Когда ветер волнует море...

Голубые глаза. Маленькие кристаллики, похожие на застывший лëд. Накрывающая с головой волна или торопливый ручей. Эти голубые, как небо, родные глаза. Всегда холодные и безразличные, но от того не менее прекрасные, будто первый снег. Голубые глаза всегда смотрели на него безо всякого интереса. Иногда они были пусты, словно их обладатель совсем ничего не чувствовал, а иногда полны печали или гнева. Но неизменным оставалось одно. Это радость наполнявшая его от одного мимолëтного взгляда этих прекрасных морских впадин. В этих глазах хотелось тонуть. И он тонул. Тонул, вовсе и не желая выплывать. Ах, и когда это началось? Может с тех самых пор, как его дорогой Мин-сюн позволил к нему ласково обращаться? Или когда в его взгляде впервые появилась несвойственная ему нежность? Ши Цинсюань не знал, когда успел так сильно полюбить эти глаза цвета моря. Как и не знал, что эта любовь закончится так скоро, так и не успев начаться. – Мин-сюн! Мин-сюн! Прости-прости-прости! Это всë только наша вина, моя вина! Мой брат из-за меня такой, он сошëл с ума, он не в себе, ты же видишь! Я... Ты... Мысли спутывались. Он был готов умолять, но не знал позволено ли ему хотя бы это. Ах, если бы только его Мин-сюн позволил бы ему упасть перед ним ниц и молить его, пускай не о прощении, пускай Мин-сюн никогда его не простит, пускай никогда больше не посмотрит на него своими кристально-чистыми водами, лишь бы спасти брата, лишь бы всë это сейчас закончилось. И Мин-сюн обернулся, замерев в нерешительности, будто вспомнил о чëм-то. Будто вспомнил о тех солнечных днях, которые они провели вместе, бок о бок. Ши Цинсюань выдохнул с облегчением, из глаз его покатились слëзы, однако не успели они упасть на пол, как прозвучал чужой ледяной голос: – Ты не к тому обратился. Ши Цинсюань плохо помнил, что было дальше. Помнил лишь ледяной взгляд его некогда дорогого Мин-сюна, помнил безжизненные глаза брата. Кровь, повсюду кровь. И свои собственные нескончаемые крики. Помнил: – Я хочу умереть. И безжалостное: – Размечтался. Ши Цинсюань любил голубые глаза больше собственной жизни. У него и брата тоже были такие глаза, но они были несравнимы с бескрайним океаном его Мин-сюна. Мин-сюн. Неужели это и вправду конец? Неужели всë, что было между ними навсегда исчезло, не оставив после себя и следа? Ши Уду был мëртв, а Ши Цинсюань даже не мог найти в себе силы для того, чтобы кого-то винить в произошедшем. Он не мог найти в себе силы для того, чтобы винить его Мин-сюна. Ши Цинсюань любил голубые глаза. Они были словно маленькие ледяные кристаллики, тающие на тëплой ладони. Ши Цинсюань мечтал растопить ледяное сердце Мин-сюна своим природным теплом. Он верил, что всë ещë у них может быть, так когда это случилось? Когда привычный голубой цвет сменился ещë более холодным янтарным? Мин-сюн и Хэ Сюань совершенно разные. Ши Цинсюань это видит отчëтливо. Как ни посмотри, а не единого сходства. Ни во внешности, ни в манере держатся. Мин-сюн всегда серьëзен и собран. Он смотрит на Ши Цинсюаня с безразличием, но во взгляде можно рассмотреть едва уловимую нежность, перемешанную с искренней заботой о нëм. Во взгляде Хэ Сюаня нет ничего. Ни заботы, ни нежности. Он смотрит на Ши Цинсюаня как на мусор. Будто хочет тут же раздавить его. Он сломал и выбросил Цинсюаня, не оставив ему ничего. Но Ши Цинсюань не может найти в себе силы ненавидеть его. Он продолжает искать своего Мин-сюна. Он впадает в отчаяние. Он Старина Ветер. – Разбирайся сам, – звучит его холодный голос и Ши Цинсюань не знает куда себя деть. Хочется спрятаться, выбросить чëртов веер и больше не вспоминать о произошедшем, забыть о старой дружбе, об этой странной любви. Забыть о когда-то родных глазах, теперь смотрящих на него, словно на муравья. Но он не может. И он действует, стараясь больше не думать о прошлом, переключаясь на крики друзей. – Мать твою! Старина, так ты, выходит, и впрямь божество? И Ши Цинсюань забывается. Уносится вдаль, убегая от собственных мыслей, от собственных желаний. Всë это больше неважно. Аксиома его жизни проста, жить так, словно завтрашний день никогда не настанет, а любовь... ....Погибнет. Хэ Сюань не может не возвращаться мыслями к этой жизнерадостной улыбке. К этому огню в глазах. Он смотрит на когда-то доверявшего ему Цинсюаня и в груди что-то тихо скребëт. Грязный, израненный, уставший. Выброшенный. Хэ Сюань не хочет обнять, он не желает извиняться или гладить Цинсюаня по пушистым волосам. Но он желает слышать его голос где-то неподалёку, он мечтает видеть этот живой блеск в глазах, который не замечал ни у кого другого, он надеется увидеть как Цинсюань ярко улыбается ему, как и прежде. Будто ничего не случилось. Но всë уже произошло и винить в этом некого, кроме как себя самого. Он ненавидит Ши Цинсюаня. Он ненавидит его волосы, будто из шëлка, ненавидит эти глаза, словно море во время штиля, ненавидит эту улыбку, не сползающую с чужого глупого лица, ненавидит этот голос, вечно зовущий его Мин-сюном. Он ненавидит Ши Цинсюаня и всë что с ним связано. Ненавидит до скрипа зубов и боли в сжатых кулаках. Ненавидит всем своим существом. Каждым цунем своего тела. Ненавидит настолько, что хочется кричать. Ненавидит. Он должен его ненавидеть. Цинсюань испортил его жизнь. Цинсюань всë сломал. Цинсюань забрал то, что должно было принадлежать ему! .... Так почему он так скучает? Почему снова и снова возвращается к нему и продолжает смотреть? Наблюдать? Почему не оставит в покое? Он причинил ему столько боли так почему же его мëртвое сердце никак не успокоиться? Почему ему так важно, чтобы Цинсюань был рядом? Чтобы он его простил? С каких пор это началось? С тех пор, как Цинсюань стал первым кого не оттолкнуло его безразличие? С милого и раздражающего прозвища? Или с безграничного, но напрасного доверия? Хэ Сюань не знал, когда успел так сильно привязаться к этой безобразной улыбке на чужом лице. Как и не знал, что эта привязанность будет стоить ему стольких мук. – Ты злишься? – Нет, – Цинсюань отвечает слишком резко, от чего Хэ Сюань, сам того не замечая, дëргается, а Цинсюань продолжает более плавно, – нет, я не злюсь, я скорее.. – он неопределённо машет рукой в воздухе, подбирая нужное слово, которое бы лучше подошло для их ситуации, – Разочарован. Хэ Сюань молчит, не зная, что на это сказать, а Цинсюань и не требует. Их встреча случайна. По-крайней мере им обоим так хочется думать. Цинсюань уже собирался уходить, возвращаясь к своей новой жизни, как был остановлен нерешительным вопросом, прозвучавшим из уст Черновода. – Ты позволишь.. – Хэ Сюань мнëтся, не зная как лучше задать этот вопрос, не зная позволено ли ему вообще спрашивать этого человека о подобном, но он пересиливает себя, пробуя вновь, – Ты позволишь мне придти снова? Цинсюань на мгновение замирает, думая, а не послышалось ли ему? Он не смотрит на Хэ Сюаня, не спрашивает того о причинах, не смеëтся и не улыбается ему больше. Он лишь тихо шепчет: – Поступай как знаешь, – и уходит, больше не смотря на когда-то родного и близкого ему человека. Хэ Сюань украдкой смотрит ему вслед, не решаясь пошевелиться. Этот путь будет труден, но может у них получится всë преодолеть? Цинсюань ничего не говорит, когда видит перед собой Хэ Сюаня, да тот и не надеется на какие-либо слова. Они молчат. Идут бок о бок, как в былые времена. Никто из них не говорит ни слова. Каждый думает о своëм. Каждый думает, как странно, как противно, нет, как приятно. И в мыслях всë: я виноват, мне стоит уйти, из этого ничего не выйдет, мы только мучаем себя. Но никто не уходит. Они сидят у реки, не смотря друг на друга и молчат, слышно лишь мычание Цинсюаня, который напевает какую-то незамысловатую мелодию. Хэ Сюань едва ли вслушивается в неë, больше занятый прочими мыслями, мучавшими его в последнее время. Они проводят вместе чуть больше получаса, но этого уже слишком много для них. Это уже даже больше, чем каждый из них надеялся получить. Они не прощаются. Не говорят друг другу ни пока, ни до встречи, а просто.. Исчезают, так и не сказав друг другу важных слов, так и не сказав срывающегося с губ: я так... ...Скучаю. Цинсюань рисует, что-то на земле палкой. Никто из бродяг к нему не подходит. Знают, что последние пару недель он не в духе, вот и не трогают. А у Цинсюаня не выходит из головы последний разговор с Хэ Сюанем. – Дружить с Черноводом? – вопрошает он, недоверчиво косясь на бывшего друга, – Я не могу дружить с тем, кто убил моего брата. Я не могу так предать его – осталось невысказанным, но Хэ Сюань без труда его понял. Он смотрел на Цинсюаня с привычным безразличием, с едва заметной тревогой, на которую Старина Ветер предпочëл не обращать внимание. – Тогда дружи не с ним, – предложил он, глядя на Цинсюаня со странной настойчивостью, – дружи со мной. – Он ударил себя в грудь рукой, заглядывая в чужие глаза, полные неверия и недоумения. – Ты имеешь в виду?.. – Нам так и не представилась возможность познакомиться, – прервал его предположение мужчина, складывая руки в приветственном жесте, – моë имя Хэ Сюань, я родился в месте, носящем название Богучжэнь, возможно вам уже приходилось бывать там, я бы хотел, чтобы вы дали мне шанс и узнали получше. Ши Цинсюань ушëл. Он не мог поверить в услышанное. Мин И. Его дорогой Мин-сюн. Его голубая океанская впадина. Мин И исчез, а вслед за ним исчез и Цинсюань. Ши Уду умер, а вместе с ним умерла и всякая любовь. Всякая надежда. Цинсюань взглянул на рисунок, который он успел начиркать палкой и только больше растроился. Рыба. Захотелось стереть рисунок с земли. Нет, растоптать. Забыть и больше к нему не возвращаться. Он оставил рисунок как есть, бросив рядом ту самую палку, которой минуту назад рисовал, уходя прочь. На следующее утро рисунок дополнился небольшими спиралями, олицетворяющими ветер. При виде подобной картины Цинсюань испытал ещë больший гнев. Он хотел в ту же секунду уничтожить любое напоминание об этом ничтожном демоне, что продолжал везде преследовать его и портить ему жизнь, но в последнюю секунду остановился и добавил к рисунку то, что посчитал нужным. Он нарисовал неровности, обозначающие землю и волны, символизирующие воду. Сохранив рисунок подобным образом, Цинсюань ушëл. К вечеру рисунок исчез. Был стëрт чей-то рукой. Злоба прорастает из боли, надежда... ...Из любви. Хэ Сюань пришëл к своему другу вновь. Тот не прогононял его, но и ничего не говорил. Цинсюань ни разу не улыбнулся ему, даже не смотрел ласково. Лишь продолжал всë напевать незамысловатые песни, от которых у Хэ Сюаня по телу ползли мурашки. Он не осмеливался смотреть на бывшего друга, он даже не смел с ним прощаться. Они не говорили друг другу ни привет, ни пока. Всë их общение сводилось к безмолвным посиделкам у реки, да прогулкам по лесу. Ни взглядов, ни улыбок, ничего. Одна сплошная тишина. Убаюкивающая. Непривычная и давящая. Так и проходили дни. Они виделись. Молчали. Расходились. Время пролетело незаметно. Минуло чуть больше года, прежде чем Ши Цинсюань наконец заговорил. Он спросил: – Как поживает Его Высочество? Искатель цветов под кровавым дождëм хорошо о нëм заботится? Хэ Сюань на какое-то время замешкался, застигнутый врасплох, но затем быстро взял себя в руки, отвечая на чужие вопросы. Время понеслось с новой силой. Все их разговоры сводились к Его Высочеству наследному принцу, но Хэ Сюань и не был против, если это позволяло ему говорить с человеком чей голос он так мечтал всë это время слышать. Теперь во время их прогулок голоса смолкали лишь тогда, когда о Его Высочестве больше нечего было спросить или добавить. Хэ Сюань стал чаще заглядывать в храм Водяных Каштанов, наблюдая за жизнью божества и демона. Се Лянь вовсе не выглядел так, будто был против этого, а Хуа Чэн лишь с вопросом глядел на нежданного гостя, да изредка вставлял ядовитые замечания, за что тут же осуждался принцем. Хэ Сюань стал больше слушать, больше смотреть. А затем он больше говорил. Но говорил он только для одного единственного человека, что продолжал задавать ему вопросы. Восстановление их былой дружбы было невозможно, но они изо всех сил старались построить на том, месте где они однажды похоронили друг друга что-то новое. Они говорили, они слушали, они смотрели. Они видели друг друга. Временами казалось, что всë идëт хорошо. Казалось, что они наконец услышали друг друга, а в следующее мгновение откатывались на несколько стадий назад, возвращаясь к уже привычному молчанию. – Может пора прекратить? – не выдерживал Ши Цинсюань, – Мы же так только мучаем друг друга, так какой в этом смысл? И Хэ Сюань соглашался. Не приходил месяц, два, а затем не выдерживал. Всегда возвращался. Всегда слушал. Всегда говорил. Цинсюань не возникал. Вздыхал бывает тяжко, но никогда на это не жаловался. Жизнь продолжалась, продолжались и их бесконечные попытки что-то исправить, что-то починить. Шëл год, второй, потом третий, на четвëртый уже еле выдерживали, ссорились, кричали, несли несусветную чушь, кидались друг в друга чем ни поподя, расходились, не виделись подолгу, бывает месяц пройдëт, а то и три. На пятый стало проще. – Это веер? – не поверил своим глазам Цинсюань. – Подумал, что тот вызывает не самые приятные ассоциации, решил подарить тебе новый, – объяснил Хэ Сюань, протягивая ему веер цвета спелого персика. Ши Цинсюань с сомнением во взгляде смотрел на него, никак не решаясь принять подобный подарок. Хэ Сюань не настаивал, он был готов принять отказ, если окажется, что они не настолько близки, но к его удивление Ши Цинсюань подарок принял. Стоило вееру оказаться в чужих нерешительных руках, как лицо его озарила улыбка, а в глазах заискрился неподдельный восторг. Хэ Сюань замер. С тех пор, как умер Ши Уду, это была первая улыбка, которую Цинсюань подарил ему. Завидев чужую радость, Хэ Сюань и сам почувствовал внутри что-то кипящее и волнующее. Что-то внутри будоражило его и это "что-то" было надеждой. Надеждой на новое начало, которую Цинсюань ему предоставил. С того дня Хэ Сюань был твëрдо уверен. У них всë получится. У них всë ещë может быть. Стоит только ещë чуть-чуть постараться и тогда они наконец-то скажут друг другу: – Я так счастлив, что... ...Встретил тебя. Цинсюань всë больше улыбался рядом с Хэ Сюанем. Он всë больше позволял ему быть рядом. Раньше стоило Хэ Сюаню только появится на горизонте, как всë прекрасное настроение тут же улетучивалось, словно его никогда и не было. Цинсюань чувствовал себя виноватым перед братом. Чувствовал будто он предал его, будто предал всë, что когда-то любил. Но он также чувствовал неописуемый восторг от каждой встречи с Хэ Сюанем. Он не называл его также ласково, как когда-то ласково кличил своего Мин-сюна, он не требовал прикосновений или признания в том, что они на самом деле друзья, он и не думал, что они с Хэ Сюанем таковыми были, но с каждой их новой встречей в нëм прорастало что-то новое, что-то неизведанное. Это не было той любовью, которой он был готов одарить свои голубые океаны, но эта была та любовь, частью которой он был готов поделиться с этими новыми глазами цвета древесной смолы. Может его брат никогда не простит ему этого, может его брат никогда не посмотрит на него больше или будет ненавидеть, Цинсюаню это было неважно. Потому что сейчас он был по-настоящему счастлив. Он был по-настоящему счастлив от того, что Хэ Сюань делился с ним частичкой себя, делился с ним частичкой своей истории и даже был готов не получить от него ничего в ответ. Для счастья ему этого было достаточно. В один из особо поздних вечеров, когда наступала пора для прощания, Хэ Сюань вдруг неожиданно притянул Цинсюаня к себе, затягивая его в крепкие объятия. Цинсюань не шевелился, опасаясь даже дышать. Он не слышал того, что шептал ему в волосы Хэ Сюань, но он точно знал, что больше подобного не повторится. Он знал это, а потому сделал всë, чтобы растянуть этот момент на долгие сладостные минуты. Так они и стояли. Никто из них не знал сколько времени прошло прежде чем Хэ Сюань наконец отстранился, напоследок целуя чужой лоб. Цинсюань остался стоять там, даже после того, как Хэ Сюань исчез. Он приложил руку к месту поцелуя, чувствуя как к голове приливает кровь, а щëки предательски краснеют. При следующий встрече никто из них ничего не сказал. Они провели еë в молчании. Годы шли один за другим. Сезоны поочерёдно сменяли друг друга. Ши Цинсюань постепенно старел, близилась его смерть, но никто из них не поднимал этой темы. Встречи становились всё короче с каждым днëм, но Цинсюань не чувствовал себя несчастным. Он был рад и тому, что старый друг по-прежнему навещал его. Он был бесконечно рад тому, что они по-прежнему друзья. – Знаешь, – однажды начал он, – хоть между нами и произошло много неприятного, но я ни о чëм не жалею. Я был рад иметь такого друга как ты. Хэ Сюань ничего ему не ответил, глядя на Цинсюаня с толикой грусти, которую теперь уже было невозможно разглядеть. На какое-то время между ними воцарилось молчание, которое вскоре вновь нарушил Цинсюань. – Скажи, а умирать – это больно? Взгляд Хэ Сюаня вмиг посуровел. Его ладони сжались, но он не отводил глаз от мягких глаз напротив. С годами эти яркие, как солнце, глаза так и не утратили своей живости. Они стали мягче, добрее и мудрее, но никак не тускнее. Они были полны живости, которую Хэ Сюань так любил. Он тяжело сглотнул, прежде чем наконец ответил. – Тебе не о чëм беспокоиться, – заверил друга он, – твоя смерть будет безболезненной. Цинсюань улыбнулся. – Хорошо, – он доверчиво кивнул, прикрывая глаза и отправляясь в последний путь, – хорошо, если ты так говоришь, то я тебе верю, мой дорогой друг. Моë синее море. Ты сделал мою жизнь такой несчастной. Ты разрушил всë, что у меня было, ты сделал это со мной, из-за тебя я умираю. О, море, ты так жесток, так необъятен, я в тебе тону, так помоги же мне не захлебнуться, спаси меня. Море. Как прекрасно оно. Как красиво и сильно. Быть может однажды мы и встретимся на той стороне, а пока что будь сильным, я не злюсь на тебя и никогда не злился, твои волны окутают меня в посмертии и укроют моë дряхлое тело. Пускай между нами и произошло много недоразумений, пускай мы совершали ошибки, но я ни о чëм, что тебя касалось, не жалею, ты окончательно сломал меня, но после собрал по крупицам. Ты мой шторм и мой штиль. Моë прекрасное море, я и вправду... ...Люблю тебя, моë голубое небо. Люблю каждый твой жест, каждую твою улыбку. Ты стал лучом света в моей тëмной жизни. Ты стал тем, ради кого я встречаю рассвет, тем ради кого я слушаю чужие разговоры и смотрю на чужие лица, ведь я так сильно хочу рассказать тебе хоть что-нибудь. Моя жизнь полна несчастий, моя жизнь лишена какого-либо цвета. Всë бессмысленно, лишь ты, моë небо, смог сделать мою жизнь ярче, чем она когда-то была. Я доверил тебе свою судьбу, я доверил тебе свою жизнь. Ты тот, кто дарит мне искреннее тепло, ты тот, кто заставляет моë мëртвое сердце нещадно биться. Моë небо, ты делаешь меня таким счастливым, что я не могу поверить в то, что этот день в самом деле настал, о, небо, неужели это и вправду конец? Неужели ты и вправду навсегда покинул меня? Ты говорил мне, что не злишься, что не винишь меня ни в чëм, так почему же ты оставил меня? Небо, дай же мне ответ, дай мне надежду ещë хоть раз увидеть тебя. Дай мне шанс. Я так скучаю, моë голубое небо.