Альманах человеческих изъянов

      Вне лаборатории Милк выглядел совсем не так, как Ванилла его представлял. Он не особо много задумывался об этом, а после того, как тот рассказал ему о своём ночлеге на время ночных смен, начал в целом забывать о том, что у напарника существует какая-то жизнь вне работы. Ванилла хотел с ним сблизиться, узнать получше, прогуляться вот так, как они неспеша шли по парку сейчас, но уж точно не на следующий день после того, как они подрались. Так много событий, бросавших из холода в жар, что рецепторы на поверхности кожи начали деградировать и исчезать, чтобы больше не быть шокированными. А может, они не спрятались, а умерли. Пьюр хотел сделать точно так же.       – Погода сегодня хорошая. Прям для прогулок, не правда ли? – Шедоу даже без своей массивной подошвы был заметно выше, на полголовы точно. Пьюр поднимает глаза на небо, высматривая под густыми тучами светлое пятнышко солнца. Нет, не правда.       Хотелось спать. Ночью бессонница охватила его так крепко, что даже с закрытыми глазами спокойно полежать не получалось. Дома тихо, никого нет, а диван, до этого такой вполне удобный и просторный, ощущался куском кирпича с тонкой простынёй и каменной подушкой. Стоило закрыть глаза – безмолвное помещение тут же начинало гудеть сигнализацией, булькающий кашель пробирал до мурашек, а красное мигание под веками внушало ужас сильнее любого монстра при сонном параличе. Он проворочался до самого утра, а оставленные три часа на сон тянулись дольше, чем двенадцать часов полноценной смены. На четвёртый час ключ повернулся в замочной скважине, впуская в квартиру ещё одну живую душу, чтобы выпустить наружу одну мёртвую. Ванилла не знал, куда и податься, а желание видеться с Какао отбежало куда-то дальше по временной шкале. Дожить бы до завтра, да доживать не хотелось.       На улице хорошая погода, если сравнивать с другими днями. Недели? Месяца? Два шота эспрессо вышли с такой же лёгкостью, как и зашли, не оставляя ни горького послевкусия, ни кофеина внутри организма. Они с Шедоу Милком ночью здорово побили друг друга, оставляя заметные синяки и шрамы, а сейчас шли чуть ли не рука об руку. Ванилла виноват, но извиняться ещё раз себе позволить не может. Он рад тому, что Шедоу не возненавидел его, но напряжение между ними сильно возросло, даже если сейчас не искрило. Ванилла устал. Очень сильно устал.       – Ветер тёплый. Должен принести за собой тёплые дни и разогнать тучи…       – Пф-ф, ты помнишь хоть один ясный день? Лично я нет. – Мужчина запрыгивает на бордюр, медленно шагая между газоном и старой брусчаткой. Он просит доверия, хотя сам Ванилле не доверял от слова совсем. Какое же это тогда доверие, если оба знают, что всегда будут оставаться начеку?       Но именно это и было прописано в правилах. Не доверять никому, а значит они ничего не нарушают и действуют согласно уставу. Нельзя было ничего выносить из лаборатории, а значит и драка, и ссоры остались там внизу. Здесь они могут поиграть в знакомых, попробовать сблизиться, чтобы на следующей смене снова перебрасываться недобрыми взглядами и плеваться жгучими словами, не заботясь о благополучии друг друга. Шедоу имеет полное право, а Пьюр не позволит себе такое, даже если заставят. Из всех зол повёрнутый на своих экспериментах учёный был самым безобидным. Он не прикладывал руку лично к каждой из смертей. Кто знает, может быть когда-то он был таким же сентиментальным и сочувствующим каждой букашке.       Инструкции к лекарствам написаны кровью. Надо проглотить салат из стекловаты, щёлочи и ржавых лезвий, потому что из еды больше ничего не осталось. Правда есть одна – они живут, чтобы убивать друг друга. И всё же, это вовсе не оправдание для Пьюра, для его «поддерживающей терапии», которая чуть ли не отправила на тот свет напарника в том числе. Все хотели жить, даже если больные измученные пациенты молили о скорой смерти и сожалели о запрете эвтаназии. У них… была надежда. Надежда есть всегда.       – Что ты имел в виду под смертельной болезнью Дарк Энчантресс? – Ванилла идёт, спрятав руки в карманы, пока Шедоу шатается из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие, и чуть ли не попадает рукой по носу напарника. Кровь за кровь, нос за нос…       – То и имел. Понимаешь, я – единственный, кому этот соулджем помог. Только вот у меня и у Энчантресс болячки из совершенно разных областей, – он спрыгивает с бордюра, вставая перед Пьюром, и заводит руки за спину. – Ну-ка, вспомни, чего общего у всех наших пациентов?       Ванилла задумывается, делая свой вид сосредоточенным и серьёзным. В парке всё ещё немноголюдно, как всегда и было в пасмурные рабочие дни. Синие волосы на фоне зелёной травы и серых дорожек выделяются особенно сильно. То ли от того, что все позабыли цвет безоблачного неба, то ли чёрная одежда подчёркивала такой контраст между блеклым миром и высокой фигурой учёного.       – У неё тоже рак?       – Не-а. Думай ещё.       Точно. Были ещё с приобретённым иммунодефицитом, но они пропали так же быстро, как и пришли. Самые стойкие оставались до самого последнего дня, а у тех… а у тех был поражён костный мозг, да так сильно, что и паники на их лицах наверняка не было в момент гибели. Они улыбались друг другу и смеялись. Они провели последние свои дни…       – Эй, я сказал думай, а не реви. У тебя опять глаза на мокром месте. – Милк щёлкает его пальцем по подбородку, заставляя поднять голову и посмотреть на себя. Он улыбается, наверное, наслаждается видом измученного лица, впалых щёк и обветрившихся губ.       – Ох. Нет, я думаю, что всё… всё не так уж и плохо, верно? Они ушли, окружённые заботой и вниманием. – Ванилла мотает головой, совсем слезая с темы разговора. Шедоу всё ещё ждал ответа на поставленный вопрос, поэтому пожимает плечами, отведя глаза в сторону.       Они – да, а вот учёный нет. И если бы вчерашний день тоже стал бы точкой обратного отсчёта до отхода в мир иной, то он бы вряд ли ушёл счастливым. Никто не бегал вокруг него, спрашивая о самочувствии и ежедневно проверяя анализы. Не с целью сделать из него музейный экспонат и записать фамилию как человека, на ком успешно было протестировано первое лекарство от всех болезней, а просто чтобы позаботиться. Ванилла был готов целовать его открытые раны, но сам позабыл, что человеческий организм является самой опасной заразой для другого человеческого организма. И ведь чуть было не загубил.       – Сейчас это уже не твоё дело. Ну? Я жду твой ответ. – Поторапливает его Шедоу, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, чтобы продолжить путь.       – У них был поражён костный мозг? – Негромко делает ещё одно предположение, потому что больше ничего в голову не приходило. Эозинофилы, подскочившие при этом, могли натолкнуть на… – Ах! У них было проявление аутоиммунной болезни, при этом совсем не похожей на красную волчанку. Однако, мёртвые клетки крови и разорванные эритроциты встречались достаточно часто. Только я не пойму, как это связано? Мы же давно это выяснили, разве нет?       – О, тебя оказывается не так сильно контузило. Всё действительно очень непросто, – Шедоу подходит к скамейке, стоящей недалеко от ограды вокруг пруда. Он садится, приглашая напарника присесть рядом с собой. – Вспомни о репарации клеточных структур. У бедолаг был повреждён костный мозг, а значит клетки крови с самого начала были «бракованными». Соответственно, когда привыкший к новым условиям организм вдруг обнаруживал в себе здоровые клетки с восстановленным хромосомным набором, а не безобразные раковые, то он почуял неладное. Видишь ли, люди – настолько хрупки и несовершенны! – Он закидывает руки за спинку скамейки, болтая сложенной на своё колено лодыжкой.       – Так себе теория. Разве по такой логике организм не должен съесть себя заживо? – Он хмурится, находясь в замешательстве. В голове всё ещё вязкая каша, похожая на сгнивший бульон. – Да и антигистаминные мы им вводили. Отчего такая реакция?       – Препарат помогает бороться с раком не тем, что уничтожает раковые клетки, а тем, что восстанавливает их. Опухоль всё ещё бесконтрольно делится, но теперь уже – делит здоровые клетки. Поэтому улучшение состояния на лицо.       Пьюр округляет губы, молча удивляясь такой простой, но такой удивительной мысли. Внезапно проскакивает пример, который подавали ему учителя в монастыре: разбить стакан и попросить у него прощения. От доброго слова стакан бы не собрался, как не собрался бы разорванный в клетке генетический материал, но если добавить крохотную каплю соулджема…       – И… О, Господи, их разрывало изнутри?! – Ванилла тут же резко бледнеет, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Хорошо, что Милк предложил присесть, потому что это было как нельзя кстати. Рвота кровью, резкое ухудшение самочувствия, неспособность хоть что-то исправить. Всему виной противоестественные процессы в организме, которые заставляли людей набухать изнутри. Клетки пытались избавиться от излишка, но ничего не выходило, даже когда эозинофилы достигали критического значения. – Это ужас, это просто ужасно… И это противоестественно! Как такое вообще может происходить? Если вы знали, то для чего тогда продолжали? Надеялись на «авось»?       Он возмущён. Очень сильно, и не знает, на кого он злится больше – на всё своё руководство или на покинувшие бренный мир остатки божественного, что позволили проводиться таким жестоким экспериментам. Если Шедоу не объяснит всё прямо сейчас, то Ванилла подумает над тем, как сдать всю организацию правоохранительным органам.       – Надеялись, что когда-нибудь выйдет… Что в этот раз точно получится. Хм, как будто у человека с половиной своей ДНК можно слушать. Какой идиотизм!       – Что? Кого?       – Дарк Энчантресс. У неё какая-то там аномалия из-за радиации или что там… Хрен знает, у неё тоже беда с костным мозгом. А пересадка – такой риск! И ведь велика вероятность того, что ей или её донору станет плохо, пойдут осложнения. Таким экспериментом она собиралась убить двух зайцев: и минимизировать риски, и снизить вероятность рецидива. – Милк зевает, протянув последнее слово. Тоже устал и хочет спать. Ванилла заражается, зевнув следом, смотрит на плечо напарника под джинсовой курткой. Хотелось положить на него голову и прикрыть глаза…       – Так противоестественно.       – Чудо, не правда ли? – Шедоу поворачивает голову и встречается с усталым взглядом Пьюра. Оба выглядели измученными, а сейчас беседовали так, будто бы и не дрались.       – Лили тоже мечтала о таком… противоестественном. Мне всё кажется, что они родственники.       Такое внезапное предположение остаётся без ответа. Вот они сидят на скамейке, говорят о мире так, будто бы он лежит у них на ладонях. Будто бы они – боги, поворачивая законы природы разными углами. Шедоу рассказывает об этом, как о своей личной истории для всей планеты, а Ванилла сидел у него на плече и наблюдал перед развёрнутым земным шаром. Ведь боги не подчиняются законам, а потому они смело могли насмехаться даже над простейшей физикой, над числами, над мерами измерения. Люди – лабораторные крысы, на которых тестируется новый мир. Пьюр никогда не хотел быть Богом, не хотел бы и верить в него, если бы знал, насколько тот жесток.       – А я выжил.       – А? – Просыпается от мимолётной дрёмы мужчина, поправив почти упавшие с носа очки.       – Мне лекарство помогло. Ошибка выжившего, понимаешь? Я не знаю, почему, а если бы мне дали выбор – я бы не выживал, – Милк вздыхает, сняв свою самодовольную маску, слезает с облако, на которое запрыгнул в глазах Пьюра. – Люди – это очень сложные механизмы, и если мы будем выписывать каждый недостаток их тел, то скорее вымрем, чем успеем сдать этот труд в качестве атласа для наших потомков. Может я просто особенный, и моё дело – забрать то, что принадлежит мне по праву.       Ветер забирается под одежду, а день проходит совсем незаметно. Обезболивающее, которым поделился Милк, действовало и вправду очень хорошо. Было ли это из-за свойств кодеина или же непринуждённый разговор так сильно расслабил, манил прикорнуть прямо здесь, в парке, посреди дня. Напряжение ушло вместе с болью. Так гораздо проще проглотить и переварить горькую правду, которая стояла поперёк горла так много лет. Только вот, не поздно ли? Завтрашний день был таким размытым, света в будущем не было совсем. Будь то адская печь или обычный прожектор, огненный шар или аккреционный диск чёрной дыры. Туман сгустился очень сильно.       – Нет, Милк, тебе в этом мире не принадлежит ничего. – Вздыхает Ванилла, из последних сил удерживая голову на своих плечах.       Хотелось встретиться с Лили ещё раз. Рассказать о том, что все пациенты мертвы, и что в этом на деле нет ничего страшного. Смерть – естественный процесс, а ключика ко всем дверям, как и лекарства ко всем болезням, подобрать никогда не удастся. Они не терзают и не мучают людей, они – медсёстры в хосписе, которые очень хорошо выполняют свою работу. Ванилла смотрел на своих пациентов без мыслей о том, что им придётся умереть, и очень зря.       Завтра надо выходить на работу, только совсем непонятно, для чего. Шедоу пришёл слишком поздно, чтобы попытаться наладить связи с Ваниллой, потому что тот хотел увольняться и возвращаться к контролю качества. Сначала он думал над тем, чтобы спуститься и разрабатывать препараты напрямую, а не делать их на коленке в непредназначенной для этого лаборатории. Если он не станет ничего делать и вернётся туда же, где последний месяц кружил над пациентами, то придётся разговаривать с Баттер Роллом. С ним он говорить не хотел.       А стоило. Наверное, именно этим он и займётся, когда явится завтра в то же время, в которое всегда и приходил. Всё будет так же, как было до этого. Может, завезут новую пачку пациентов. Может, не привезут никого. Нужно зайти в кабинет руководителя отделения и спросить напрямую, для чего тот пытался отравить новичка хлороформом и почему так яро пытался разжечь ненависть между напарниками. Конечно, они до сих пор друг другу не доверяли, хоть и сидели сейчас на одной скамейке в парке и обсуждали свою работу. Баттер же не заслуживал никакого доверия.       – А разве мы не нарушаем правила, когда разговариваем о работе вне лаборатории? – Пьюр поднимается со скамейки, пока не уснул окончательно, закинув шею на твёрдую деревянную спинку. Милк следом, он заламывает плечи, чтобы немного размяться, а потом распутывает пальцами волосы и поправляет их, закинув за спину. Вечерело, народ набегал.       – От одного нарушения тебе ничего не будет. Скажем, это совещание, просто сегодня в лаборатории санитарный день.       – Санитарный? Разве мы оба не должны были выйти сегодня на смену? – Когда они дальше идут по парку, Ванилла обращает внимание на то, что Земля всё это время продолжала крутиться. Пока они сидели на лавочке, мир, казалось, замер и задержался на последний свой обед, остановив ход времени.       – Не-а. Тебя бы посадили в кабинете Баттер Ролла и вешали бы лапшу на уши, а меня бы разглядывал целый врачебный консилиум, – Шедоу шагает так широко, что по нему и не скажешь, что тот не спал всю ночь. – Энчантресс худо, исследования застряли на месте. Скорее всего, они собирались достать мою спинномозговую жидкость именно для того, чтобы сделать ей ещё один укольчик. Представляешь! – Он возмущённо взмахивает руками. – Из меня делают вакцины! Тьфу. Да я б сам попробовал, но как же это больно, ты не представляешь…       В голове снова вспыхивает согнувшийся напополам Милк, лежащий на грязном полу в лаборатории. Такой уязвимый, беззащитный, готовый принять помощь даже из рук того, к кому никаких тёплых чувств не питал. Может и всё ещё не питает, раз так часто намекает на то, что Пьюр должен помочь ему выкрасть соулджем из лаборатории или отдать ключ, чтобы подарить главному страдальцу свободу. Да, жмёт на слабое место. Да, это бесспорно работает.       – А как и чем именно ты обязан Дарк Энчантресс, что не можешь взять и уйти?       – Могу. Только вот, – на лице снова это жуткое удовольствие, которое появлялось каждый раз, когда Милк говорил о заветном лекарстве. И без слов понятно, но Пьюр не перебивает. – Не могу от них уйти с пустыми руками. Ключ прямо сейчас висел на шее под двумя слоями одежды, так что его контур не был сильно заметен, если не надавить и не прощупать. Учёный жадно смотрит на область в районе между ключицами и мечевидной костью, чуть выше сердца, примерно там же, где должна проходить аорта. И так с тех пор, как он увидел его точное местоположение, когда они оба были в санитарном помещении. Какой позор! Именно поэтому Ванилла носит кофты с высоким горлом, чтобы ещё больше ограничить доступ к ключу, и каждый вечер завязывает его на новой плотной верёвочке. Прогорклости от собственной испортившейся личности практически не оставалось.       Он позабыл о списке с пятью правилами так же, как позабыл о всех своих моральных принципах и установках. Он шёл вразрез с собственным мировоззрением, каждый день сомневаясь, не чужак ли он в этом теле. Всю жизнь провёл без единого греха, и тут внезапно, когда пытался добраться до того, к чему прикасаться могут лишь боги, оступился и провалился в самую грязную и мерзкую пучину. Зажившие когда-то давно раны снова начали кровоточить. Когда виновника нет, а несправедливость и горькая обида на безличное существо мешает дышать полной грудью, в попытке разжать эту крепкую хватку он всегда натыкался на зеркало. Рядом нет никого, на кого он позволит себе злиться. В пределах досягаемости только собственная плоть и кровь.       Они идут молча, обычным прогулочным шагом. Милк больше не идёт по бордюру, потому что споткнулся о собственные расклешенные штанины и чуть ли не упал носом в газон, а Ванилла рассматривает прохожих. От недосыпа и стресса мозг вновь размывает пейзаж перед глазами. Действие анальгетика уже прошло, в виски начала стрелять напряжённая боль, а швы на предплечье снова заныли. Милк будто бы читает его мысли и, заметив, что напарник замедлил шаг, поворачивается к нему, протягивая металлическую коробочку с таблетками.       – Темнеет поздно. Думаю, нам обоим нужно отоспаться прежде, чем мы выйдем на новую смену.       Внимание Пьюра метается от сверкания металла, отражающего проклюнувшееся солнце недалеко от линии горизонта, к рассыпанным по плечам джинсовой куртки чёрным волосам, мешающихся с ярким синим цветом. На плотной ткани голубыми нитками вышиты глаза, которые не смотрят на Ваниллу в ответ. В ответ не смотрит солнце, не смотрит Милк, не смотрит совсем никто. Только прохожие к нему в спину, потому что он стоит, как вкопанный, пока ему протягивают коробочку. Он всё же забирает её, ощущает вместе с нагретым металлом ледяные синюшные пальцы.       Может, всё болит не так уж и сильно. Шедоу тоже берёт одну таблетку, а потом машет на прощание и пропадает где-то среди людей. Разве их было так много? И стоит учёному удалиться на достаточное расстояние – Ванилла замечает, что чёрные расклешенные джинсы очень красиво смотрятся на худых длинных ногах. Таблетка сладкая, растворяется на языке быстро и оставляет тепло. Глюкозная основа, наверное, опять личная разработка этого горе-гомеопата. Он идёт в противоположную сторону, потому что дом Какао находился там, откуда они не так уж и давно ушли.       Было бы очень приятно, если бы этот вечер на Земле оказался последним.

***

      Затхлость в коридорах была залита острым запахом отбеливателя. Грохочущий лифт, мигающие лампы, подвисающие кнопки этажей и тихий писк карты-пропуска. Он шёл на работу так же, как в первый раз: совсем не зная, что его ждёт внизу. Не было никаких адекватных предположений… Нужно было обменяться с Милком номерами, чтобы созвониться на следующий день после судного.       А что сейчас думает Беллфлауэр? Она не знала о том, что некоторые ушедшие пациенты на самом деле погибли. Как ей объяснят происходящее прямо сейчас? Ванилла ступает аккуратно, стараясь не издать ни единого лишнего звука. Кабинет будет полон диких зверей, придётся боязливо забиться в уголке и прижать уши к голове. Отвернуться, закрыть глаза, исчезнуть.       У двери в злосчастный кабинет стоит знакомая фигура. Сайлент Солт, тот, что помогал обработать рану и практически разнимал их с Милком. Своей отстраненностью он чем-то напоминал Какао, но тот казался совсем неживым и будто бы вырезанным из камня. У Солта глаза были светлые, волосы завивались, но поперёк лица красовался угрожающий шрам. Как знак предупреждения на трансформаторной будке. Он кивает в знак приветствия – коротко и ясно. Ванилла предпочтёт оставаться рядом с еле знакомым человеком, чем с руководителем отделения. Возможно, именно сегодня гнойная рана натянет омертвевшую кожу до предела и выльет все свои грязные секреты на всеобщее обозрение.       – А где Шедоу Милк? – Спрашивает Солт, оценивающим взглядом обведя Пьюра с ног до головы. Как будто бы он должен быть осведомлён о каждом действии напарника, который ко всему прочему его недолюбливает.       – Не знаю. Я только пришёл.       – Хм. Зачем он тогда брал твой адрес вчера?       Услышать это – как получить внезапный подзатыльник, оглушает на момент и сильно встряхивает мозг с самого утра. Судя по застывшему недоумению, мужчина решает не задавать Пьюру больше никаких вопросов. Адрес? Откуда Милк вообще мог взять его адрес? Неужели встреча была совсем не случайной и Шедоу намеренно искал его по всему городу? А ведь тот совсем не из тех, кто будет тратить такие силы ради кого-то, кто просто работает рядом.       Стук каблуков оповещает всех о прибытии ещё одного человека – Мистик Флоур. На её безэмоциональном лице дрожала тень беспокойства. В руках никаких бумаг, которые она постоянно с собой носила. Тревога наслаивалась такими мелочами, а пропажа Милка и вовсе легла пластом на кривой и уродливый торт. Баттер Ролла нет, а внутри уже всё скрутило в один большой узел.       От толчка толстой железной двери, открывшейся посреди молчаливой переклички, вздрагивают все трое.       – Чего вы тут столпились? – Шедоу выглядывает на них из пустого кабинета, где даже свет до сих пор не был включен. Значит, он пришёл самый первый. – Баттер же любит опаздывать на свою любимую работу. Забыли?       – Ты ведь понимаешь, что за вчерашнюю неявку влетит нам всем? – Сходу начинает Солт, проходя в дверной проём самым первым. Шедоу на это корчит недовольную гримасу, наигранно вздохнув, и занимает самое удобное место в кабинете.       – Прости, что не сдал сам себя на опыты. Выживаю, как могу!       – Если ты продолжишь игнорировать правила, то я лично прослежу за тем, чтобы тебя целиком посадили в клетку. – Мистик садится на свободный стул, пока оставшиеся встают у стены по обе стороны дверного косяка.       Офисный стул был оставлен для главного палача – обтянутый дорогой кожей, демонстрирующий жестокость и доминирующий статус. Они все – звери. Баттер Ролл был человеком с ружьём. Лампы на потолке приветствуют миганием, освещая каждый уголок самого неприятного кабинета на всём предприятии. Ванилла совсем не обращал внимания на чучело из головы волка, висящего в аккурат над креслом, в котором устроился Милк.       – Вы смотрите на меня так, будто бы все лично драили палату. Нет, ну что?! Что такого страшного может сделать нам этот придурок, что вы своим недовольством прожигаете во мне дыры?! – Он повышает голос, явно обиженный тем, что кроме него никто не говорит, но смотрят все почему-то лишь на учёного.       – Пустить тебя на суповой набор, например, – из-за затенённого закутка появляется напряжённый силуэт правой руки Дарк Энчантресс. Вот он, собственной персоной. Настолько яркий и прожигающий глаза, что забирает всё внимание на себя. – Я же о тебе переживаю, Шедоу! Нужно сдавать анализы вовремя. Ты же сам видел, что случилось с нашими пациентами.       Если до этого момента напряжение только нарастало, то сейчас оно достигло критической точки, в одно мгновение прикончив всех находящихся в помещении. Ванилла много раз бывал на совещаниях, он был свидетелем публичной казни каждый раз, как кто-то из компании совершал непростительную ошибку. Он видел, как выносили на помойку аппаратуру, совершившую лишь одну маленькую ошибку. Но чтоб выговор получал кто-то конкретный за один такой косяк, чтобы этот кто-то был из мяса и костей… Такое – в первый раз.       – Ха-ха! Шутка, расслабьтесь, – никто не улыбается. Все смиренно ждут того, что Баттер будет передавать от их общей начальницы. – Но, тц, с исследованиями нам, наверное, придётся повременить… Да, пока посидите у себя и покопайтесь в существующих записях. Нам нужно больше данных. Да, Шедоу? Ты ведь предоставишь нам больше данных?       Обтянутый чёрной виниловой перчаткой палец утыкается в напряжённую вжатую в плечи грудь Милка, на что тот беспомощно скалится и будто бы случайно пинает носом тяжёлого ботинка в колено руководителя. Тот шипит, рывком пытается ухватиться за чужую шею и крепко сжать, но вовремя себя останавливает. Не при людях же выяснять личные отношения.       – И всё? Ради этого мы ждали тебя под дверью? – Солт отвлекает двоих от немой перестрелки, пока те не сцепились в неравной драке.       – Да! Вы свободны, можете гулять. Только вот ты… – Он указывает на Ваниллу. – Останься.       Просто ужасно. Все покидают помещение, только Шедоу остаётся на месте, никак не отреагировав на слова Баттера. Пьюр не может вымолвить ни слова, прижимаясь всем телом к стене для того, чтобы никто не заметил его трясущиеся коленки. Последняя надежда на беседу без жертв уплывает, отделяясь громким стуком двери. Так громко.       – Он мой напарник. Если хочешь говорить с ним – говори с нами.       – О? Да пожалуйста! – Звонкий голос искрит раздражением и желанием выпустить свою злость на ближайшего подчинённого. Желательно, чтобы тот был с синими волосами и имел почётную грамоту за выслугу лет. – Дарк Энчантресс хотела передать, что ей известно о твоём беспокойстве, Пьюр Ванилла. В другом отделе освободилось место под сотрудника, а ты и так зарекомендовал себя, как хорошего специалиста. Я так горжусь! Всего за месяц! Парень, да ты-       – Заткни свой поганый рот и прекрати приседать ему на уши, – Шедоу подскакивает с места, вставая перед загнанным в угол напарником. Он закрывает того телом – только зачем? Ванилла польщён и даже немного смущён. Это первый его опыт работы, когда кто-то помимо Лили вступается за него. – Провонял хлороформом на всё отделение, распускал слухи, а сейчас льстишь ему, пропихивая хотелки этой старой маразматички под видом заманчивого предложения.       Пьюр позволяет себе наглость. Он осторожно касается запястья Милка, надавливает, заставляя разжать кулак. Тот переглядывается с Баттер Роллом, как два диких кота перед дракой, и совсем не замечает того, как Ванилла пытается прикоснуться к лучику света, проклюнувшегося в их мерзком городе сквозь толщу туч. И тут же резко убирает руку. В глазах снова рябит. Красный, красный, красный.       – А, так вы про хлороформ? Да не берите в голову, я просто работаю с ним прямо сейчас. Не надо ничего придумывать.       Если схватить Шедоу за руку недостаточно для того, чтобы они наконец перестали собачиться и спросили у Пьюра напрямую всё, что от того требуется – он подаст голос.       – М-мы… Кхм, мы поговорим об этом сами, хорошо? – Мужчина тянет своего напарника за рукав. Учёный раздражённо шипит, отдёргивает свою руку так, что неприятно ударяет локтем в живот.       – Да плевать уже. – Он возвращается на своё место. Под этим жутким чучелом.       – Ванилла, я могу без проблем устроить вам встречу, чтобы тебя ознакомили со всеми деталями. Мне кажется, что для тебя эта работа окажется ещё более подходящей. Ты, как я понял, ужасно боишься сталкиваться со смертями?       – Как вы и говорили… я привыкаю. – Отстранённость в собственном голосе больно обхватывает искалеченную душу поперёк горла. Безразличие к чужим жизням, обесценивание утраты. Ещё целый список того, за что можно без колебаний выпороть его розгами.       – Это хорошо, что ты смог перешагнуть через себя. Я также вижу, что ты со своим напарником нашёл общий язык? Ну, в другом отделе вы будете работать в группах, так что, если даже такого упрямого тебе удалось приручить, то и остальное не проблема.       Шедоу очень зол и недоволен – словно гнев его создавал духоту в помещении. Нехорошо так быстро привязываться к кому-то. В липкую паутину завёрнуты чужие желания, к которым никто здесь не прислушивался. Ванилла мотает головой, потому что не хочет разрушать построенный вчера хлипкий мостик между ними, не хочет ломать то, к чему шёл на протяжении целого месяца. Кто же знал, что упавшее от драки дерево станет первой устойчивой переправой.       Нельзя ничего ломать. В голове тысяча неозвученных вопросов, которые сегодня стоит выписать в блокнотик. Он – исследователь, приманивший хищного зверя куском мяса. Он готов понести в жертву и себя самого, если это будет ценой ответов на весь заготовленный заранее список.       – Ну, как хочешь! Может, надумаешь ещё.       – Спасибо. Тогда мы можем идти? – В ответ кивок, ставший сигнальным выстрелом. Кровь отливает от лица, а сердце выпадает к земле под тягой гравитации, стоит им двоим покинуть это помещение. Там никто не умирал, но там пахло кровью сильнее всего.