Тени перестройки

Щёлкнул выключатель, скрипнули половицы под неосторожным шагом, повернулся замок на дверь. Только теперь Фёдор позволил себе выдохнуть, глубокий и сдерживаемый, будто выпускал воздух из перетянутой тетивы. В тишине комнаты звук собственного дыхания казался оглушительным. Он начал медленно, стараясь не задевать края, собирать учебники со стола в потрёпанный портфель. Взгляд его скользнул мимо кровати, уткнулся в стену, где часы тикали мерно, навязчиво. Этот звук был и саундтреком его ночных побегов, и неумолимым счетоводом украденных минут. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Стрелка замерла на без пяти двенадцать. Время. Он специально не стал гасить настольную лампу; призрачный желтый ореол от нее падал на пол. Однажды, заглушив этот маячок, он едва не попался из-за того, что в темноте не видел, куда наступал, после того как вернулся дом. Больше — никогда. Подойдя к шкафу, стоявшему рядом с распахнутым окном, Фёдор затаил дыхание. Он аккуратно потянул за ручку, всем существом молясь, чтобы петли не издали предательского скрипа. Снял с вешалки поношенный, но тщательно вычищенный спортивный костюм «Adidas» — трофей, добытый Колиными непонятными путями. Бесшумно переоделся. Кроссовки ждали на нижней полке, пахнущие резиной и пылью. Шкаф закрывать не стал — лишний звук. Он сел на холодный подоконник, спиной к ночи, и начал обуваться, каждым нервом ловя шорохи за дверью своей комнаты и дальше, в квартире. Мать ворочалась? Отец... но отца еще не было. Только предчувствие его возвращения висело в воздухе тяжелым свинцом. Просидев так пару минут, Фёдор свесил ноги наружу, повернулся лицом к комнате, притворил окно так, чтобы осталась щель для руки, и спрыгнул на бетонную дорожку внизу. Отряхнул ладони о штаны. Из-за разлапистой ели, подрезая свет уличного фонаря, вышла знакомая долговязая фигура. — Федя! — Коля бросился вперед, широко улыбаясь, протягивая руку для причудливого полурукопожатия-полуприветствия, которое они выработали за годы дружбы. — Ты сегодня дольше, чем обычно, что-то случилось? — Коль, тише ты, — Фёдор вздохнул, коротко сжал его пальцы и сразу же зашагал вперед, не оглядываясь, зная, что друг последует. — случилось. Мать... вся извелась. Не спала. Кажется, почтальон принес телеграмму. Отец возвращается. Скоро. — А-а... — Коля догнал его, шагая в ногу. Его голос потерял бодрость. — опять тебя, как собачку на коротком поводке держать будет, да? И в этот раз на сколько? Неделю? Месяц? Вечность? Фёдор молчал. Ответа не было, да Николай его и не ждал. Фёдор заговорит, когда будет готов. Их ночные побеги из клеток родительских квартир были не для обсуждения дневных кошмаров. Ночь — время тихих улиц, сигаретного дыма и редких, выстраданных откровений, а не для пережевывания того, что и так гложет. Шли к гаражному кооперативу в напряженном молчании. Весть о возвращении Михаила Александровича, отца Фёдора, висела между ними, как грозовая туча. Гоголь этого человека боялся до дрожи в коленках, но презирал всей душой. Уважать? За что? За синяки на лице Марии Ивановны? За ремень, оставляющий полосы на спине сына? За его казенную гордость «офицера ГРУ»? Бред. Сегодня ночь была не просто тихой — она была мертвой. Не слышно привычного гвалта старших пацанов у третьего гаража, не доносится хриплый смех, не скрежещет заводимый мотоцикл. Эта тишина не успокаивала, а давила. Она была тревожной, пропитанной ожиданием беды, как воздух перед ударом молнии. Они миновали последний гараж, свернули к своей «святыне» — кривой лавочке из горбыля, сколоченной неизвестно кем, перед которой когда-то жгли костры. — Взял? — спросил Фёдор, запрокинув голову. Над ними раскинулось редкое для города звездное небо, усыпанное точками света. Рядом с Колей он мог позволить себе это — расслабить плечи, отпустить хоть на минуту постоянный контроль. Здесь, в этом закоулке, он чувствовал себя... почти в безопасности. — Ага, взял, щас... — Коля закопошился, доставая из глубины кармана куртки сильно помятую красно-белую пачку "Marlboro". Прикурил спичкой с первой попытки, глубоко затянулся, выпуская струйку дыма в сторону, и протянул пачку Феде. — Во. А тебе совсем не интересно, а? Откуда я их всё время достаю? Федя взял пачку, ощутил ее гладкость, непохожую на шершавый картон "Беломора". Вытряхнул одну сигарету, ловко поднес к тлеющему кончику своей, затянулся. Горьковатый, крепкий дым заполнил рот. Он прищурился, вглядываясь в ускользающее лицо друга сквозь дымовую завесу. — Сегодня щедро, — заметил он сухо. — Думал, опять «Беломор» всучишь. Но меня больше волнует, откуда деньги? Ты же обычно блоками берешь, а «Мальборо»... не из дешёвых. — Да так... — Коля отвел взгляд, нервно стряхнул пепел. — Услугу оказал. Помог мужику ящики на пятый тащить. Без лифта. Он... ну, щедрый попался. Отблагодарил. Фёдор почувствовал, как сжались его собственные легкие. Врёт. Это промелькнуло яркой вспышкой. Он видел, как дрогнул уголок Колиных губ перед тем, как он затянулся, как напряглись пальцы, обхватывающие сигарету. Эти «Мальборо» стоили гораздо дороже помощи с ящиками. Тревожный звоночек пробился сквозь усталость: Лезет куда-то. Нарывается. До добра не доведет. — Мужику? — Фёдор повторил нарочито медленно, не сводя с друга глаз. — На пятый? Спину не надорвал, герой? Коля фыркнул, но фырк получился каким-то сдавленным, ненастоящим. — Да ладно тебе, Федь, я ж не хлюпик какой. Дал — взял. Чего тут думать-то. Пауза повисла густая, липкая, как смог над промзоной. Даже сверчки в кустах позади гаражей, обычно неумолчно трещавшие, притихли. Фёдор ощутил холодок под спортивной курткой — не от ночного ветерка. Эта тишина была не просто отсутствием звука. Она была пустой. Зловещей. Как будто весь спящий район замер в ожидании удара. Он бросил быстрый взгляд на темные, похожие на крепостные ворота, гаражи. Ни огонька, ни шороха. Без привычной шумной компании место казалось чужим, обнаженным. Давить на Колю не хотелось — ночь для этого не время. Но ложь осталась незакрытой занозой. — Слушай, — Коля вдруг нарушил молчание. Голос его прозвучал слишком громко, и он тут же сбавил до шепота, наклонившись ближе. — Ты слышал, вчера в седьмом дворе мужики чуть не сцепились? Говорят, левые какие-то объявились... с другого конца города, кажись. Серьезные, видаки. В черных косухах. На «Волге» без номеров. Тоже чёрной. Фёдор медленно выдохнул струйку дыма. Левые. Серьезные. В городе, который и так трещал по швам от бандитских склок, это было не новостью, а прямым предвестием бури. Его взгляд машинально скользнул по темным квадратам окон вдалеке — кто еще не спит? Кто наблюдает? — Ну, а где сейчас не дерутся? — произнес он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. Но внутри привычная тревога сжалась в тугой, болезненный узел. Возвращение отца. Материна истерика. Колины «Мальборо» и левые в кожанках. И эта чёрная Волга без номеров. Все сплелось в один темный клубок под ложечкой. Даже здесь, на их островке, пахло гарью и грядущей бедой. Сигарета тлела, дым стелился низко над землей. Фёдор попытался отвлечься на выражение Колиного лица, всегда готового к шутке, но тревога не отпускала. Конец мая, конец учебного года, впереди лето... и возвращение отца. Какая уж тут радость? — Кстати, Федь, слышал новую музыкальную группу "Агата Кристи"? Федор медленно повернул голову, оторвав взгляд от тлеющего окурка. Искусственный дым "Мальборо" все еще щипал глаза. — "Агата Кристи"? — переспросил он, нахмурившись. — Что за дурацкое название? Вроде писательница детективов. Музыкальные детективы теперь поют? Коля фыркнул, довольный реакцией. Его "клоунская" маска легко скользнула на лицо, пряча тревогу прошлых минут. — Ну ты даешь! Они ж рокеры, Федя! Свердловские. Группа новая, но песни — огонь! У Гены со двора кассета есть, "Второй фронт" называется. Мы вчера у него в гараже слушали. Там есть трек "Ковёр-вертолёт" — полный отрыв! Голос у солиста, Вадима Самойлова, такой... хрипловатый, нервный. Прямо в душу лезет. Не то что этот слащавый попс на "Утренней почте". Федор пожал плечами. Его музыкальные интересы были хаотичны — что удавалось достать через сомнительные каналы или услышать по "Голосу Америки", украдкой ловя волну на отцовском "Спидооле". — И как слушали? — спросил он с легкой иронией. — Опять на бобине крутили? Или Гена разжился кассетником? — Кассетник! — оживился Коля. — "Электроника-302", почти новый! Правда, кассета немного "жёванная", местами голос плывет, как в тумане. Но атмосфера! Гараж, свечка, бутылка портвешка на троих... А звук! Бас из колонок — весь металл гаража гудел! Представляешь? Наши "Спектр-003" рядом не стояли. Хотя, — он вдруг понизил голос, оглядываясь, несмотря на пустынность вокруг, — Гена кассету с перезаписи достал. Самойловы вроде как не в фаворе у властей, тексты у них... острые. Говорят, их альбомы на пластинках вообще не выпускают, только самиздат. Но это круто же! Настоящий андеграунд. Как "Кино" в начале, или "Алиса". Федор кивнул. Он понимал этот азарт запретного плода. Сам факт прослушивания чего-то неофициального, не прошедшего цензурное сито, был вызовом. — "Ковёр-вертолёт"... — пробормотал Федор, пробуя словосочетание на вкус. — Странно. Но если тебе нравится... А текст-то? О чем они там орут? Коля оживился еще больше, размахивая почти докуренной сигаретой. — Да вроде как... про бегство от реальности! Про какой-то другой полет. Там такие строчки: "Мама, это небыль, мама, это небыль... Мама, это не со мной". И потом: "На ковре-вертолёте, мимо радуги... Мы летим, а вы ползете, чудаки вы, чудаки!" — Коля сбивчиво процитировал, стараясь вспомнить. — Как будто они там, в небе, а все остальные тут, на земле, ползут и ничего не понимают. Ну, типа мы с тобой на этой лавочке — чудаки на своем ковре, — он горько усмехнулся. Федор прислушался. Образ был странным, но... знакомым. Ощущение, что ты не здесь, что реальность — это какая-то чужая, тягостная пьеса, где ты играешь не свою роль. — "Мама, это не со мной"... — повторил он задумчиво. — Звучит... отчаянно. Как крик. А что в конце? Долетели куда? Коля пожал плечами, докуривая. — Хрен его знает. Там что-то про "заглянуть за"... За что — не разобрать, кассета шипела. Но настроение... Оно как будто про нас, Федь. Про то, что мы вот так вот, на своем воображаемом ковре, пытаемся улететь от всей этой... — он махнул рукой, охватывая жестом темные гаражи, спящие дома, весь их гнетущий мир, — ...хреновины. Пауза повисла, наполненная словами песни и их собственными мыслями о бегстве, которое пока было лишь мечтой. Федя бросил окурок, раздавил его подошвой кроссовка. — Чудаки... — пробормотал он. — Это точно про нас. Особенно про тебя. — Он бросил взгляд на Колю, пытаясь разглядеть в полумраке его реакцию на слабую попытку шутки. Коля фыркнул. — Ага, главный чудак — это я! Зато ты — мой верный пассажир. — Он замолчал, его взгляд скользнул в сторону темного переулка между гаражами. — Слушай, а помнишь тех левых, о которых я говорил? Ну на Волге которые? Гена сегодня шепнулся, что их видели вчера поздно возле школы. Без дела они там не торчат. Говорят, они к дядьке Петровичу приперлись, который запчасти вон в тех гаражах держит... — Коля кивнул в сторону дальнего ряда. — И что-то не поделили. Петрович сегодня ходил сам не свой. Федор насторожился. Разговоры о бандитских разборках в их районе были тревожным фоном последних недель. Петрович — фигура известная, полукриминальная. Если к нему "приперлись" — дело серьезное. — И что? Стреляли? — спросил он тихо. — Не знаю. Гена говорит, шум был, мат стоял, но вроде без стрельбы обошлось. Но факт, что лезут. В чужие дела. На нашу территорию. — Коля поморщился. — Не к добру это. Надо глаза пошире держать. Особенно тебе, когда к окну будешь подбираться. Мало ли кто в кустах сидит. Федя кивнул, чувствуя, как знакомый холодок тревоги пробежал по спине. Возвращение отца и эти бандитские игры — два грозовых фронта, сходящихся над его головой. Он посмотрел на Колю. — А ты? Твои "услуги"... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...не пересекаются случайно с этими "левыми"? Не наступаешь кому на хвост? Коля резко дернул плечом, избегая прямого взгляда. — Да ну, Федя! Какие нахрен пересечения? Я ж по мелочи... Помощь там, посредничество... — Он нервно теребил замок своей ветровки. — Не лезь не в свое дело, ладно? Я сам разберусь. Федор понял, что давить бесполезно. Эта стена между ними — Колино упрямое нежелание пускать его в свою опасную половину жизни — была почти такой же крепкой, как стена его собственной эмоциональной закрытости. Он вздохнул, переводя взгляд на светящиеся окна далекой пятиэтажки. — "Тихий район, разборок особо нет", — передразнил Федя, голос сухой, как пыль на дорожке. — Отец так трещит постоянно. А на деле? Помнишь Петю Михалыча, с первого подъезда? Тихий мужик, слесарь. Так в прошлую пятницу возле гастронома "Луч" его так обработали, что в больницу увезли. Говорят, просто "не туда посмотрел" на чью-то "Волгу". Или не туда, где надо было, стоял. Вот и весь "тихий район". Ладно, главное, ты никуда не лезь. Тебе ещё везёт, что он про тебя не знает ничего, Коль, иначе общаться бы нам запретил, мол, ты будешь плохо на меня влиять. Хотя... — он горько усмехнулся, — какое уж там влияние хуже его собственного кулака? Коля фыркнул, но в его смешке слышалась горечь. Он затянулся остатком сигареты, прежде чем ответить. — Видел? Да он меня хоть раз вблизи-то видел? Я ж это, среди взрослых неформалом прослыл из-за длины волос. Всего лишь отрастил чуток, чтобы глаза чёлка закрывала, да ветер не дул! А меня уже неформалом прозвали! Ну, ладно, бог с ним, — он махнул рукой, словно смахивая назойливую муху, — главное, что не педиком. А то проходу бы на улице от оскорблений и слухов не было бы. Какая хорошая у меня репутация то, слушай. Все считают немного ебанутым, но никто педиком не называет, хотя могли бы, за мои-то шутки. Хорошо, что всерьёз меня никто... никто, кроме тебя не воспринимает, а то сложнее жить бы было. — Он замолчал, разглядывая тлеющий кончик. — Знаешь, на прошлой неделе, возле ДК, ко мне Мишка, этот здоровяк с Третьего района, пристал. "О, феминист пришел! Волосы отрастил, как шалава! Че, мужиком быть разучился? Или ты этот... педик?" — Коля передразнил грубый, нарочито тупой голос. — Ну, я как обычно, улыбнулся во весь рот, завел свою шарманку: "Мишаня, дорогой! Ты ж умница, все видишь! Я не педик, я — лесбиянка! Заблудилась в мужском теле! Хочешь, научу тебя губной помадой пользоваться? У меня помада то красивше твоей мамкиной!" — Коля фальшиво захихикал, но глаза его оставались холодными. — Народ вокруг ржал, Мишка покраснел как рак. Но ему же надо было показать, какой он альфа-самец. Подошел ближе, толкнул меня в плечо: "А ну, отойди, пидор, заразный!" И плюнул почти под ноги. Федя слушал молча, сжав кулаки в карманах костюма. Он знал этого Мишку – тупого и жестокого бычка. — И что? — спросил он тихо. — А что? — Коля усмехнулся, но в усмешке была злость. — Я не отошел. Стою, улыбаюсь. А он — бац! Кулаком по лицу. Попал по скуле, вот, — Коля прикоснулся пальцем к месту чуть ниже левого глаза, где синева уже сошла, но, возможно, осталась тень. — Звонко так. Народ ахнул. А я... знаешь, Федь, в тот момент не было страшно. Была просто ярость. Белая, холодная. И репутация моя "психа" сыграла мне на руку. Я не заорал, не заплакал. Я просто перестал улыбаться. Вообще. Посмотрел ему прямо в глаза — так, как будто он уже труп. И пошел на него. Не размахивая руками, как он, а быстро, как змея. Раз — в солнечное сплетение, чтоб воздух вышел. Два — коленом под дых, когда он согнулся. Три — ребром ладони по шее, не сильно, но четко. Он рухнул на колени, давился и хрипел. А я наклонился и тихонько так, чтобы только он слышал: "Мишаня, я тебе сейчас объясню, где ты не прав. Я не пидор. Я — тот, кто тебе почки вынет и сожрет на завтрак, если ты ко мне или к моим еще раз подойдешь. Понял, красавчик?" А потом встал, оглядел толпу — все молчат, глаза по пять копеек. Улыбнулся опять во весь рот: "Вот так, ребятки, учат плохих мальчиков хорошие девочки! Школа жизни!" И пошел. А Мишка уже неделю ходит, как побитая собака, и переходит на другую сторону, если меня видит. — Коля выдохнул дым струей. — Вот и вся "хорошая репутация". Псих, который может и почки вынуть. Зато не пидор. Сволочь, но свой, районный. Педик — это чужой, это враг. А врагов тут не любят. Федя долго молчал. История была жесткой, но он знал — Коля не соврал. Он умел драться, когда загнан в угол. И эта его "клоунада" была не просто маской, а щитом и оружием одновременно. — Тяжело так, наверное, — констатировал он наконец. — Вечно на лезвии. То шутом, то... почки вынимателем. Коля резко фыркнул. — Ага, весело! Но лучше уж так, чем... ну, ты знаешь. — Он потушил окурок о подошву кроссовка. — Эх, блин, — он вдруг шумно выдохнул, снова натягивая маску легкомысленности, — разговорились мы с тобой, как старухи у подъезда. Тоска! Давай ещё по одной? Последние, ей-богу! Нервы успокоить. — Он снова полез в карман ветровки, доставая помятую пачку «Marlboro», в которой осталось как раз две сигареты. — Вот, для тебя последняя. Я потом... ну, добуду. Федя колебался. Тени от гаражей заметно удлинились, сползли почти к их ногам. Луна, ранее прятавшаяся за облаками, теперь ярко освещала часть кооператива. Стало видно, как поздно. Где-то далеко, за домами, прокричал поезд — глухой, протяжный звук, означавший глухую ночь. — Ладно, — буркнул он. — Но быстро. Только спички дай. Коля протянул коробок «Охотник». Федя чиркнул, прикрывая пламя ладонью, поднес к сигарете. Первая затяжка обожгла горло резче обычного. — Вот так и живем, — пробормотал Коля, закуривая свою. — Петю Михалыча избили, Мишка мой ходит с поджатым хвостом, а я тут с тобой сигареты курю и репутацию психа охраняю. Цирк, да и только. — Он глянул на луну, затянувшись. — Черт, как же поздно. Луна уже высоко. Пора, Федь, реально пора. Золушки, блин. Ладно, докуриваем и валим. Федя кивнул, делая последнюю глубокую затяжку. Он бросил окурок, тщательно раздавил его подошвой кроссовка о бетонную плиту. Коля последовал его примеру. — Точно, — вздохнул Федя, поднимаясь. Ноги затекли и заныли. — Надо хоть пару часов вырубиться. Коля тоже встал, потянулся так, что хрустнули все позвонки. Он огляделся по сторонам, его взгляд скользнул по темным воротам, черным проемам окон гаражей. Привычная проверка территории. Тишина все так же висела над двором, густая и неподвижная, словно и не прошло тех полутора часов с их прихода. Ни шороха, ни лай собаки — только далекий, назойливый гул трансформаторной будки где-то за домами. Коля, шагая рядом с Федей по знакомой тропинке мимо спящих гаражей, украдкой взглянул на друга. Вот повезло-то: первый этаж. Окно — и никаких решеток, спасибо мифу о «тихом районе». Сам-то Коля ютился в том же дворе, но в самом дальнем, обшарпанном подъезде, под самой крышей — пятый этаж. И не комната даже, а угол в гостиной, диван, который каждое утро превращался обратно в мебель. Зато… зато свобода. Родителям, похоже, было все равно, где он и с кем, лишь бы не мозолил глаза и не позорил своим «неформальством» и прочими «странностями». Не то чтобы он этим гордился, глядя на Федины синяки и забитость, но глоток этой относительной воли был сладок, как запретная «Кока-Кола» из магазина в соседнем районе. «Свобода от внимания — тоже свобода?» — мелькнула горькая мысль. Шли они уже молча, но тишина между ними теперь была другой — не тревожной, как у гаражей, а устало-спокойной, наполненной общим пониманием и утомлением после долгого дня и такой же долгой ночи. Воздух был прохладным, пахнул сырой землей и едва уловимо — цветущей сиренью из палисадников. Они остановились у знакомого, облупившегося подъезда Коли. Федя невольно задержал шаг, неохотно поворачиваясь к своему дому. Каждая лишняя минута на улице, под этим темным, хоть и неласковым небом, была побегом. Побегом от духоты комнаты, от ожидания отцовского возвращения, от тяжелого взгляда матери. — Ладно, Коль, — Федя сглотнул, его голос звучал хрипловато от ночного воздуха и сигарет. — До завтра. Не забудь завтра… линейка. Учебники. Библиотекарша Шурочка тебя уже, как ястреб, караулит, все долги вспомнила. — Он сделал паузу, глядя на Колю в сумраке. — И… веди себя там… ну, максимально нейтрально. Мало ли… отец может к тому времени подъехать. Увидит что не так — мало не покажется никому. Коля закатил глаза, но без обычного ерничества, скорее устало. — Линейка? А, черт, точно! Совсем вылетело, что учеба-то формально кончилась. Ладно, ладно, — он махнул рукой, — схвачу я эти кирпичи с балкона. А ты вали, Федя. Тебе еще в цирке с ловкостью акробата выступать – через окно. — В его голосе прозвучала знакомая, но сейчас несколько приглушенная насмешка, смешанная с беспокойством. Он кивнул в сторону дома Феди. — И… смотри в оба там. Окно, отец… всё. Федя лишь кивнул в ответ, коротко, сжато. Слова были лишними. Они развернулись: Коля — к темному провалу подъезда, Федя — в обход дома, через детскую площадку. Песок под ногами хрустел по-особому громко в ночной тишине. Качели, горка — все это выглядело чужим и немного жутким в лунном свете, как декорации к плохому спектаклю. Подойдя к своему окну, Федя замер на секунду. Полотно темноты квартиры за стеклом казалось бездонным. Глубокий вдох — запах влажной земли и сирени смешался с привкусом табака на губах. "Поехали". Поставив ногу на узкий, всего в пару сантиметров, цокольный выступ, он оттолкнулся от земли, упругость мышц бедра сработала четко. Пальцы вцепились в холодный, покрытый уличной пылью подоконник. Мускулы спины и плеч напряглись до дрожи. Замер на весу, слушая тишину квартиры. Ни звука. Рывок — колено переброшено через каменный порог. Еще мгновение — и он уже внутри, пригнувшись, как диверсант, на полу своей комнаты. Сердце колотилось где-то в горле. Снял кроссовки — подошвы оставили легкие серые отпечатки на линолеуме. Поставил их аккуратно в угол на нижнюю полку шкафа, где они сливались с тенями. Вернулся к окну. Влажной ладонью, от напряжения, быстро смахнул следы ног с подоконника наружу. Притянул раму — тихий скрежет петли показался ему оглушительным. Замер. Ни звука из коридора. "Пронесло." Поворот щеколды — легкий щелчок. Только теперь выдохнул. Снял спортивный костюм — ткань была прохладной от ночи. Повесил его обратно на вешалку в шкаф, стараясь попасть в складки. Дверцы прикрыл с преувеличенной осторожностью — сегодня они не издали ни звука. Повезло. Взгляд упал на будильник на тумбочке. Светящиеся стрелки — без четверти два. Прогулка действительно вышла короче обычного. Выключил настольную лампу – комната погрузилась в густую, почти осязаемую тьму. Рухнул на кровать, одеяло потянул до подбородка. Тело ныло от усталости, но мысли, как стая испуганных воробьев, носились в голове: отец, черная «Волга», Колю с его опасными «услугами», завтрашняя линейка… Сон накатил не медленной волной, а как обвал — темный, тяжелый, беспокойный. Тем временем Коля стоял у двери своей квартиры, ключ зажат в потной ладони. Серый, обшарпанный линолеум в подъезде холодом пробирал сквозь тонкие подошвы кед. Он знал наверняка: за этой дверью — тишина и темнота. Родители спят. Они даже не заметили, что он ушел — он улизнул еще вечером, до их отхода ко сну. А если и заметили… сделали вид, что нет. "Ценю, конечно," — едкая мысль скользнула в голове. "Ценю эту… удобную невидимость"* Но где-то глубоко, в самой неудобной части души, жила детская, глупая надежда: чтобы мать хоть раз встревожилась, выглянула в окно; чтобы отец рявкнул: «Где шатался до ночи?!». Хоть каплю обычного, родительского… чего? Участия? Контроля? Хоть чего-то. Глубокий, почти бесшумный вздох. Ключ вставил в замок. Поворот — щелчок, громкий, как выстрел в тишине. Толкнул дверь. В прихожей — кромешная тьма и знакомый, навязчивый запах старой мебели, вареной картошки и чего-то затхлого. Ни лучика света из спальни. Он знал эту квартиру, как свои пять пальцев. Не включая света, нащупал вешалку, повесил ветровку. Босыми ногами, кеды успел снять и оставил у двери, прошел по холодному линолеуму гостиной. На ощупь нашел диван, откинул сиденье. Из глубин, пахнущих пылью и нафталином, вытащил скомканное постельное белье — простыню, колючее шерстяное одеяло, худую подушку. Механически, в темноте, расстелил на диване. Потом подошел к балконной двери, отодвинул тяжелую портьеру. Дверь открылась с тихим скрипом — в комнату ворвался струящийся ночной воздух, прохладный и свежий, пахнущий свободой, которой здесь не было. Глотнул его полной грудью. Потом лег на диван, укрылся. Жесткие пружины впились в бок. Глядел в темный прямоугольник открытого балкона, на кусочек звездного неба. Квартира спала мертвым сном вокруг него. Он был здесь невидимкой. Чужим. С закрытыми глазами он тоже провалился в сон — не забытье, а тяжелое, безрадостное погружение в пустоту.