Ничего скрытого

Сенджу Тобирама, в целом, был жаворонком. Обычно он откладывал тренировки и встречи на вторую половину дня, а более ранние часы проводил наедине с собой. Он наслаждался зарождавшимся днем, чашкой горячего чая и тихим уютом своего кабинета, где всегда можно было найти старый отчет, требующий свежего взгляда. Сквозь полуоткрытую сёдзи ему был виден сад Хаширамы, самое сердце территории Сенджу. Это было еще одно свидетельство терпения и мастерства его брата — изящный, гармоничный баланс дерева, воды и камня. Ветви деревьев тихо шелестели от ветра. Тобирама, отвлекшийся на этот звук, сидел и размышлял о том, как утреннее солнце играет на листьях, переплетая свет и тень. Так продолжалось до тех пор, пока в другом углу двора не открылась дверь — та, что вела в комнаты Хаширамы. Там появилась, стараясь производить как можно меньше шума, фигура с растрепанной копной темных волос и в наспех завязанном кимоно. Глаза Тобирамы сузились. Учиха. Фигура остановилась на ступеньках, отыскивая свои сандалии — и ее тут же втащили обратно в дом, как будто собираясь одарить на прощанье быстрым, небрежным поцелуем. Тобирама вздохнул. Ему совсем не нужно было это видеть. Мадара мог быть непревзойденным синоби, но ему стоило подумать как следует, прежде чем пытаться проскользнуть мимо сенсора в его собственном доме. Тобирама наблюдал, как тот с большой неохотой оторвался от его старшего брата и, одним быстрым прыжком поднявшись на крышу, растворился в тенях. Чакру Мадары — темную, резкую и обжигающую — было почти невозможно скрыть при активации. На территории Сенджу с ее тонко настроенными печатями и регулируемыми самой архитектурой построек потоками чакры его присутствие звенело, как колокол. И Тобирама не мог понять, почему он не воспользовался главными воротами. Ах да. Они думали, что действуют скрыто. Тобирама снова вздохнул. В их отношениях с самого начала не было ничего скрытого. Возможно, поэтому отец помрачнел и схватился за меч, когда впервые услышал о встрече двух мальчиков у реки. И, возможно, именно поэтому Хаширама никогда не отказывался от своей мечты — он знал, что есть человек, с которым он может ею поделиться. Даже когда Хаширама и Мадара встречались на поле боя, Тобирама понимал, что у его брата нет намерения убить. Вместо этого они танцевали вокруг друг друга с обнаженными мечами, отвечая ударом на удар, почти гармонично. Их с Мадарой бой всегда был тренировочным, если только так можно было сказать о людях, которые владеют техниками, способными высушить реки и превратить горы в пыль. Тобирама упрекнул бы брата, если бы не видел того, что мог видеть любой человек, имеющий глаза: только они могут решить свои дела, так, как сами посчитают нужным. Он просто пообещал себе, что нанесет последний удар, если понадобится. А потом Хаширама сделал то, чего Тобирама никогда ему не простил — ни ему, ни Мадаре, ни самому себе, ни любому из тех, кто стоял там и смотрел, как Хаширама направляет кунай себе в живот. Он был напуган как никогда раньше, увидев решимость брата покончить с собой — в крепко сжатой руке Хаширамы, в одинокой слезинке, скатившейся по его щеке. На мгновение Тобираму волной захлестнуло отчаяние, как мощь Стихии Воды. Его сила и мудрость рухнули перед выбором его брата. Он застыл, бессильный и неспособный действовать. Учиха оказался быстрее. Он остановил руку Хаширамы, Тобирама увидел, как их глаза встретились… И с тех пор началось это безумие. Во время заключения мира и церемонии создания союза Тобирама слишком беспокоился о Хашираме, чтобы задаться вопросом, почему тот постоянно беспокоится о Мадаре — даже больше, чем сам Мадара о других Учиха. Война между двумя кланами подошла к концу; эти двое, казалось, были поражены тем, что теперь могут думать друг о друге и смотреть друг на друга не только на поле боя. И они смотрели не переставая. То лето, когда была основана Коноха, наполнилось долгими взглядами, соприкасавшимися руками и всей прочей чепухой, которой занимались эти двое, бродя вдвоем по скалам над деревней. Сколько бы Тобирама ни намекал на суть таких прогулок, Хаширама просто смотрел на него большими круглыми глазами и возвращался к постройке госпиталя или отчетам о границах Конохи, которые в то время еще менялись. Его брат был либо рассеянным идиотом, либо гениальным манипулятором. Парадокс разрешился сам собой в один из теплых, погожих дней поздней осени. Хаширама пришел домой с торчащими из волос бурыми листьями, в грязном кимоно и с ошеломленным лицом человека, которого ударили по голове чем-то тяжелым. Он не слышал вопрос брата и не видел крючок, на который должен был повесить свой хантэн. Он улыбался — так лучезарно, что Тобирама предпочел оставить его наедине с тем, что он узнал. «Вот и все», — понял он. Мадара и Хаширама по-прежнему были неразлучны, но с тех пор между ними появилось что-то более спокойное, тихое, что-то, что само по себе было правдой. Нечто, естественно и просто существовавшее между ними, нашло воплощение в словах и установилось в сияющем молчании. Во время фестиваля Танабата в следующем году эти двое шли почти рука об руку и смотрели друг на друга, как двое влюбленных из легенды. Все молодые жители Конохи улыбались, проходя мимо лотков со сладостями и играми. Кто-то, перебрав сакэ, начал декламировать ужасное стихотворение о двух воинах: один яркий, как солнце на поверхности листа, другой — темный, как тень под ним. Мадара, казалось, разрывался между желанием прикончить этого человека или сгореть на месте. Хаширама смеялся. Тогда Тобирама впервые по-настоящему почувствовал, что у этого места может быть будущее. У мира, как оказалось, было испуганное лицо Учиха Мадары, пытавшегося незаметно покинуть дом Сенджу утром. У него был вкус выпечки, которую Хаширама приносил с собой с территории Учиха. И в мире не было ничего скрытого. Тобирама недовольно заворчал про себя, когда понял, что остановил кисть на середине мазка и теперь заготовка для печати была испорчена огромным чернильным пятном. Ему отчасти нравилось пугать Учиху, который явно был не на своей территории. Но в конечном счете было не слишком приятно наблюдать, как двое самых могущественных синоби Конохи ведут себя как дети у него под носом. Он скомкал бумагу и бросил ее на пол. Зачем, Хаширама? *** Полчаса спустя в коридоре раздались легко узнаваемые шаги, и дверь за спиной Тобирамы скользнула в сторону. Старший брат остановился, ожидая разрешения войти. Тобирама сделал вид, что ничего не заметил, и кисточкой завершил изгиб печати. Он почти закончил восстанавливать изначальный круг. Послышался кашель. Тобирама позволил себе затянуть молчание. — Доброе утро, — произнес он наконец, решив проявить милосердие, и со вздохом обернулся. Колкость сама собой замерла у него на губах. Хаширама выглядел таким знакомым и родным в своем поношенном немаки и с чашкой чая в руке, что Тобирама не мог не радоваться его обществу. Такова уж была натура его брата. Счастье плескалось в нем, как вода в пруду, и ему приходилось тянуться к другим, чтобы поделиться с ними. Тобирама, при всем своем скептицизме, никогда не мог от этого отказаться. Он тоже был из клана Сенджу. — Брат. Хаширама улыбнулся, прислонившись к дверному косяку: — Ты всегда встаешь раньше меня. Можно мне присоединиться? Тобирама приподнял бровь. Его брат был достаточно хорошо знаком с этим движением, чтобы истолковать его как согласие и с еще более широкой улыбкой устроиться на краю низкого столика напротив Тобирамы. Он сделал глоток чая и шумно втянул в себя воздух. — Правда ведь, это чудесно, когда в такое утро у тебя нет никаких планов? — Конечно. И пока Тобирама перебирал в уме фразы вроде «а было похоже, что у тебя есть планы на конкретного человека» или «вообще-то, я был занят», взгляд Хаширамы привлекла незаконченная печать. Он с любопытством повернул свиток к себе. — Над чем ты работаешь? — Пытаюсь понять, можно ли сдержать Стихию Огня Учиха, как мы это делаем со взрывными печатями. Тобирама наблюдал, как пальцы его брата внимательно прослеживают переплетение черт в печати, постукивая по самым запутанным местам, которые ему с трудом удалось перенести на бумагу. — Значит, мы сможем взрывать эти печати на расстоянии? Тобирама кивнул. — Но тебе неизвестны ни сила Стихии, ни направление ее действия. — Да. — Тобирама придвинулся ближе и склонился над печатью. — Стихия Огня в ее классической форме имеет ограниченную мощность, но базовый уровень меняется от пользователя к пользователю. У меня есть средства, но… — Ты мог бы просто попросить Мадару помочь, — перебил его Хаширама, и в его голосе прозвучал упрек. Тобирама фыркнул. Если оставить его наедине с Мадарой дольше, чем на час, это неизбежно приведет к вспыхнувшей ссоре из-за какого-нибудь незначительного пункта в Кодексе поведения ниндзя Конохи и небольшому взрыву. Но погодите-ка, Хаширама тоже проявил себя не с лучшей стороны. Тобирама прищурился: — А ты мог бы попросить его остаться на завтрак. Хаширама покраснел, и его руки, прекратив уверенно исследовать печать, осторожно обхватили чашку. — Он сказал, что не может… он был занят соколами. — А чем он был занят во все остальные разы? — Он был… — Хаширама говорил все неувереннее. Его брат совершенно не умел врать, ни о себе, ни о других, — занят. Другими делами. — Брат, — Тобирама вздохнул. Это было не его дело, но речь шла в том числе о его иссякающем терпении и его доме. — Почему ты не можешь признать, что все это дурацкие отговорки? — Просто… — Хаширама сделал неопределенный жест. — Просто он так хочет. Пусть это не всегда идеально или даже правильно, но он такой, какой есть. И я… Он улыбнулся, светло и искренне. — Я люблю его. — Я знаю, — сказал Тобирама, бросив на брата совершенно не впечатленный взгляд. — Знаешь?.. — Хаширама выглядел изумленным и преданным одновременно, как будто раскрылась величайшая тайна его души. — Вся деревня знает. Как и все окрестные земли. И каждый, кто в здравом уме, если уж на то пошло. Тобирама фыркнул и отхлебнул остывшего чая. — Это тебя расстраивает? Тобирама подождал, пока повиснет тишина, и глубоко задумался над ответом, не отрывая глаз от трепещущих листьев за окном. Во взгляде Хаширамы было только сочувствие и беспокойство; он заслуживал честного ответа. Тобирама чувствовал гнев и скорбь, когда вспоминал о тех, кто остался непогребенным на полях сражений, обо всех жестокостях и обидах, пережитых и причиненных. Ему не удалось забыть об этом так же легко, как его брату. Он мог работать с Мадарой, отчасти уважать его, совсем немного восхищаться — но никогда не мог полностью доверить ему своего единственного живого брата. Хаширама всегда смотрел на людей с удивлением, а на Мадару и вовсе так, словно тот мог достать звезду с неба. Тобирама так преданно оставался рядом с братом во время всех его грандиозных авантюр отчасти потому, что считал — Хаширама не всегда понимает, во что ввязывается. Другой причиной было то, что Хаширама создавал чудо, способное изменить мир, и Тобирама должен был знать, когда отойти в сторону. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Нет. — Брат… На его запястье легла теплая рука. Тобирама посмотрел на нее, а потом заглянул в полные искренней заботы глаза брата. — Нет, не расстраивает. — Он собрался с мыслями и сжал руку Хаширамы в ответ. — Жаль только, что я не могу защитить тебя от того, что ты выбрал добровольно. Когда он увидел, что глаза Хаширамы затуманились, а губы задрожали, было уже поздно. «Нет, — пронеслась в голове паническая мысль, — боги, только не это, только не снова». Прежде чем Тобирама успел остановить надвигавшийся всплеск эмоций брата, его так стиснули в объятиях, что он чуть не упал и не разлил чай. Хаширама разрыдался у него на плече. Тобирама, глядя в потолок, неловко похлопал брата по спине: — Пожалуйста, перестань. Раздался громкий всхлип, затем еще один, и Хаширама неохотно отстранился, с виноватой улыбкой вытирая глаза уголком рукава. — Прости. Я не уверен, что заслуживаю такого брата, как ты. Тобирама слегка улыбнулся ему и решил проявить немного сочувствия: — Мне повезло, что у меня есть ты. В следующее мгновение он мысленно дал себе затрещину, потому что его старший брат снова начал шмыгать носом. — Не надо. — Прости, — повторил Хаширама и сделал глоток холодного чая, чтобы успокоить чувства. — Я так счастлив, что иногда мне кажется, будто все это у меня в голове и скоро исчезнет, как сон, или лопнет, как мыльный пузырь. Тобирама посмотрел на своего брата — самого могущественного синоби из ныне живущих, окруженного зеленью сада, который он сам вырастил, рассказывающего о своих чувствах к любимому человеку, — и мягко покачал головой. — Это настоящее, — заверил он Хашираму. Если все когда-нибудь развалится, он будет рядом и соберет обломки. Какое-то время они сидели в тишине, прислушиваясь к легким дуновениям ветра за окном; каждый из них сохранил только что сказанные слова в укромном уголке сердца. Потом Хаширама неловко завозился и поднял взгляд. — Как думаешь, он тоже… Тобирама закатил глаза. Учиха Мадара любит Сенджу Хашираму — это можно было написать на скале большими красными буквами. — Да. Хаширама просиял, но потом снова недоуменно нахмурился: — Тогда почему он… — Потому, что он Мадара, — Тобирама произнес это имя с особенным раздражением. — Как ты и сказал, он такой, какой есть. Стоит ему увидеть в мире хоть что-то хорошее, как он бежит в противоположном направлении. Хаширама фыркнул. — Что? — Вы двое никогда не поладите, да? Тобирама сердито посмотрел на него. — Хорошо-хорошо… Хаширама взмахнул руками, притворяясь, что сдается, и знакомая неугасимая радость отразилась в его чертах. — Но что мне теперь делать? — Жить вдвоем, — пожал плечами Тобирама. Наступило ошеломленное молчание. — Построй дом и живи там с ним. И завтракай. — Что?.. Хашираму, казалось, поразила эта идея и возможности, которые перед ним открывались. На несколько мгновений он взволнованно замолчал, его лицо сияло все ярче и ярче. — Так ты думаешь, он согласится? — Нет, — приподнял бровь Тобирама. — Но особенность любви в том, брат, что он ценит тебя так же сильно, как ты дорожишь им. Он не согласится — пока — но потом последует за тобой. Хаширама лучезарно улыбнулся и протянул руку, чтобы взъерошить Тобираме волосы, заставив того застонать от смущения. — А ты стал мудрее, братишка. — Нет, — Тобирама безуспешно пытался привести волосы в порядок. — Просто ты научился слушать. И потом, — в его глазах блеснуло что-то вроде веселья, — когда это тебе не удавалось в чем-нибудь убедить Мадару? Хаширама задумчиво кивнул и сжал челюсти — с таким видом, словно был готов свернуть горы. Он поднялся на ноги, решительно, как и подобает лидеру деревни. Повернулся к брату, встретился с ним взглядом, на мгновение потеряв уверенность. — Мне… идти? — Пожалуйста, — закатил глаза Тобирама, — иди и избавь меня от необходимости наблюдать за вашими расцветающими чувствами. Хаширама стукнул его по лбу, прежде чем выбежать из комнаты, но Тобирама видел, как тот залился румянцем. В недалеком будущем на краю Конохи появится красивый деревянный дом. Его брат будет, сияя от гордости, рассказывать всем о своих планах по поводу сада, хотят ли они слушать или нет. Учиха Мадара будет плестись за ним, прислоняться к дверным косякам и стараться скрыть свою радость за высоким воротником. А Тобирама, кстати, будет иногда заходить на завтрак с кучей свитков в руках и надеяться, что Мадара не будет смертельно оскорблен его пристрастием к чаю. Тобирама фыркнул и, пытаясь подавить веселье, вернулся к печати. По крайней мере, теперь он мог продолжить свои утренние дела.