Альманах человеческих изъянов

      Позволить себе отоспаться, нормально поесть, просто отдохнуть в кои-то веке – возможно, это было не совсем, что нужно было Ванилле. Голова трещала, поясницу тянуло, мышцы скручивало, да и шея всю ночь была не в том положении, чтобы не болеть наутро. Под линзами очков взгляд до сих пор замылен, но даже так он видит, что отошёл от своего привычного времени пробуждения на целых пять часов. Он вставал в шесть утра в рабочие дни, а в выходные мог позволить себе полежать до восьми. Сейчас был час дня. Он спал так крепко, что не видел совсем ничего, только беглые кадры из переиначенных мозгом прошедших событий. А Какао не разбудил, только убрал тарелку с остатками еды и накрыл пледом с дивана в гостиной. Какой кошмар. Придётся весь день ходить как выжатый лимон, ещё и с риском не уснуть вовремя, чтобы не сбить режим окончательно.       До завтра нужно было ещё постараться дожить. На тарелке два яблока, нарезанных дольками, ароматный чёрный чай с одним кубиком сахара. Никаких углеводов и белков, но больше ничего есть не хотелось. Это количество поможет ему выйти на улицу, накинув пальто поверх той же одежды, в которой он ходил на работу, в которой уснул вчера. Хуже, чем не выспаться – проспать дольше восьми часов.       В середине марта снега уже нет, по крайней мере в их городе, по крайней мере в этом году. Лили любила, когда весна наступала рано, ей нравилось тащить Ваниллу за собой в лес, чтобы поискать очнувшиеся цветы. В мае они находили ландыши, а в июне от красивых белых цветов всегда оставались ядовитые алые ягоды. И сколько бы люди не клеймили эти ягоды гадкими обманщиками, больше всех врали именно цветы.       Пьюр не умел отдыхать, сидя без дела. Гулять не хочется, лежать на диване пластом и смотреть неинтересные сериалы – тоже. Все интересные книги из библиотеки Какао он уже почитал, а если и осталось что-то ещё, то придётся шуршать в его комнате и мешать высыпаться. В голове всё ещё стояла духота знойного дня, а вместо перекати-поля по пространству скитались мысли о работе. Не столько о зверском поступке напарника, сколько о смерти пациентов в принципе.       Почему так произошло? Что случилось такого с пациентами, что они погибли от лекарства, что было их последней надеждой на исцеление? Баттер Ролл говорил, что даст отчёты в следующий раз, но ради этого предстояло прожить целый день и целую ночь. В кармане пальто как раз завалялся блокнот с ручкой, мужчина открывает его и вдруг останавливается, не зная, как лучше структурировать свои мысли.       Если это были больные раком пациенты, то не подавил ли этот препарат действие Т-киллеров , приводя к увеличению скорости разрастания опухоли? Вещество, насколько ему было известно, как раз действовало на механизмы клеточного старения. Ванилла тут же перечёркивает недописанное, потому что это не имеет никакого смысла.       Препарат должен лечить рак получше всякой химиотерапии, значит он, наоборот, должен стимулировать собственный иммунитет. Чрезмерный иммунный ответ хорошо объяснит, почему пациентов рвало кровью – организм отторгал собственные органы. Дело не в простой аллергии, дело в патологии собственного тела. Можно вводить меньшую концентрацию, а вместе с этим давать иммуносупрессоры, к примеру, Азатиоприн. Только не переборщить, а то толку от этого чудодейственного лекарства будет не сильно больше, чем от радикальной лучевой терапии. Но и это всё будто бы не то…       Хотя, почему нет? Это почти как подселение чужеродного органа. Или дело было в том, что он вызывал полиорганную недостаточность? Тогда во всём этом вообще нет никакого смысла. Ванилла тяжело вздыхает, вместе с этим заметив, что он чуть ли не сгрыз зажатую между зубов ручку. Из всего урагана на строки выпало только одно слово: Азатиоприн. Пока нет достаточного количества информации, думать о новых способах смешать эту штуку с человеческой кровью было нельзя. Он ставит вопросительный знак, закрывает блокнот и кладёт его обратно в карман пальто. Стало прохладно.       Ноги не вели обратно к подъезду, к квартире, где спал Какао. Тот не отчитывал своего сожителя, больше переживал, а Ванилла чувствовал себя виноватым за всё. Сидит на шее, так ещё и заставляет волноваться. Хотя бы в свой выходной он проведёт время наедине с собой, а не будет надоедать старому другу, хоть тот не ощущал его присутствия во сне. Задумчиво сложив руки в карманы, мужчина останавливается у входа в пекарню. Не так уж хорошо яблоки утолили голод.       У пациентов были судороги. Если препарат при передозировке или при неправильном введении вызывал такую реакцию, то вероятнее всего поражал нервную систему. Ванилла гипнотизирует взглядом выпечку на прилавке, в голове перебирая все известные ему нейротоксины. Нет, всё не то, не нужно искать в известных ядах лечение от лекарства. Лекарства от здоровья. Антитела к иммуноглобулину?.. Полный бред.       – Доброго дня, молодой человек. Вам подсказать с выбором? – Милая женщина за кассой добродушно улыбается, а Пьюр настолько ушёл в свои мысли, что даже и не заметил ни её, ни того, как долго он пытается определиться.       – Да-а, здравствуйте, мне, э… Вон ту буханку тучных клет- Ой, кхм. Прошу прощения, – он запинается и краснеет, неловко усмехнувшись. Продавщица только улыбается и отмахивается. – Ржаной хлеб и булочку с корицей и маком.       Хлеб для птичек в парке, которые наверняка уже успели запомнить того, кто их частенько кормит, а если и нет – Пьюр так часто захаживает к ним, что даже золотая рыбка запомнила бы его в лицо. Хоть заодно с ними поест. Он забирает бумажный пакет с хлебом и булочкой из рук продавщицы, отдав ей ровную сумму покупки и закинув в баночку для чаевых почти столько же. Улыбки на чужих лицах возвращали его на сушу, были светлячками в тумане над болотом. А кровь пациентов, получивших экспериментальное лечение, следовало бы проверить на содержание тучных клеток.       В обед оживлённо, но не так, чтобы Ванилла замечал это вокруг себя. Он в принципе ничего не замечает, то ли от того, что слишком долго спал, то ли от того, насколько он беспокоился, поэтому вывести его из транса получается только громкому гудку автомобиля. Он дёргается, в спешке отходя от проезжей части, успевает задеть спиной прохожего; голова начинает кружиться от резкого света солнца, от сотни слетевших с языка извинений, и останавливается мир только тогда, когда он оказывается в парке. Вдохнуть полной грудью, пока суета шумного города остаётся позади. Он прижимал к себе хлеб, словно спасательный круг – доплыл на нём до излюбленной лавочки, где и сам остановился.       В прошлый раз он сидел тут, выжидая, когда Какао уйдёт на работу. Ещё несколько визитов до этого они сидели здесь вместе с Лили. Как же крепко она засела в голове, в душе, в сердце – Пьюра вгоняло в краску осознание того, насколько часто он о ней вспоминал.       Холлиберри была занята своим бизнесом, своей семьёй, Дарк Какао ничего не рассказывал, Голден Чиз уехала прочь после ужасного инцидента, после которого пропала и Вайт Лили. Пьюр понимает, почему она не хочет показываться снова. Потому, что она – плохой человек. Он отламывает кусочек хлеба и крошит его у себя в ладонях. Что бы она ни сделала, она останется в голове шлейфом цветочного парфюма, самым близким другом, который у Ваниллы когда-либо был. Жаль, что все цветы рано или поздно увядают.       Он ждал её, как ландышей в мае. Изо всех сил отрицал, что они ядовиты.       Птицы садятся на руки, стараясь выхватить кусочек побольше. Пьюр тепло улыбается, приветствуя их, и уже не чувствует себя одиноким. Он отдавал себя всего, но никогда не думал о себе. Нет, он не может взять и бросить новую работу. Птицы ждали, что их кто-то покормит; пациенты ждут чуда. Улыбка не сползает с его лица, пока пернатые щебечут прямо на коленях и радостно клюют хлеб. Вся сумбурность прожитого дня складывается мозаикой в красивую картину. Тяжело, но нужно идти дальше.

***

      В лифт снова забегают резко и быстро, так, будто бы он обратно уже никогда не приедет. Ванилла держит кнопку открытия дверей, но Баттер Ролл и без неё справляется, поставив свою ногу в качестве препятствия. Он как обычно в хорошем настроении, полон энергии, даже воодушевляет – вот кто действительно любит свою работу.       – Доброго утра, Ванилла! За целый день я даже успел заскучать по тебе, ха-ха. – Он хлопает мужчину по плечу в дружественном жесте.       – Здравствуй. Уж не поверю, что ты способен скучать. – Пьюр улыбается ему, перенимая до сих пор поражающую радость. В чём же был его секрет? Неужели через несколько месяцев даже к такой жестокости можно привыкнуть?       Нет, он не привыкнет к этому никогда.       – Позавчера я отработал ночную смену, а сегодня отлично выспался. Когда сидишь в пустой лаборатории и не имеешь ничего, чем можно себя занять, становится просто ужасно тоскливо!       Забавно, что со своим руководителем получилось легче сдружиться, чем со своим напарником, с которым он вынужден проводить двенадцать часов в сутки. Интересно, а в ночь они тоже будут оставаться вместе? Становится в десять раз страшнее.       – А ночные смены… они не сильно утомляют? Мой друг, с которым я живу, постоянно работает в таком графике. – Чтобы не выглядеть подозрительно, спрашивая о месте работы Какао, он решает подступиться с другой стороны; на пару шагов, чтоб наверняка.       – О, ты живешь с кем-то? А чего так? – Двери лифта открываются, выпуская их наружу. К чему точно удастся привыкнуть, так это к грохоту старых механизмов.       – Разве… разве ты не знаешь? – Пьюр вдруг останавливается, твёрдо убеждённый в том, что Баттер был об этом осведомлён. Как минимум, Шедоу знал об этом, почему руководитель не в курсе? Или он косит под дурака, или напарник не так прост, как кажется. Были же причины называть себя без пяти минут руководителем отделения.       – Нет. – На лице мужчины нет ничего, кроме удивления и устремлённого в душу взгляда. Приходится пару секунд рассматривать каждый миллиметр его лица, чтобы убедиться в том, что он не врёт.       Но единственное, в чём убеждается Пьюр – сам меняется далеко не в лучшую сторону, ища подвох там, где его заведомо не может быть. Руководитель относился к нему с теплотой, всегда был готов прийти на помощь, а не бросал на произвол судьбы, чтоб тот сам со всем разбирался, как сделал это Шедоу. Это место пагубно влияет на него.       – Ох, значит запамятовал. Ну, моя квартира сгорела. Он меня приютил на время. – Они останавливаются около входа в санитарное помещение. Баттер Ролл, скорее всего, сейчас пойдёт в другую сторону.       – Какой ужас, мне жаль это слышать, – мужчина переполнен сочувствием и беспокойством, но этот неприятный факт стал уже обыденностью для пострадавшего. Он так много об этом рассказывал, что уже и не особо огорчён потерей жилья. – И как? Всё в порядке, не доставляет неудобств?       – Самую малость. Ну, я пойду, и так задержался. Тебе в другую сторону? – Отводит тему он, не в настроении сейчас продолжать этот разговор. Не стоит предаваться печали, особенно когда утро началось с позитивной ноты.       – Да, сегодня целый день работы с документами. Ещё увидимся, приятель! – Они прощаются, помахав рукой друг другу. Конечно же они ещё увидятся, потому что Баттер – как плот в бушующем океане, и чтобы выжить, нужно держаться именно за него.       В санитарной комнате всегда пахло хлоркой, спиртом, какими-то ещё антисептиками, которые назвать сходу он не мог. Нужно быть больничным сомелье, и Ванилла был уже на пути к этому, пока не перевёлся в этот отдел.       Иначе он бы всю жизнь горбатился в окружении машин, грохочущих конвейеров, писку приборов, совершенно никак не помогая людям. Вряд ли клацанье по клавиатуре спасёт мир. Он складывает свою одежду в ящик со своим номером, туда же кидает пропуск, но ключ оставляет при себе. Мало ли.       А дальше – густой горячий пар, непроглядный туман, шум воды из угла: то ли здесь был кто-то ещё, то ли просто забыли выключить. Одноразовые тапочки, непредназначенные для душа, снова очень быстро намокают и прилипают к ногам. Плитка на полу всё такая же чистая, а вода, стекающая в канализацию вместе с мыльными пузырьками, размытым глазом мерещится кровью. Ванилла быстро мотает головой и проходит к ближайшей лейке, тут же крепя её на стену и включая воду, прохлорированную и «точно не сушащую кожу», чтобы хоть как-то привести себя в чувства. Пар затуманивал и без того плохое зрение, создавал ощущение того, что всё это – просто сон.       Каждый раз после этой обработки приходилось возвращаться домой и ополаскиваться ещё раз, чтобы остатки средств для дезинфекции не съели кожу окончательно. Лоб прижимается к плитке на стене, пока вода стекает по напряжённым плечам – Пьюр обхватывает их, затаив дыхание, старается проглотить ком, застрявший в горле. Всё было так хорошо, отчего стало так грустно? Внезапно, но не резко, плавно и незаметно, и вот он уже и не отличает, вода ли капает с его щёк или солёные слёзы.       Он скучает. Скучает по временам, когда чужое счастье капало серотонином на душу, когда его друзья ещё не рассорились и не разошлись, как в море корабли. Маленькое море, размером с их город и длинную реку; море, тянущееся до луны и обратно. Вряд ли человечество доживёт до этапа, когда такое расстояние можно будет преодолеть. Он скучает по Лили, по тёплой весне, не похожей на осень, по временам, когда мир ещё не выцвел. Вокруг лишь шум воды, скрежет в вентиляции, эхом разлетающиеся сквозь густой пар капли воды, а дальше – тишина. Когда Ванилла всхлипывает, он наконец осознаёт, что не вода была смешана со слезами, а слёзы смешаны с водой.       – Привет, – звучит голос из-за спины. Тут и вправду кто-то был, поэтому сильно он не пугается: наверняка кто-то из коллег подумал, что ему нездоровится. Но затем пробивает током: – Какая встреча.       Ванилла поворачивает голову, локтем продолжая опираться о кафельную плитку. Позади него стоит Шедоу Милк, его длинные волосы мокрые и облепляют лицо так, что видно только один глаз – может и к счастью, что с собой не было очков. Но тот стоял слишком близко, нельзя было не заметить его хитрый прищур. Душевая – не лучшее место для переговоров.       – Эй! Иди куда шёл, – несвойственно грубо для себя отвечает Пьюр, щёки и так красные от высокой температуры внутри, а сейчас они наливаются краской ещё больше: его застали в неловком положении. Полностью голым. С верёвкой на шее, где висел ключ. Да и от самой встречи он был совсем не в восторге. – Я не хочу с тобой разговаривать.       – Ну Ванилла, – с наигранной обидой протягивает учёный, руками раздвинув волосы на своём лице. Они хоть как-то прикрывали его тело, а Пьюр был… Вообще ничем не прикрыт. – Мы с тобой начали не с той ноты. Баттер Ролл что-то наговорил про меня? Почему ты так груб?       Давит на жалость. Давит, потому что знает, что его новый напарник слишком добросердечный, но не знает, что этот случай – исключение.       – Прекращай, ну не здесь же! – Он прикрывает лицо рукой, его глаза отведены в сторону, чтобы ненароком не пялиться на Милка. Даже если он почти ничего не видит без очков и за клубами пара. – Уйди, пожалуйста.       – Да чего я там не видел? Твоих веснушек на плечах – может быть. Ну и то, что ты даже в душе с этим ключом не расстаёшься. – Слова настолько возмутительны, что Ванилла не выдерживает и отталкивает напарника подальше от себя, не грубо, но настойчиво. Тот только смеётся в ответ и перехватывает его запястья, делая ситуацию ещё хуже.       – Прекращай пялиться, и не трогай ключ. – Он вырывает одну руку, чтобы сжать её в кулак и спрятать так соблазнительно блестящий для Милка предмет на шее. Специально подгадал момент, а может и специально ждал, чтобы порыться в его вещах в поисках желаемого.       – Мне не нужен ключ, Ванилла, я просто хочу поговорить с тобой! – Чуть ли не хнычет Милк, напоминая своим поведением навязчивого ребёнка, а не учёного со стажем. – Ты же писал в своей бумажке, что нельзя никому доверять, а сам каждое слово того придурка впитываешь.       – Давай хотя бы не тут это обсуждать?! Я не могу вести переговоры тогда, когда мы… когда мы тут. – Заминается, раскрасневшись до ушей. Это самый неловкий разговор за всю его сознательную жизнь. Вообще не смешно.       – В этом и суть! – Бледная рука продолжает сжимать запястье, Ванилла всё ещё старается не смотреть на обнажённого мужчину, даже если он и прикрыт волосами. Зато сам он переполнен отвратительным чувством стыда, почти позора, потому что на плечах – старые шрамы, ярко выделяющиеся на смуглой коже. – Мы в таком уязвимом положении перед друг другом, и ты можешь точно знать, что у меня не спрятан нож за спиной. Потому что мне негде его прятать. Я хочу показать, что мне ты можешь доверять.       – Хорошо, хорошо! Уйди, ради Бога, и мы обязательно поговорим. – Эти слова наконец убедили его сдаться и отпустить руки, победно улыбнувшись.       – Компромисс? Без проблем. Но уже завтра, а то я сейчас ухожу с ночной смены – такое удачное совпадение, что мы тут встретились.       Учёный отходит, пропадая в тумане из антисептика, а Пьюр думает о том, что кожа ужасно высохнет после такого. Камень падает с души, потому что смотреть в глаза после такой неловкой встречи будет пыткой. Какой же Милк наглый и бестактный, даже умудряется сквозь толщу стыда вызвать сильное возмущение. Ну как так можно!              – А, кстати, у тебя красное пятно на лбу похоже на солнечное гало. Как раз звезда в центре.              Слава Богу всё это закончилось, и он наконец-то вышел.       Ванилла следом поспешил отсюда прочь, только в противоположную сторону. Щёки горели от злости и стыда, на кончике языка вертелись неприличные оскорбления, но высказать их было больше некому, да и позволять себе такое сквернословие – значит недалеко уйти от самого Милка. Это не то, что возмутительно и бестактно, это скверно! Мужчина вытирает лицо полотенцем, вздыхает и расслабляет обожжённые горячей водой плечи. Стоит немного остыть, теперь свои же эмоции кажутся чересчур утрированными. Действительно, а что в этом такого безобразного? Ванилла спокойно принимал тот факт, что в санитарном помещении он может находиться не один, но вот чтоб напарник так взял и пристал к нему… Слишком много лишних мыслей в голове. Шедоу правда ведёт себя неподобающе, но может это лишь оттого, что он проводит слишком много времени взаперти.       Почему он вообще оправдывает учёного? Вероятно, по той же причине, по которой он простил Лили. Нет, надо выбросить эту мысль из головы. Они даже рядом не стоят.       Жаль, что Баттер Ролл был по ту сторону, что в лаборатории приходилось сидеть в полном одиночестве. На него смотрят пробирки, колбы, всё оборудование, пока он садится на потёртый стул. Дверца, за которой лежал неизученный препарат, словно гудела и тряслась. Ему страшно. Страшно, неясно почему, именно когда вокруг не было никого, кого стоит бояться.       Ванилла в ступоре. Он нервно сминает край своего халата, слизывает кровь с искусанных губ, ладони потеют, а глазные яблоки метаются из стороны в сторону. А дальше что?       Запах антисептиков въелся в кожу и волосы, похоронив заживо отдушку шампуня. Его снова отправили в свободное плавание, только теперь вокруг него никто не вился, не язвил, не пытался напугать. Шедоу прав. Нельзя так слепо доверять Баттер Роллу, принимать вежливость за искренность. То ли от съедающего изнутри одиночества, то ли от скуки, но хотелось к кому-то прижаться и высказать всё, что накопилось внутри.       Собраться. Взять себя в руки и пойти работать. Работать с чем? Мужчина оглядывает лабораторию ещё раз, уже выученный хаос в ней, каждый блеклый источник света. Нужно проверить, как дела у пациентов. Были бы на руках отчёты о состоянии, хоть какая-то информация… Ванилла слишком трепетно относился к своей работе, особенно когда она касалась других людей.       На той самой одинокой кушетке за дверью лежала подушка и сбитая простыня. Милк тут действительно спит в ночную смену, а не работает? Ванилла смотрит в палату через окно: пустовало только два места, а остальные пациенты были на месте. Совесть грызла, потому что они не подозревали, что прямо сейчас на них смотрит кто-то ещё. Как лабораторные крысы, только в точности как он сам: с двумя глазами, с двумя парами конечностей, прямоходящие, обладающие сознанием. Он ещё раз прикусывает губу, которую снова успел разодрать до мяса. Дверь с той стороны открывается, впуская внутрь совсем молодую девушку: у неё длинные растрёпанные волосы, что не очень хорошо по технике безопасности, круглые очки с тонкой оправой. На ней медицинский халат, с собой всё, что нужно для сбора показателей пациентов. Она тоже здесь работает?       Ванилла не думает, когда проходит внутрь. Тут он всё равно в полном одиночестве до самого вечера, а держаться около коллег стоило бы. Наедине с собой он чувствует, будто бы за ним кто-то наблюдает. Даже в тёмном коридоре, даже когда свет в непримечательном больничном коридоре бьёт в глаза, даже тогда, когда он останавливается у двери палаты уже по другую сторону.       – Здравствуйте? – Неуверенно высовывается из небольшой щели блондинистая голова. Девушка, похожая на медсестру, тут же обращает на него своё внимание, вскинув брови, и в спешке просит подождать пациентов, тут же выбегая в коридор к Пьюру.       – Ох, здравствуйте! Вы – Пьюр Ванилла, верно?! – Бодро здоровается она, слегка поклонившись. У неё горят глаза, но совершенно не так, как горели у Баттер Ролла или у Шедоу Милка, нет. В них чувствуется искренность. – Беллфлауэр, младший медработник, отучилась на фармаколога, присматриваю за Вашими пациентами и оказываю им первую помощь при необходимости!       Ванилла улыбается, не поспевая за тем, как бегло девушка рассказывает о себе. Такое внимание весьма смущает, ведь мужчина не успел тут сделать ровным счётом ничего. Ей рассказывали о нём, но ему не рассказывали о ней – чего и стоило ожидать от Милка.       – Приятно познакомиться, коллега. Я сильно отвлёк?       – Нет-нет, всё хорошо! Кому, как не Вам, интересоваться самочувствием пациентов. – Она лучезарно улыбается, поправляя растрепавшиеся волосы. Что же она делает в таком мрачном и угрюмом месте?       Беллфлауэр продолжает изучать внешность нового коллеги, пока тот смотрит в ответ, ощущая, как руки начинают потеть. Лампы над ними гудели, некоторые мигали; в больничном коридоре не было ни души, потому что это – не больница. Вольер для лабораторных крыс. За мутными стёклами дверей была темнота. Точно место из кошмаров. Кажется, тишина затянулась.       – Кто-то из них вышел? – Пьюр старается не заражать своей тревогой девушку, но стиснутые зубы и сжатые кулаки выдают его с потрохами, даже если на лице и пытается держаться покой.       – А? Вы о недостающих пациентах? – Она достаёт из кармана халата ежедневник, листает, задумчиво поджав губы, достаёт из-за уха карандаш и делает какие-то правки в своих записях. – Не знаю, утром уже не было. Наверное, пошла какая-то нежелательная реакция, и теперь им оказывают первую помощь.       По спине бегут мурашки, начинает потряхивать. Цепочка умозаключений обвилась вокруг шеи и скоро подвесит его, выбив хлипкую табуретку из-под ног.       – Понятно… а, кхм, прости, что спрашиваю, но ты не знаешь, из-за чего у прошлой группы пациентов развились осложнения?       Девушка выглядит невинной, полной энтузиазма, в точности, как Ванилла, когда только выпустился из университета и пошёл работать сюда. С каким воодушевлением шёл на свой первый рабочий день, до того, как спустился вниз и увидел картину похуже слякоти, грязи и луж на затянутой серыми тучами улице. Сегодня он постарается держаться около медсестры, потому что она – исправная лампа среди всех погасших или мигающих.       – Честно говоря, мне об этом тоже не рассказывали. А если б я знала… может смогла бы и помочь чем-то, – она вздыхает, скрестив руки на груди. – Ну, они сейчас в частной клинике. Жаль, что так и не выздоровели.       Табуретка откинута в сторону, Ванилла держится за крепко стянутую петлю вокруг своей шеи. Внутри он задыхается, а снаружи – стоит, как вкопанный, глядя в пустоту и не моргая. Ещё чуть-чуть и его самообладание сломает себе шею, но прежде, чем это произойдёт, он совсем тихо произносит:       – Всё равно спасибо… Я пойду работать. – Мужчина спешит уйти прочь, обратно в кабинет, пока Беллфлауэр прощается с ним, недоуменно глядя вслед. Плохо, плохо, всё очень плохо.       Он прижимается спиной к двери. Надо успокоиться и вернуться к ней, потому что иначе он точно сойдёт с ума. На крохотную горстку того, что он уже знает, сваливается осмиевая пластинка. Информации всё ещё было не особо много, но чем дальше в лес, тем гуще дебри, и если уже сейчас дело начало пахнуть гнилью, то что будет потом?       Если бы тут была Лили, она бы точно помогла. Но он один, в большой лаборатории, запах феноловых антисептиков перестал ассоциироваться с чистотой, а там, где он сейчас сидит, могла быть разлита чья-то кровь. А после её вытерли шваброй, как ни в чём ни бывало. Даже Милка, который сейчас казался страшным монстром, маньяком, безобразной тварью, даже его рядом не было!       Страшнее монстров только призраки. Хуже лжи только молчание.       Беллфлауэр сейчас опрашивает пациентов, заботится о них, следит за их состоянием. Она не знает, что прошлые – совсем не в больнице, их никуда не переводили, их даже не отвели в другое место. Умерли на тех же кроватях, на которых сидит новая партия, ушли с мучениями, криками, плюясь кровью и выворачиваясь наизнанку. Ей никто не сказал. Баттер Ролл тоже не говорил, пока Ванилла не узнал об этом от Милка.       Раковина стоит в другом углу лаборатории, Пьюр сидит на полу около ящика с препаратом, испытывая к нему все возможные чувства, смешанные воедино, в одну прогорклую массу, которую нужно пить, иначе он никогда не выздоровеет. Расстояние до другого конца кажется бесконечным. Неужели любопытство всегда приводит к тому, что тебя растягивает в чёрной дыре, оставляя разум на горизонте событий?