку. Потому что это явный намёк на то, что он теряет и так призрачный контроль. Но страшно не это. Страшно то, что тебе это нравится. Близость, интимность, процесс, даже пьянящий мускусный мужской запах, который умудряется пробиваться сквозь густой смрад твоей крови... Абсолютно всё. Начинаешь думать, что он более чем догадывается. Вы оба созданы наблюдать. Это — ваша главная задача как наёмников. Следить, подмечать и вмешиваться тогда, когда это наиболее необходимо. Главное — не задаваться вопросом, какова же необходимость всего происходящего. Ты привыкла действовать так, как нужно. Он привык действовать так, как хочется. Оказывается, его желания вполне совпадают с твоими. Инородное ощущение, настолько же инородное, как чёртовы ладони, рыскающие в твоей вспоротой плоти. — ...tja, alles erledigt! — фраза, сказанная в прежнем, повышенном тоне, выдёргивает из мыслей, и тогда ты наконец замечаешь, что свидетельством о бойне осталась лишь покрывающая каждый сантиметр твоей кожи собственная кровь. Приподнимаешься на ватных руках, переводишь взгляд от алого полотна к самодовольному лицу. — Слушай-ка, лечитель, давно пора спросить. Почему остальным ты обновками подсобляешь, а меня обделяешь? Личная неприязнь? — Verehrtes Fräulein, а сердечко-то как? Не сбоит? Недоуменно хмуришься, но прислушиваешься к пульсу. Такому же учащённому, как и всё время, что ты пробыла на хирургическом столе. Неуверенно мотаешь головой в отрицании, не особо понимая, какой реакции от тебя ожидают. Доктор на мгновение хмурится в ответ и стягивает перчатку, а затем протягивает ладонь к твоему горлу, заставляя инстинктивно отшатнуться. На горячую кожу ложатся прохладные пальцы, через которые ты ощущаешь свой неприлично ускорившийся и так бешеный пульс. Мужчина хмыкает и отшатывается, а у тебя мутнеет в глазах от кислородного голодания. — Es ist seltsam. Должно быть, что-то пошло не так, — задумчивый взгляд вдруг отдаёт блеском осознания, — так ведь, Scharfschützin? Что-то пошло не так, как ожидалось? Сглатываешь густую слюну, резко усаживаясь, и вцепляешься в края кушетки, нетерпеливо ожидая, когда с глаз спадёт чёрная пелена из-за скачка давления. И всё же вслепую нащупываешь простыню и соскакиваешь на ледяной пол, пошатываясь, торопясь сбежать из логова, пока ситуация не стала ещё более неконтролируемой. На удивление, никакого комментария в спину ты не слышишь. И от этого только хуже. Потому что не надо слов — всё и так понятно. А вот соратники награждают тебя и взглядами, и насмешками, пока ты полуголая торопишься из оперблока в свою обитель. Лишь в следующем бою ты наконец понимаешь. Твоё сердце бьётся столь редко даже в момент наибольшего напряжения, что его ритм можно сравнить с китовым. И это определённо помогает тебе в работе. Но эффекта не хватает, когда в поле зрения — или даже просто в мыслях — появляется он.