ghost ride.

somewhere in south end when you were fun

you took my hand and you made me run

..

жара. она не просто висела в воздухе – она въелась в кожу, в лобовое стекло старого форда, в липкий винил руля под ладонями, кажется она въелась даже в фантомные остатки самого существа кая.       воздух был спертым, пахнущим старым дешевым бензином и пластиком приборной панели, густым, смешанным с потом и осевшей пылью. он чувствовал, как капли пота собираются и медленно сползают по его затекшей шее. рубашка прилипла к спине. он сглотнул: во рту пересохло, остался лишь горьковатый привкус смеси дорожной пыли и вчерашнего дешевого кофе.       безлюдное шоссе плыло перед глазами, извиваясь, словно брошенный на горячую сковороду уж. жара была настолько невыносима, что казалось раскаленный асфальт начал плавить резину уставших колес. изношенный мотор гудел низко и монотонно, словно из последних сил.       ужасное марево, казалось, растворяло сам горизонт, где грязная пыльная пустыня сливалась с выцветшим небом.       радио молчало, словно мертвое – кай выключил его час назад, когда очередная слишком дешевая и жизнерадостная синтезаторная мелодия восьмидесятых впилась в его мозг, как игла. он думал, что это поможет, но тишина после была хуже: она звенела в ушах, сдавливая виски, заполняла салон тяжелой, невыносимой пустотой, которую когда-то собой целиком занимал...             — «субин..» — пронеслось в голове. не звук – ощущение: осколок памяти, безмолвный шепот во скорбной тишине. кай с силой стиснул руль. — «бежать..» — старая потрескавшаяся резина проскрипела под давлением его рук. — «просто бежать...».       пыль, поднятая редкими встречными грузовиками, осела на лобовом стекле тонкой серой вуалью. дворники лишь размазывали ее в грязные полукруги – мир сквозь них казался еще более размытым, пустым и нереальным.

.

фигура на обочине возникла неожиданно, внезапно, словно мираж. блеклое пятно на выжженном пейзаже: кто-то очень худой, в огромном, растянутом бежевом свитере, нелепом в эту адски-невыносимую жару. потрепанный рюкзак болтался за спиной, он шел, опустив голову, еле-еле перебирая ногами.       кай нажал на тормоз машинально. — «бежать.. я должен продолжать бежать..» — он ругал себя за остановку, которая, как ему казалось, прервала его бесполезную попытку бегства, но тишина стала невыносимой. — «ты не сможешь убежать от себя.. никогда..» — прошипел внутренний голос. кай замотал головой.       передняя дверь открылась со скрипом, впустив волну раскаленного воздуха. парень ввалился на сиденье. — енджун. — пробормотал он, глядя прямо в глаза.             — кай. — сухо бросил хюнин. — иностранец?                   — ну типа.. — парень снял портфель и закинул его под ноги. — мой отец кореец или что-то вроде того..             — "что-то вроде того?" — неуверенно переспросил кай.                   — ну да. моя мать так мне сказала, но я не знаю.. — енджун взглянул на недоумение написанное на лице кая. — она была шлюхой, моя мать. — хмыкнул парень. — поэтому не знаю стоит ли ей вообще верить, еще не решил.       кай растерянно поерзал в своем сидении. он подметил, что голос незнакомца был плоским, практически без интонации, однако любой звук сейчас, даже чужой сухой голос, был лучше раздирающего звона воспоминаний. — куда ты идешь?                   — не знаю, куда-нибудь. — пожав плечами, ответил незнакомец. — ты? куда держишь путь?       кай замолчал на мгновение, сердце сжалось, а в голове зазвенело.

«

      — "кэп, куда держим путь на этот раз?" — смеялся субин, развалившись на пассажирском сиденье нашего только-только приобретенного подержанного форда. его нога стиснутая, старым изношенным кедом, болталась в такт мелодии из динамиков.

      — "back to the house with your arms around my neck.." — игриво протянул я вместе с песней, и субин улыбнулся мне в ответ.

»

в груди болело. — не знаю.. куда-то на юг.. наверное.. — выплюнул кай.                   — отлично. — енджун заметил, что что-то не так, но не стал спрашивать – ему было все равно. — едем?             — да. — стиснув зубы, еле выдавил из себя хюнин и, наконец, нажал на педаль.

..

в дороге дни тянулись неприлично долго.       разговор не клеился. поначалу енджун говорил о чем-то нейтральном: "вон тот кактус похож на человека", "небо сегодня слишком серое" или "я голоден". его слова были пустыми скорлупками, лишенными всякого смысла и эмоций. казалось, его ничто не волнует, он просто существовал здесь и сейчас, просто плыл по течению.       но для кая эта бесцветная болтовня казалась пыткой, поэтому он отвечал обрывисто, без энтузиазма, или вовсе молчал. не общение – катастрофа, имитация, просто чтобы заполнить тишину.       тишину, которая вновь зазвенела в ушах, сдавливая виски. — «раньше он ее заполнял.. он всегда умел. его смех и нелепые комментарии к дорожным знакам.. его голос, подпевающий любимые пес...».                   — ты не слушаешь музыку? — поток мыслей прервал пустой голос енджуна.             — нет. — автоматически отозвался кай на что-то, сказанное енджуном. голос прозвучал чужим.                   — нет, не слушаешь или? — енджун тупо пялился на кая, его лицо не выражало никаких эмоций.             — нет, слушаю. — кай прочистил горло перед следующим ответом. — можешь включить.       енджун молча потянулся к пыльной магнитоле. — посмотрим. — он включает радио.       резкий звук разорвал тишину: помехи зашипели, словно кучка змей, собранных в одну кучу, затем сквозь прорвался обрывок какой-то идиотской рекламы, потом очередной поп-хит, слишком слащавый и жизнерадостный. енджун поморщился и покрутил колесико настройки: реклама, реклама, заезженное нудное кантри, помехи, реклама.                   — пиздец.. — фыркнул парень. его голос звучал глухо, словно из колодца. — может у тебя че есть?       хюнин вздрагивает и отрывается от дороги на секунду. — что? — он не слышал ничего, что происходило минутой ранее, вновь был где-то не здесь.       енджун смотрит на него слегка раздраженно. — музло.. послушать. кассеты там?..             — посмотри в бардачке. — неуверенно произнес кай, закусив губу. он почувствовал, как что-то холодное сжалось у него под ребрами. кассеты.       енджун протягивает руку, чтобы открыть бардачок, и рукав его огромного свитера сползает, обнажив запястье и часть предплечья. кай мимолетно взглянул: небрежно намотанная марлевая повязка окольцовывала чужую руку почти до локтя, грязная, местами протертая до дыр, пропитанная чем-то темным – запекшейся кровью или гноем, а может всем сразу, плохо скрытые следы уколов и синяки, старые и новые.       кай почувствовал слабый подступ рвоты внутри. — «наркоман. да, конечно же.. как я сразу не понял, идиот..».       по правде говоря, этот факт не стал открытием и не вызвал страха, совсем нет. это, скорее, тупое, ледяное подтверждение того, что мир окончательно скатился в ад, а енджун никто иной, как подобранный призрак с гнилой душой, ну.. или ее остатками. зеркало пустоты – он просто был, просто существовал и плыл по течению, без целей, без боли, без всего вообще, кроме, возможно, смутной потребности в следующей дозе. кай встрепенулся от мысли, во что может превратиться его жизнь.       енджун открыл бардачок, и оттуда посыпались кассеты. — черт возьми, чувак.. да у тебя тут целая коллекция. — в нормальном мире эти слова должны были быть пропитаны восторгом или, как минимум, удивлением, но, слава богу, кай живет не в таком. парень методично, с апатичным любопытством, перебирает кассеты: вытаскивает, разглядывает наклейки с названиями групп и альбомов. лицо его не выражало ничего, кроме плохо скрываемой скуки.                   — херня. — констатировал парень, забрасывая кассету "the cure" обратно в бардачок. — есть че повеселей? — енджун дальше копается, пока не находит кассету, отличающуюся от всех: спереди была небрежная маркерная надпись "from heart to heart <3", а сзади "from s to k <33".       кай заметил ее краем глаза, почерк субина был таким узнаваемым и таким родным, что ему в мгновение стало физически плохо.

«

— "вот!! это тебе, кайя!!" — субин протянул мне только что записанную кассету, его лицо сияло, расплываясь в улыбке. — "собрал самое лучшее для нашей поездки к морю!!" — его пальцы нежно коснулись моей ладони. его прикосновение.. такое теплое и родное..

»

кай резко сглотнул, отвернулся к окну, стиснув зубы. под дых ударила боль, свежая и жгучая, и волна тоски, смешанная с гневом.       гневом на енджуна, что он достал эту несчастную кассету, гневом на себя за то, что так ее и не выбросил, на субина за то, что он ушел и оставил его.. — «о чем ты вообще думаешь.. придурок..».       стыд. каю было стыдно, за то, что его самая сокровенная ноющая боль вот так просто валяется в бардачке, и прямо сейчас ее трогает своими грязными руками долбанный наркоман с улицы. — «ты отвратителен».       енджун с равнодушным вздохом захлопнул бардачок. тишина снова нависла, тяжелая и звонкая. он откинулся на сиденье, тупо уставившись в потолок машины, разглядывая пятна непонятного происхождения, потом медленно повернул голову к зависшему каю. его взгляд, обычно расфокусированный, на секунду стал чуть более острым, изучающим.                   — почему ты один? — внезапно спросил енджун. голос был все таким же плоским, но вопрос прозвучал неожиданно прямо.       кай вздрогнул, словно его ударили плетью вдоль позвоночника. — «почему один? потому что он ушел. потому что я –долбанный неудачник.. потому что.." — он промолчал.       енджун смотрел на него не отрываясь, кай чувствовал, как тот прожигает в нем дыру. — я не один.— буркнул кай, глядя на дорогу, стараясь, чтобы голос звучал твердо.       енджун тихо фыркнул, не смех – просто короткий выдох. глупая отговорка, они оба знали правду.                   — ну да, ну да.. — протянул енджун с легкой, почти неуловимой, усмешкой в голосе. — чувак, тебе не нужно притворяться со мной. — он сделал паузу, его глаза скользнули по напряженному лицу кая, по его сжатым на руле белым костяшкам пальцев и надрывному дыханию. — чувак.. я же вижу, что ты такой же, как я.. ээ... — енджун попытался найти подходящее слово, но не нашел. или не стал искать. — так почему ты один?       слова обожгли. — «"такой же, как и я"?.. пустой? разрушенный? бесцельный наркоман?..» — кай поежился, гнев понемногу начал закипать в жилах. — «нет. нет-нет-нет..» — каю его боль казалась единственной в мире.. уникальной.. а этот парень ставит ее в один ряд со своей апатией, вызванной долбанными наркотиками.. — «это унизительно..» — подумал хюнин.             — это не твое дело. — отрезал кай, голос сорвался на хрип. такая резкость была щитом, последним, что отделяет его от нервного срыва.       енджун замер на секунду, потом медленно кивнул. его взгляд снова стал стеклянным, устремленным в никуда. — ладно, чувак, ты прав. — произнес он тихо и абсолютно искренне – ему действительно было все равно. он отвернулся к своему окну, продолжая наблюдать за однотипным ландшафтом.       кай вцепился в руль, пытаясь загнать обратно нахлынувшие воспоминания, стыд, гнев и разъедающую изнутри униженность. пустота после слов енджуна казалась еще более бездонной.       они ехали дальше. кактусы, скалы, бесконечная лента асфальта – все сливалось в гипнотический, безразличный узор. низкий, монотонный гул двигателя – единственное, что заполняло пространство, ставшее теперь не просто неловким, а отчужденным до предела. кай чувствовал его физически – холодок по спине, тяжесть в воздухе, невозможность сделать глубокий вдох.       они словно два призрака, запертые в разваливающемся ржавом металлическом гробу на колесах – не связанные прошлым и не имеющие будущего. призраки, плывущие рядом в безмолвном, выжженном солнцем океане пустыни.

..

вечерело.       время давно уже потеряло смысл. кай не знал, сколько прошло: неделя? две? месяц? больше? календарь в его голове сгорел вместе с последним адекватным воспоминанием о субине, взамен остались только ритуалы: бензин, отвратительная на вкус вода, такая же дешевая еда из пластика, сон урывками в багажнике под успокаивающий прохладный ночной ветер и вечный гул шоссе – казалось, что он уже стал саундтреком их медленного, неизбежного распада.       знак заправки возник как никогда кстати, словно спасательный круг в штормовом океане апатии. "оазис: бензин & товары" – ирония названия резанула кая где-то на задворках сознания: полузаброшенное строение из выцветшего, растрескавшегося кирпича, облезшие щиты с рекламой давно умерших сигарет и газировок, отклеивались лоскутами, болтаясь на ветру.       но ирония была не в убогости, а в свете – пустыня тонула во тьме, но заправка светилась так ярко, словно вселенский пожар. ее неоновые вывески горели неровно, мигая и гудя на низкой частоте, флуоресцентные лампы над колоннами и входом в магазинчик заливали асфальт резким, безжизненно-белым светом, а через дорогу, в лужах машинного масла, отражалась кричащая, ядовито-красная вывеска мотеля "х".       глаза резало от этой агрессивно-дешевой красоты – яркий, почти гротескный антураж восьмидесятых, буйствовавший посреди выжженной пустыни, кая начало тошнить. место, которое, как ему казалось, должно было послужить мимолетным убежищем, оказалось неоновым, сводящим с ума, безумием.       машина, затяжно проскрипев тормозами, остановилась в стороне от света. тишина после выключения двигателя вновь стала оглушительной, кай стал уставать от одной только мысли об этом. — останемся тут до утра. — он тяжело вздохнул.       пассажирская дверь распахнулась, и енджун вывалился наружу. он потянулся, разминая затекшее тело, так, что все кости хрустнули.       кай вновь взглянул на своего спутника: его лицо, в свете неона, казалось еще более бледным, словно восковое. енджун не взглянул на него в ответ и ничего не сказал, просто молча зашагал в сторону магазина. его походка слегка покачивающаяся, плывущая.       кай никогда не видел, как енджун делал это: не видел смятой фольги, его дрожащих рук с иглой или закопченной ложкой, не слышал специфичного шипения или запаха гари, кроме сигаретной, но он знал.       просто знал, это висело в воздухе между ними, густым, липким туманом, таким же неотъемлемым, как запах пота и пыли в салоне. оно было в этих долгих, пустых взглядах енджуна, устремленных в никуда, в его внезапной, неестественной тишине, сменяющейся редкими, обрывистыми, бессвязными фразами, в той самой небрежной повязке на руке, с каждым днем становившейся все хуже, как немое свидетельство уколов в темных углах придорожных туалетов или где там он это делал.. но больше всего – в этой плывущей походке, показывающей потерю связи с землей и реальностью.       и это знание обжигало холодом – не осуждением, а леденящим осознанием той невидимой пропасти, что зияла между ними двумя даже в тесном салоне машины. и он понимал, что стоит на ее краю, глядя вслед этой бледной, качающейся тени, растворяющейся в неоновом свете магазина, и чувствовал, как его собственная пустота резонирует с этой чуждой, химической, усиливаясь до гула в висках. — «бежать.. я должен бежать..».       кай остался сидеть в машине какое-то время. он сидел неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, точнее, проверял, все еще ли он может чувствовать: липкость кожи под одеждой, дорожная пыль, въевшаяся в поры, горечь во рту от недавно выкуренной сигареты, усталость в руках, держащих руль, и затекшая спина – чувствует. он облегченно вздохнул.       с усилием, будто конечности были налиты свинцом, кай выдавливает себя из машины на улицу, где его сразу же с головой обволакивает теплый, уже не такой изнурительный, воздух пустыни.       он простоял так, опершись на еще горячий капот, пару секунд секунду, глядя на дверь магазина с нелепым колокольчиком. ему не хотелось туда идти.       туда, где пахнет жареной картошкой-фри и пластиком, туда где яркий свет выставит напоказ все его опустошение, но надо было купить воды. воды или еще чего-нибудь, просто, чтобы двигаться дальше, чтобы не думать, чтобы заполнить пустоту в желудке еще хоть на несколько часов.       он нехотя оттолкнулся от машины и медленно пошел к гудящему, мигающему "оазису", оставляя позади темный силуэт своего старого форда – единственного свидетеля его бесконечного бегства в никуда.

.

внутри пахло пылью, старым маслом, сгоревшим жиром из мини-кухни и ностальгией, дешевой, как сувениры на стойке: пластиковые кактусы и пистолеты, ковбойские шляпы и открытки с гранд-каньоном – все покрыто тонким слоем забвения.       внимание привлек старый пыльный автомат с газировкой, где рядами красовались яркие банки содовой, и среди них – она. кай застыл, словно статуя. — «"pork soda"» — прочитал он про себя, и эти буквы вновь резанули не успевшую затянуться рану. это была та самая, гадость с химическим послевкусием и дурацким названием, которую обожал субин.             — «"это как детство в банке! сладкое, шипучее и немножко ядовитое, как и положено!"» — его смех, звонкий и чуть хрипловатый, прозвучал в памяти так отчетливо, словно субин стоял здесь, плечом к плечу, тыча пальцем в залипшие кнопки автомата.       кай вставил монетку, механизм устало прожужжал, и ледяная банка хлопнулась в специальный лоток снизу. конденсат моментально выступил на алюминии, холод обжег ладонь, когда он щелкнул кольцо, открывая банку. запах сразу же ударил в нос – приторно-сладкая химия, ананасовая отдушка, смешанная с чем-то металлическим, дешевым.

«

— "да попробуй ты уже, трус!" — дразнил субин, протягивая мне открытую банку. — "тебе понравится!!" — он легонько толкнул меня бедром. солнце тогда стояло высоко, приятный прохладный ветер трепал его темные волосы, а на губах его играла та самая, сбивающая с толку улыбка.

— "фу, ну и отрава!" — я поморщился от первого же глотка. — "как ты это пьешь?..".

субин только громче рассмеялся, отхлебнул сам, и я, глядя на него, вдруг почувствовал, что вкус не так уж и плох.. потому что я понял, что это был вкус нашего лета, нашей любви и беспечности.. его вкус..

»

кай поднес банку к губам, сделал глоток, вкус обволок язык – слишком сладкий, как дешевые леденцы, с отчетливым металлическим привкусом, словно он только что облизал батарейку. и под этим всем – горечь, как от подгоревшего сиропа, и густая тоска. он пил, вместе с шипящей жидкостью глотая тугой ком в горле.       это было наказание, сознательное погружение в прошлое – он хотел, чтобы было больно, надеялся, что этот мерзкий, знакомый вкус вытравит ледяное оцепенение, заменив его хоть чем-то – да даже пускай этой жгучей, рвущей изнутри тоской.       но облегчение не пришло.. наоборот, еще более яркое, еще более мучительное воспоминание: не просто смех субина, а его теплое плечо, прижатое к его собственному в тесной машине; запах его кожи, солнца и пота, смешанный с этим самым химическим ананасом; его длинные худые пальцы, небрежно обхватившие банку, пока он рассказывал какую-то нелепую историю, от которой у кая сводило живот от смеха.       теперь же живот сводило от боли. каждый глоток – стал ядом, разъедающим изнутри. соль на губах смешалась с химическим вкусом – он плакал, тихо, почти беззвучно, сквозь слезы глядя на размытые неоновые огни за дверью.

.

в это время, енджун бесцельно бродил между стеллажами, набитыми всякой дребеденью. его пальцы скользили по обложкам пыльных, местами заляпанных чем-то непонятным, журналов с полуголыми девушками – дешевки, которые никто не покупал годами.       он хмыкнул и поднял с полки детский ковбойский пистолет из выцветшего пластика, затем прицелился в свое отражение в грязном, покрытом разводами зеркале над стойкой продавца: отражение было размытым и невнятным, будто его самого и вовсе не существовало по-настоящему. мужчина-консультант напрягся, но ничего не стал говорить.       все это – какое-то долбанное безумие.. эти вырвиглазные упаковки чипсов, слепящие неоновые вывески всюду и посреди этого всего – они, кай и енджун, совершенно блеклые и пустые: кай, застывший у автомата с банкой отравы в руке, его лицо искаженное гримасой боли и слезами, которые он даже не пытался скрыть, и енджун – жалкое подобие человека, играющий с игрушечным оружием в мире, который давно перестал для него что-либо значить. безумие – иначе и не скажешь.       енджун повернул пистолет, 'выстрелил' в свое отражение, издал беззвучный щелчок языком и бросил игрушку обратно на стойку, как ненужный хлам. он даже не взглянул в сторону кая, когда вышел из магазина.

..

они немного отъехали от заправки, оставив цивилизацию позади. кай повернул руль, они съехали с асфальта на ухабистую грунтовку, ведущую в никуда, и он заглушил мотор.       здесь, вдали от всего и всех, воцарилась иная тишина: не гудящая, как на заправке, а абсолютная. далекий гул шоссе сливается с тихим треском цикад в еле-слышный фон, заполняющий пространство. вокруг не было ни огней, ни признаков жизни – только плоская, темнеющая земля, редкие скелеты засохших растений да бескрайнее небесное полотно, где зажигались первые, холодные звезды. полная изоляция – идеальное место, чтобы исчезнуть.       они стоят у машины, прислонившись к ржавому капоту.       кай молчит, смотрит невидящим взглядом на дорожную ленту вдалеке, теряющуюся в сгущающихся сумерках. его лицо, в свете мигающих звезд, кажется небрежно выструганным из камня – угловатое, изможденное и потерянное. боль внутри была живой, пульсирующей раной под ребрами, которую он не мог ничем заткнуть.       дым его сигареты поднимался тонкой струйкой, растворяясь в червоточине наступающей ночи, он украдкой взглянул на енджуна: тот курил, уставившись куда-то в пустоту, как обычно.             — «ему все равно..» — подумал кай беззлобно. — «ему всегда все равно.. ехать, стоять, спать, есть, смотреть на чужую боль..» — енджун казался ему воплощением той бездонной пустоты, в которую кай с ужасом чувствовал, как медленно проваливается сам. разница лишь в том, что енджун, казалось, уже достиг дна и примирился с ним, а вот кай.. еще пока нет.       енджун повернул голову к нему. расфокусированный взгляд скользнул по лицу кая, по его напряженным плечам, по худым, мозолистым, сжатым на сигарете пальцам: это не сочувствие – просто холодная регистрация дискомфорта, как дорожный сканер фиксирует объекты нарушения.       потом он медленно, без суеты, полез в карман своих выцветших, мешковатых джинс и достал маленький, смятый кулек из фольги: в нем – немного желтоватого порошка. он тут же сжал пакетик в кулаке, пряча от случайных взглядов, хотя вокруг, кроме них, ни души.                   — будешь? — спросил он кая. его голос был таким же плоским, лишенным интонаций, как когда он комментировал форму облака или количество кактусов у дороги.       это не искушение, не предложение дружбы или веселья – это просто констатация факта, единственное известное ему, проверенное решение любого дискомфорта, своего или чужого, способ уйти от реальности.       кай посмотрел на чужой сжатый кулак, потом в пустые глаза енджуна, что-то внутри него – последний бастион сопротивления, усталый голос разума – треснул по швам и развалился в мгновение. он сдался. он был слаб и уже устал бороться с призраками в собственной голове, устал чувствовать эту рвущую на части пустоту. — «может, хоть это поможет..» — смутная, отчаянная надежда на спасательный круг мелькнула и погасла, оставив лишь апатичное 'уже все равно'. — «любой способ.. хоть на минуту перестать чувствовать.. перестать думать..» — он чувствовал себя выжженным дотла, и ему нужно было хоть что-то, чтобы заглушить этот душераздирающий внутренний вопль.             — давай. — кай ответил почти сразу, голос был хриплым от молчания и сдерживаемых эмоций. он бросил окурок в траву, тут же раздавив его ботинком. — только бы не думать.       согласие звучало не как начало чего-то, а как окончательная капитуляция, билет в один конец, в ту самую пропасть, на краю которой он стоял.       енджун кивнул, один раз, коротко, и начал неспешно, с привычной ловкостью готовить дозу на крышке от зажигалки или каком-то другом плоском предмете, вытащенном из кармана – кай почти не видел. он тупо смотрел на чужие руки – бледные, костлявые, с синяками и ссадинами, и осознавал, что путь к забвению выглядел так отвратительно-пошло и так неизбежно.. но ему было все равно. уже да.

.

эффект настиг кая стремительно и чуждо.       сначала металлический привкус на языке, резкий и холодный, как будто он лизнул ржавую консервную банку; потом странное онемение губ, и следом, как удар под дых, волна тепла, не приятная, а липкая и тревожная, она хлынула откуда-то из глубины живота, разливаясь по венам и поднимаясь к горлу, заливая мозг горячим сиропом; сердце забилось чаще, гулко, как барабан в пустой комнате из костей и пепла. кай ахнул, задыхаясь от неожиданности.       мир вокруг закружился, звезды над головой начали плавиться, стекаясь в мутные светящиеся пятна. края пикапа и силуэты кактусов на горизонте стали мягкими и нечеткими, как на старом размытом фото. он закрыл глаза, но картинка не исчезла – под веками плясали разноцветные пятна, пульсируя в такт его ускоренному сердцебиению. кай часто задышал.       звуки вокруг стали чудовищными: тихий, ровный треск цикад превратился в монотонный, навязчивый стук – будто кто-то бил молотком по наковальне где-то внутри его черепа; шепот сухих растений стал громким шипением, зловещим и многоголосым, словно вокруг них шептались невидимые твари; далекий гул шоссе, едва слышный до этого, нарастал, превращаясь в низкий, угрожающий рокот океанского прибоя, готового их поглотить. абсолютная тишина пустыни разорвалась на клочья галлюциногенным шумом, который теперь уже заполнял собой пространство и их сознание.       кай попробовал расслабиться хоть на секунду, но понял, что воспоминания о субине не исчезли. наоборот, они ворвались с новой силой, деформированные и гротескные:       он видел не их квартирку, а лишь мрачные тени, высокие, тонкие, вытянутые до нелепости. они танцевали не в памяти, а прямо здесь – на фоне мигающего месива звезд. тень субина и его собственная.. их движения были резкими, угловатыми, неестественными, под звуки несуществующей музыки, наверное когда-то – их любимой.       он слышал обрывки их разговоров, но голоса были чужими.. уродливыми. голос субина то пищал, как испорченная игрушка, то становился глубоким, гулкими и зловещими, словно доносился из глубокого колодца. — «"let's climb the cliff edge and jump again"» — пропело чьим-то насмешливым, визгливым голосом, и кай в ужасе встрепенулся. он не понимал – это были его собственные мысли о своей никчемности или просто хаос, рожденный действием порошка. — «"why can't we laugh now like we did then?"».       он видел, как тень субина подносит к лицу банку "pork soda", но из нее вытекает не жидкость, а что-то черное, что-то маслянистое, как нефть, оно заливало его лицо, разливаясь на открытую шею, оставляя на нем ожоги, заливало все вокруг. смех субина превратился в хриплый, надсадный кашель, а затем истошный вопль. кая затрясло. — «"how come i see you and ache instead?"». — но голоса в голове не прекращали петь.       енджун лежал рядом в кузове пикапа, раскинувшись на старом одеяле. он тихо посмеивался, но его смех был беззвучным, лишь вибрацией в груди, ну или, возможно, каю это только казалось. он просто смотрел в бескрайнее, плывущее небо, на звезды, которые множились и пульсировали. может он смеялся над тенями в небе?       каю вдруг показалось, что обычная апатия енджуна стала его невероятной мудростью – глубокой отрешенностью какого-то гребанного великого йога, достигшего нирваны посреди хаоса или что-то типа того.. эта спокойная отстраненность одновременно притягивала и пугала, кай не знал, что чувствовать.       внезапно физические ощущения обострились до мучительной болезненности: ветер стал царапать тело грубой наждачкой, сдирающей кожу; рельеф металлического дна багажника под спиной и бедрами превратился в сложный, агрессивный ландшафт, где каждый бугорок, каждый шов давил и впивался в конечности; жар собственного тела изнутри стал почти невыносимым, как лихорадка, смешанная со стыдом – каю казалось, что он вот-вот воспламенится. он чувствовал каждую нитку своей футболки, каждую песчинку на коже, пульсацию крови в сосудах на висках – все было слишком громко, слишком ярко, слишком чувствительно.       кай застонал, не в силах вынести ни внешние ощущения, ни внутренний гул своей вибрирующей пустоты.

..

именно здесь, в этом расплывающемся, искаженном пространстве, пропитанном пылью и химией, это произошло. кай и сам не понял как, но особо не сопротивлялся, когда енджун потянулся к нему с той же апатичной решимостью, с какой предлагал порошок.       он не заметил, как чужие пальцы стали расстегивать ширинку его потрепанных карго. енджун просто бесцеремонно пролез под белье, хватая его вялый член – кай не издал ни звука. в глазах все плыло, звезды растекались, как акварель по мокрой бумаге, под спиной дышал металл багажника, а в ушах гулким эхом грохотал стук собственного сердцебиения.       может, кай сам двинулся навстречу? отчаянно пытаясь вытеснить душевную боль мимолетным физическим удовольствием, заполнить эту вибрирующую пустоту хоть каким-то ощущением. любым.. пускай и ложным.       но по большей части инициатива была не его: енджун, с внезапной, пугающей ловкостью, сел сверху, седлая его бедра. его движения были точными и экономичными – будто он вставлял вилку в розетку или заваривал кофе с утра.       одной рукой он стащил свои джинсы вместе с боксерами до середины бедра, другой все еще сжимал основание члена кая, слабо стимулируя, придавая ему нужную твердость. он смазал слюной руку, в которой держал член, и без предупреждения, без подготовки, приподнялся на коленях и опустился на него сверху с глухим хриплым выдохом, резко и глубоко, приняв в себя всю длину.       это не было влечением, не было страстью, да даже на минимальную симпатию это не было похоже, это не было началом. это, скорее, побег от мыслей, действия на автомате, подстегиваемые химическим вихрем в крови и леденящим отчаянием.       кай лежал плашмя, как доска, его руки беспомощно болтались вдоль тела, кисти были расслаблены. енджун использовал его, как инструмент, как долбанный фаллоимитатор. он не смотрел на кая, его взгляд был устремлен куда-то вверх, в плывущие звезды над головой или, может, в свою внутреннюю пустоту.       касания были грубыми, поспешными, лишенными всякой нежности. для енджуна это был просто следующий логичный шаг в 'расслаблении', еще один способ скоротать время, получив физическое удовлетворение. никакой эмоциональной вовлеченности, только механика тел.       енджун двигался на кае, как на насадке, ритмично поднимая и опуская бедра, его руки упирались в грудь кая, чтобы сохранять равновесие. его дыхание было ровным, почти беззвучным, лишь слегка участившимся. свитер сполз, обнажив выступающее ребра и впалый живот, на котором красовались характерные шрамы – отголоски дерьмового прошлого. енджун спешно гнался за собственным удовольствием, совершенно игнорируя человека под собой.       кай ощущал себя наблюдателем, заточенным в чужой плоти. да, его тело было здесь: он чувствовал жар и влагу чужого тела и своего собственного, чувствовал, как тесно енджун сжимает его член внутри себя, чувствовал грубую шерсть его долбанного свитера на своей голой коже, липкий холод металла под спиной и тупую боль от его резких движений.       но сознание.. он улетело куда-то за пределы этого проклятого места. он видел не угловатое лицо енджуна над собой, а искаженные проекции – их с субином старую квартиру, покрытую трещинами в стенах и паутиной; слышал не хриплые выдохи удовольствия, а голос субина – он был искаженным, словно замедленная пластинка: "лю.. люб.. люблю..". кай почувствовал, как желудок сжался и будто перевернулся внутри. его затошнило.       прикосновения чужих рук на его груди смешались с призрачным воспоминанием о прикосновениях субина. но воспоминание это тут же обратилось во что-то ядовитое – ладони субина вдруг покрылись синяками, как руки енджуна, а его прикосновения стали колющими, словно иглы. кая затрясло.       очередное затуманенное воспоминание пронеслось перед глазами – субин, смеющийся, склонился над ним для поцелуя.. кай широко раскрыл глаза, с наивной готовностью, но реальность тут же сильно ударила его по лицу: резкий толчок бедер енджуна, его вес, давящий на живот, его резкий запах – все это приковало кая к месту.       он понял, что видит перед собой не субина, а незнакомца: его полуоткрытый рот, подбородок, запрокинутый к небу, глаза, закрытые или просто отсутствующие, кай так и не понял.. абсолютно чужая, чуждая маска удовольствия, натянутая на пустоту. субина не было.       все это не соединение – взаимное использование, попытка двух потерянных душ заглушить свою пустоту физической близостью, которая лишь еще больше осветила их одиночество, словно маяк в кромешной тьме океана.       движения енджуна стали резче, хаотичнее, его ногти больно впились в грудь кая, оставляя следы-полумесяцы. он замер на секунду, выгнувшись дугой, с коротким, сдавленный звуком на губах – больше похожим на стон усталости, чем на крик наслаждения. он кончил в свою руку, его тело обмякло, он тяжело дышал, все еще сидя на кае, с его членом внутри.       через мгновение енджун безразлично приподнялся, член выскользнул с неприличным чмокающим звуком. он сполз с кая куда-то в сторону, вытер сперму о что-то, что попалось под руку, и подтянул одежду на место. затем он свернулся калачиком, вовсе отвернувшись от кая, как будто просто решил вздремнуть.. как будто только что ничего не произошло..       все кончилось. кай все так же лежал, глядя в плывущее небо, чувствуя, как его собственная несостоявшаяся разрядка оседает внутри тяжким, липким комом стыда.       пустота вернулась (или она никуда и не уходила?), только теперь она была заполнена отвращением и грохотом собственного сердца.

.

кай заснули не сразу. химия еще долго бушевала в крови, продолжая искажать звезды и мир вокруг. но вот ее острый, режущий пик прошел, оставив после себя тяжелую, свинцовую усталость и, как бы нелепо это не звучало, неловкость, глухую и давящую, густую как смог.       они все еще лежали в кузове пикапа, под холодными звездами. звуки пустыни вернулись к норме: треск цикад стал просто треском цикад, далекий гул шоссе – просто гулом. но, честно говоря, эта нормальность была невыносима.       кай с новой силой ощутил липкость кожи: пот, смешанный с пылью багажника и чужими выделениями на спине, между ног и пальцев, склеивал кожу под одеждой. ощущение грязи, въевшейся в поры, вызывало отвращение. неприятный, терпкий запах, физическая опустошенность: тело ощущалось ватным, разбитым, одновременно тяжелым, неприятное онемение, липкость – ощущение, будто его вывернули наизнанку и бросили лежать тут и разлагаться.       было стыдно. стыдно за то, что сломался, за то, что поверил, что это может хоть что-то изменить. стыдно за отчаянную попытку заполнить пустоту чужим безразличием.       это не помогло. очевидно.. ни на секунду. это просто не могло помочь, с самого начала.. субин был все так же жив в его памяти – такой же яркий и болезненный. только его призрак теперь усмехался над этой жалкой, пошлой пародией на близость; над тем, как низко кай пал в попытке убежать от его тени.       кай украдкой, через щель полуприкрытых век, взглянул на енджуна – он сидел на краю багажника, в его руке мелькнула зажигалка. характерный щелчок и вспышка пламени на миг осветила его профиль – спокойный, пустой, отрешенный; ни тени смущения или раскаяния, ни усталости от пережитого.       он просто сидел там и курил, как он делал это всегда. затягивался глубоко, с наслаждением, выпуская дым в темноту, которая тут же его поглощала. его ничего не волновало, ни стыд, витавший в воздухе, ни неловкость, ни кай, лежащий в нескольких сантиметрах возле. он просто снова был в своей апатичной нирване, куда не проникали ни чужие страдания, ни последствия минутной слабости.       наконец, эта самая отрешенность енджуна, которая под кайфом казалась каю великой мудростью, теперь ощущалась иначе – не просветлением, а пропастью, бездонной и холодной, чем и была с самого начала. вновь глядя в нее, кай с ужасом понял, что нужно что-то делать.. так просто не могло продолжаться, но и сопротивляться уже почти не осталось сил.. кай не знал что делать.       пока он просто закрыл глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на ресницах. звезды медленно плыли под веками, смешиваясь с призраком родной улыбки субина и пустым, холодным взглядом енджуна.

..

в пустыне рассвет наступает довольно быстро. солнце стремительно окрашивало небосвод на востоке в ядерные оттенки, жара медленно возвращалась.       кай не спал, просто сидел за рулем, руки привычно сжимали липкий винил. он смотрел на енджуна, тот безмятежно курил на улице, на фоне вырвиглазного рассвета, его серое лицо казалось пепельным, безжизненным. рядом валялись пустые банки от газировки, смятая пачка сигарет и одноразовые пластиковые контейнеры.       кай понимал, что человек рядом с ним – живое воплощением того, во что он мог превратиться сам: опустошенный, потерянный, плывущий по течению без цели и боли. единственное, что пока их отделяет – это то, что енджун смирился, а кай – нет. в его пустоте все еще жила острая, режущая боль потери, и вид енджуна, этого призрака-скитальца, его возможного будущего, был невыносим. — «бежать.. я должен..».       паника, холодная и резкая, сжала его горло. он не мог больше здесь находиться, не мог дышать этим воздухом, пропитанным стыдом и отчаянием, не мог видеть это живое напоминание о его падении.. ему нужно было бежать..       бежать от енджуна.. от этой заправки.. от этой ночи.. от самого себя. от воспоминаний, которые оказались сильнее любой химии.. снова бежать. куда-нибудь.. это не имело значения, только бы не здесь.       без слов. резко, почти панически, кай повернул ключ зажигания. двигатель рыкнул, нарушая утреннюю тишину. енджун вздрогнул, повернулся, но остался стоять на месте. его взгляд скользнул по удаляющемуся силуэту пикапа без интереса, казалось, он не был удивлен.       кай не оставил ему денег, не оставил еды, он даже не сказал ни слова. он просто резко вывернул руль, выехал на шоссе и нажал на газ. его форд рванул вперед с бешенной скоростью, оставляя за собой клубы пыли и полузаброшенную заправку с мигающим неоном, оставляя за собой енджуна и, как ему казалось, свое новое прошлое.

..

форд катился по асфальту, подпрыгивая на ухабах, ветер свистел в приоткрытое окно, вырывая из салона остатки вчерашнего дыма, пота и чего-то еще, чего-то стыдного, химически-чуждого.       глупый, приторный привкус содовой снова всплыл на языке, кай резко сглотнул, пытаясь прогнать его, но это не помогало. ничто не помогало.. он крепче сжал руль, костяшки побелели.       да, за спиной остались этот клятый «оазис», отвратительная на вкус газировкой, енджун с его пустыми, холодными глазами и та ночь – грязная, липкая, бессмысленная. но боль, как попутчик, все так же сидела рядом, положив худую руку ему на плечо.       дорога вела его на юг. наверное.. может, в никуда?.. в бесконечность – точно. в зеркале заднего вида быстро мелькали тени: то ли силуэты кактусов, то ли призраки.. то ли это был субин, то ли он сам.. кай уже не разбирал. ему вдруг стало смешно. горько, истерично смешно.       он пытался убежать от воспоминаний, от себя, от этой выжженной пустыни внутри, а в итоге лишь тащил их за собой, тяжелым, мертвым грузом.

.

      жара. она не просто висела в воздухе – она въелась в кожу, в лобовое стекло старого форда, в липкий винил руля под ладонями, кажется она въелась даже в фантомные остатки самого существа кая.       воздух был спертым, пахнущим старым дешевым бензином и пластиком приборной панели, густым, смешанным с потом и осевшей пылью. он чувствовал, как капли пота собираются и медленно сползают по его затекшей шее. рубашка прилипла к спине. он сглотнул: во рту пересохло, остался лишь горьковатый привкус смеси дорожной пыли и вчерашней дешевой газировки.       безлюдное шоссе плыло перед глазами, извиваясь, словно брошенный на горячую сковороду уж. жара была настолько невыносима, что казалось раскаленный асфальт начал плавить резину уставших колес. изношенный мотор гудел низко и монотонно, словно из последних сил.

..

somebody said i'm a fuckin' slum

now i don’t know where i belong