Последний сеанс

      Тэхён вдыхает воздух аппаратной. Он, как всегда, густой, пыльный и в то же время кислый, въедливый, старый — запах киноплёнок. Здесь нет окон, только старый люк в потолке, который Тэхён не может открыть, сколько бы ни пытался. Всё в этой небольшой комнатушке пропитано сотнями чужих фантазий, годами историй.       В первую очередь Тэхён надевает тонкие, почти хирургические перчатки. Это необязательно, но ему просто так больше нравится. Бобина тяжёлая, старая. Металл скрипит, Тэхён осторожно прокручивает плёнку. На ней «Ночь на земле» Джармуша.       Тихий щелчок, звук мотора, глухой, ровный. Он продевает ленту через направляющие, замедляется на резиновом ролике. Прижимает. Крепит конец.       Вся работа — тактильная. Плёнка не прощает грубости. Пальцы знают маршрут вслепую: туда, обратно, от шпули до объектива, вокруг узла, через рамку.       Свет пока включён, время — десять минут до начала. Он слышит, как дверь в зал открывается, скрипит и с глухим стуком закрывается. И, прежде чем посмотреть в зал, он уже знает, кого увидит.       Он приходит раза три-четыре в неделю. Всегда заходит за семь-десять минут до начала, выбирает пятый ряд, пятое место. Тэхён заприметил его примерно полгода назад.       Удивительная постоянность. А ещё, что странно для нынешнего времени, никаких наушников, смартфона. Ничего такого. Обычно люди в ожидании фильма скроллят ленты, может, говорят по телефону или уже начинают есть попкорн. Но он так не делает.       Чонгук. Он теперь знает имя этого посетителя. Это знание кажется ворованным. Будто присвоил его без разрешения.       Тэхён вспоминает, тут же проваливаясь в запахи и образы. В тот день он подменял бариста всего на десять минут, и было очень дождливо. В носу стоит аромат кофейных зёрен и горячего попкорна. Он впервые увидел своего постоянного зрителя вот так, в хорошем дневном свете. Чёрные, отросшие ниже ушей волосы, влажные, липли к бледной коже щёк. Пирсинг в губе и в брови. Большие чёрные глаза. Розовые губы. Миловидная внешность. Тот явно замёрз и заказал латте погорячее.       — Ваше имя, — как можно более дежурно спросил Тэхён.       — Для чего? — кажется, глаза у посетителя стали ещё больше, тот смотрел прямо ему в глаза, и это казалось странным.       Он привык видеть этого гостя в профиль, привык видеть затылок, силуэт в кресле.       — Для стакана, — пожал плечами он.       — А… Чонгук, — тот вмиг переменился, растерянно улыбнулся.       Тэхён тогда просто кивнул, сделал кофе и вывел на стакане имя. На самом деле они так никогда не делали и не делают. Идея пришла ему в голову спонтанно. Тогда у постоянного гостя появилось имя. Не просто «пятый ряд, пятое место». Когда отдавал стакан, мазнул по Чонгуку взглядом ещё раз. Заметил тату на руке, обилие браслетов. Вряд ли тот офисный работник. Молод. Может, студент.       Сегодня Чонгук в джинсовке, кажется, слишком легко одет для внезапного похолодания. Даже попкорн взял. Тэхён прокручивает в голове мысли: может, тот просто так делает, когда не успевает поесть?       Тэхён уже выучил: джинсовка на более тёплую погоду, в холод — коричневое пальто, в дождь — косуха. В какие-то дни приходит будто заряженный. Будто светится. На той неделе же пришёл настолько бледный, что даже в полумраке это было заметно. Губы сжатые в полоску. Усталость под глазами, словно не спал пару дней. Но пришёл всё равно ведь.       Тогда Тэхён ставил «Прощай, моя наложница» просто потому, что красиво.       Обычно по Чонгуку можно сверять часы. Но пару раз тот приходил за три минуты до начала, почти вбегал. Так или иначе, Тэхён уже привык к нему. И ждёт. Если Чонгук не появится в один день, то появится в другой.       Когда того нет, пятое место, пятый ряд выглядит неправильно пустым. Или неправильно занятым другими людьми.       Сегодня он крутит «Любовное настроение». Кроме Чонгука в зале ещё человек восемь. Зал погружается в темноту. Фильм начинается.       Они не крутят никаких рекламных роликов в начале, ничего такого. В этом кинотеатре мало современного. Вся современность стоит за стойкой бариста — необходимость. С этого своего бизнеса, если так можно выразиться, Тэхён практически ничего не зарабатывает по меркам его прошлого. Сейчас он больше получает от пассивного дохода в виде акций, чем от этого кинотеатра.       Тэхён хочет сосредоточиться на кино, но по привычке то и дело бросает взгляд на Чонгука. Интересно, чем всё же тот занимается? Почему ходит с такой регулярностью?       За все полгода он решился только на то, чтобы спросить имя, хотя жизнь научила Тэхёна ценить моменты.       В тридцать три у него случился инфаркт. Казалось бы, как это возможно в таком молодом возрасте? Ведь это удел стариков — жаловаться на сердце. Оказалось, бывает. Это стало последней каплей. Десять лет он жил между кофе, переговорами и самолётами. Пока однажды не упал прямо на презентации. Очнулся — и вдруг всё стало неважно. Клиенты, бюджеты, KPI. Он продал свою долю в бизнесе, забрался в эту глушь, и теперь он сам себе хозяин и живёт между сеансами, кадрами, сменами плёнки. Сам решает, какие фильмы крутить и в какое время.       Он отдал так много сил и времени тому, что ненавидел, ради денег, и в итоге его это чуть не прикончило.       Тэхён вновь смотрит на Чонгука и гадает. Неужели тому настолько интересно всё, что он ставит в этом кинотеатре? Его маленькое нуарное место только для ценителей, тут не бывает новинок кино, только то, что ему самому нравится. Именно поэтому по наполненности залов он не может соревноваться с кинотеатрами, которые крутят новые блокбастеры, хотя многих привлекает сама эстетика этого места. Тэхён изначально хотел оставить всё максимально аутентичным. Более того, старый хозяин согласился продать кинотеатр только при условии, что Тэхён сохранит его таким, как прежде. С минимальными изменениями. Тэхёна тогда мало интересовала рентабельность, и он согласился, а потом и сам как-то неожиданно нашёл здесь покой. Впервые после долгого времени в его голове наступила тишина. Он смог спрятаться в десятках и сотнях фильмов и больше не беспокоиться. Тэхён будто встроился в вереницу фильмов и сам стал их частью — незримым наблюдателем.       Фильм идёт, а Тэхён смотрит на Чонгука дальше. У него расслабленные плечи, прямая спина и всегда одинаковые движения. Перед сеансом тот сначала снимает куртку, кладёт рядом, на свободное место. Потом садится, сжимая в руках стакан с кофе, и, пока ждёт, не глядя отхлёбывает.       Сегодня он замечает что-то новое. Затылок — идеально выбритый снизу, на макушке волосы волнистые. Тэхён видит профиль, когда Чонгук поворачивает голову в сторону. В такие моменты Тэхён смотрит почти не дыша. У Чонгука красивая линия скул, крепкая челюсть, мягкий изгиб губ — в темноте кажется, что они двигаются чуть-чуть, как будто тот шепчет себе что-то под нос. Но, скорее всего, это просто игра теней.       Тэхёну интересно, как Чонгук выглядит, когда смеётся. Или когда расстраивается из-за сцены. Или когда вот так, как сегодня, сидит, не шелохнувшись, глядя в экран, — и, быть может, чувствует что-то, о чём не скажет никому.       Но Тэхён никогда не видит его глаза.       Он видит только движения — как тот сжимает кофейный стаканчик, как вцепляется в подлокотник, как чуть дёргается, когда раздаётся резкий звук. И всё это — как будто для него одного, если бы не абсурдность мысли. Потому что Чонгук не знает о его взгляде. Не знает, что у того самого есть свой персональный зритель.       Иногда он воображает, как это было бы — сесть рядом. Случайно — или намеренно. Услышать чужое дыхание. Увидеть, как на лице сменяются эмоции. Но этого всего ему не дано. Только затылок. Иногда профиль. Рука, обнимающая стакан.       Полгода. Полгода он смотрит, но не подходит, предпочитая смотреть издалека. Он думал над этим и месяц назад едва не решился подойти, но остановился, оставил эту идею. Что, если Чонгук при личном общении окажется совсем не таким, как он себе вообразил? Вариантов множество. Тот может быть недалёким, может быть просто незаинтересованным в знакомствах, или же окажется, что Чонгук банально состоит в отношениях. В любом случае, Чонгук и не обязан соответствовать его ожиданиям. А реальность редко совпадает с фантазией. Можно сказать, никогда не совпадает, поэтому Тэхён предпочитает смотреть издалека.       Хорошо, что в этом есть постоянство. Безмолвное, не обременительное ни для кого. Ему не нужно беспокоить человека, да и не нужно бередить себе самому душу.       Хорошо уже то, что есть кто-то, кто ему интересен. Кого он всегда ждёт, и кто всегда приходит.

***

      Тэхён ненавидит супермаркеты и беспроводные наушники. Ненавидит новомодную музыку и не ведёт соцсети. Всё это осталось в прошлой жизни. Но сегодня ему приходится выйти и поехать в ближайший магазин. В доме закончилось молоко, последнюю сигарету он скурил ещё два часа назад, и, кажется, у него не осталось ни грамма сахара.       Он идёт между стеллажами быстро, чтобы не ловить чужие взгляды, он не хочет никого видеть и не хочет сам ни на кого смотреть. Тэхён открывает дверцу холодильника с молочным, когда до него доносится смех.       Он никогда до этого его не слышал, но будто уже понимает, кому он принадлежит. Тэхён медленно поворачивает голову направо.       Чонгук.       Живой, не привычный вид с затылка или в профиль. А обыкновенный. Почти обыденный. Тот стоит в компании двух парней и девушки, держит в руках корзину, набитую разноцветными упаковками и коробками, до ушей доносится голос.       Бодрый, весёлый, Чонгук перескакивает с фразы на фразу, его друзья смеются и что-то говорят в ответ.       Это слишком. Как Тэхён и предполагал, Чонгук очень милый, когда смеётся и улыбается. И всё это совсем не вяжется с тем, что он постоянно видит в зале. Будто там Чонгук может ему принадлежать. Хотя бы на время фильма. А тут, в этом настоящем мире, у него нет прав.       Ему кажется, что он слишком долго смотрит, поэтому Тэхён спешит отвести взгляд, быстро найти на полке нужное молоко и пойти за всем остальным. Он уходит в другой ряд. Ни к чему, чтобы Чонгук тут видел Тэхёна и заметил его пристальное внимание.       Он выходит на улицу, глотает холод, как спасение. Садится в машину. Закрывает дверь. Зажмуривается и сидит так, пока бешеное сердцебиение не проходит.

***

      Дома пахнет плёнкой, пылью и чем-то терпким. Он не включает свет в коридоре — всё наощупь. Снимает куртку, бросает ключи. Включает проигрыватель. Пластинка старая, местами потрескавшаяся. Щелчки, голос певицы, глухой гул комнаты.       Он садится на пол, вытягивает ноги, достаёт сигарету. Закуривает. Смотрит на потолок. Дым тянется вверх лениво, точно зная дорогу.       — Что бы ты у него спросил? — произносит он вслух.       Вообще, до того как бросить бизнес, Тэхён мечтал меньше говорить. Мечтал о тишине. Но спустя время её стало очень много. Иногда он может сказать за неделю предложений пять кому-то по работе. Появилась привычка озвучивать мысли для себя самого.       — Может, я бы спросил: «Почему ты всегда приходишь один?». Или: «Ты знаешь, что я всегда смотрю на тебя, когда ты приходишь?». Да, и напугай его, Ким Тэхён… Пусть он решит, что ты псих, — Тэхён затягивается снова.       Конечно же, он бы ничего не спросил. Тэхён усмехается сам себе чуть горько. Но, сидя в полумраке, под треск пластинки, он всё равно представляет: Чонгук снова в зале. Пятый ряд, то самое кресло. Затылок, иногда — профиль. Линия челюсти, движение плеч. Свет экрана ложится на кожу. И Тэхёну почему-то кажется, что там тот всё равно ближе, чем был в магазине.

***

      Тэхён запускает проектор, привычно пропуская ленту сквозь щели механизма, ловко закрепляя её на катушках. Воздух в аппаратной чуть суше обычного, пахнет маслом и сталью, старой плёнкой — с её едва заметным уксусным душком, с оттенком чего-то почти забытого, как музейное прошлое, которое он продолжает крутить для случайных зрителей. В зале темнеет. На экране медленно вспыхивает первая сцена. Он откидывается на стул, делает глоток кофе — слишком крепкий, без сахара, и не потому что он гурман, просто так привычнее.       Он замечает, что Чонгука сегодня нет. В этом ничего странного нет. Не каждый же вечер. Чонгук и так финансово вкладывается в этот кинотеатр больше любого другого зрителя. Мало ли, дела, встреча, простуда, задержался. Чонгук не обязан быть. Это не расписание.       На следующий вечер снова идёт сеанс. Плёнка чуть барахлит, приходится прокручивать обратно и поправлять движение, ладонью придерживая шестерёнку, пока та снова не встанет ровно. Потом — привычная тишина, ровный шум вентиляции, тёмный зал и рассеянный свет, и кресла — всё те же, пустые. Тэхён проводит взглядом по пятому ряду машинально, не надеясь, не гадая. Просто фиксирует: нет.       Он возится с бумагами дольше обычного, получает накладную, сверяется с поставками. Нужно заменить фильтры в кофемашине, составить список для мелкого ремонта — кто-то снова пожаловался на трубу в туалете, которая даёт слабый напор. Один из новых работников просит больше смен. Тэхён кивает. Разбирается. Уточняет по телефону, когда приедет электрик. Всё обыденно. Он почти не думает о том, что вот уже второй вечер — и Чонгука не видно.       Но на третий день, уже ближе к вечеру, когда в городе начинается слякоть, а под окнами кинотеатра снуют запоздалые прохожие, в голову всё же закрадывается лёгкая тень. Он гасит её — мало ли, может, уехал, может, просто решил не приходить. Это нормально. Он включает «Ночь охотника» — странный, тревожный фильм с контрастными тенями, с проповедником и рекой. Смотрит на экран, но всё равно ловит себя на том, что снова ждёт. Слушает шаги в фойе. Ожидает знакомый силуэт. И не находит.       На четвёртый день он ловит себя на том, что смотрит на часы чаще, чем обычно. Подходит к бару за кофе — его делает совсем молодой мальчишка, стажёр, слишком разговорчивый, всё норовит пошутить. Тэхён вежливо поддерживает разговор, толком не слушая, и возвращается обратно в аппаратную. Его раздражает собственная сосредоточенность на пустоте. Его раздражает, что он ждёт. Но остановить себя он не в силах.       Пятый день — он приходит раньше обычного. Разбирает ящики, раскладывает документы, следит, чтобы новая партия лимонада была уложена аккуратно. Потом сидит на корточках у запасного выхода, курит, глядя, как капли медленно сползают по стеклу. Мысль о Чонгуке сначала не приходит, но потом накрывает. Тонкой, липкой тоской. Внутри всё сжимается. Странно, они ведь и не знакомы, можно сказать. Отчего такая тоска? Как будто кто-то близкий пропал.       На шестой день он уже не притворяется. Он выходит в зал до начала сеанса, оглядывает ряды — мимоходом, машинально, но с напряжением. Знает, что не увидит. Не увидит привычного затылка с волнами волос, вытянутой шеи, плеча, силуэта. Ничего. Пусто. На экране идёт фильм, он не помнит какой. Проигрывает автоматом. Вечером он задерживается — как будто бы по делам, но правда в том, что ему некуда идти. Он включает старую пластинку в аппаратной — хриплый вокал, ритм, что успокаивает. Курит. Смотрит в стену. Думает, как бы он заговорил, если бы всё-таки подошёл.       На седьмой день в городе выпадает снег. Первый. Идёт тяжело, густо, укладывается хлопьями на перила. Тэхён открывает двери кинотеатра сам, хотя обычно это делает администратор. В зале всё чуть тише, как будто звук приглушён ватой. Он ставит фильм — медленно, сосредоточенно, пытаясь отвлечь свою тоску. Привычные движения — как ритуал. Металл холодный, катушки чуть туже, чем должны быть. Он сидит и думает, что его одиночество — не принцип, не стиль жизни, не философия. Это просто способ не разочаровываться. Способ избежать отказа. Он думает, что если бы всё же решился — быть может, ничего бы не вышло.       А может, получилось бы всё.

***

      Фильм уже идёт. На экране — сцена в кафетерии, кто-то роняет поднос, кто-то смеётся, кто-то молчит.       Тэхён в аппаратной. Руки всё ещё лежат на пульте, но взгляд пустой — Чонгука снова не было целых семь дней. И сегодня — тоже нет.       Он будто застывает внутри. Это ожидание не как в прошлые разы, когда ещё жила надежда. Это чувство, будто титры уже пошли, но ты всё ещё сидишь, не в силах встать. Всё ждёшь, может, режиссёр оставил что-то ещё. Какую-нибудь сцену после титров.       Он поворачивается, чтобы выключить свет в аппаратной, — и тогда видит. Видит, как кто-то входит. Движение. Фигура. Он присаживается не на своё обычное место. Неуверенно. Медленно. Как будто ноги чужие, как будто трудно дышать.       Чонгук.       Тот садится ближе к выходу, поворачивает голову. Смотрит прямо в аппаратную. Не на стекло — вглубь. На Тэхёна. И хотя разделяют их этаж и стекло, Тэхёну кажется, что Чонгук ловит его взгляд.       Он небрежно бросает сигарету в чашку с кофе, срывается, бежит. Не обдумывает, не взвешивает. Пусть фильм уже начался, пусть кто-то услышит шум — всё равно.       Он входит в зал через боковую дверь, с непривычки запыхавшись. И тут Чонгук снова поворачивает голову. Смотрит. Долго. Спокойно. Словно ждал его.       Тэхён судорожно выдыхает, понимая, что воздуха катастрофически мало. Он подходит ближе. Смотрит.       — Меня не было, — говорит Чонгук негромко, но уверенно. — По ощущениям — вечность. Я заболел… Дурацкие дожди.       Тэхён замирает в проходе, будто сейчас он — герой сцены. Весь свет с экрана падает на него. Он не знает, что сказать. Не может дышать.       Чонгук чуть улыбается.       — Это «Ночи Кабирии», да? — кивает на экран. — Мне очень нравится этот фильм.       Чонгук чуть сдвигается в кресле, поворачивая голову вполоборота, почти шепчет:       — Садись.       И Тэхён садится. Рядом. Слишком близко и слишком поздно, чтобы отступить.       — Меня зовут…       — Тэхён, я знаю, — Чонгук улыбается и смотрит прямо на него.       — Откуда?       — Помнишь, ты делал кофе, на тебе был бейдж, он вверх ногами висел, но я смог прочитать… Помню, подумал, что тебе идёт это имя. Если честно, я знал, что ты смотришь. И я боялся…       Тэхён слушает чужой мягкий голос, будто откровение, будто тайну, которую ему никогда не было положено знать.       — Я боялся, так глупо, — Чонгук усмехается и хватается за переносицу.       — Боялся меня?       — Боялся, что как только заговорю с тобой, магия нашей связи пропадёт. Ты узнаешь, что я обыкновенный студент, который учится на режиссуре, и я перестану быть для тебя загадкой, очарование исчезнет. Ты не знаешь, но я видел тебя просто занятого в коридорах этого кинотеатра. В супермаркете, в который обычно хожу. На заправке. Много где. Неизменно натыкаюсь на тебя, не решаясь заговорить.       — Я тоже боялся, — кивает Тэхён. — Но после того, как ты пропал на неделю, я решил, что молчать нельзя, нужно попытаться.       Чонгук усмехается и качает головой.       — Что? — спрашивает Тэхён, не в силах оторвать от Чонгука взгляд.       — Впервые вижу тебя так близко. Так красиво, — Чонгук скользит взглядом по его лицу, будто пытается запомнить расположение каждой родинки. — Если честно, я много раз представлял, как сниму про тебя фильм. Ты как будто из другой эпохи. Из эпохи этих старых фильмов. И твой выбор репертуара… Мне всегда было интересно, каким должен быть человек, чтобы выбирать все эти фильмы. И я спросил администратора… Она показала на тебя, ты говорил тогда по телефону в коридоре, сказала, что ты выбираешь всё. Что ты хозяин. Я так зацепился за твой образ. Эти джинсы клеш, яркая футболка. Проводные наушники. И твоё лицо…       Тэхён застывает, не находясь, что ответить.       — Мне правда нравится этот фильм, — Чонгук переводит взгляд на экран. — В нём так много одиночества, но оно такое… Знаешь…       — Мягкое, — он понимает.       — Именно, — Чонгук вновь поворачивается к нему и улыбается. — Останешься смотреть со мной? — тот вдруг протягивает руку.       Тэхён пару секунд смотрит на раскрытую ладонь, а затем берет Чонгука за руку, переплетая пальцы.       — Лучше, ты иди смотреть со мной, — Тэхён кивает на окошко аппаратной комнаты.

***

      Они остаются наедине, и в полумраке комнаты мерцают огоньки аппаратуры, нежно играющие на коже Чонгука. Тэхён чувствует, как сердце начинает биться чаще, будто слишком громко в этом звуке пустоты вокруг. Его взгляд цепляется за профиль Чонгука — чуть осунувшийся, бледный, с тонкой линией губ, которых он так давно хочет коснуться.       Воздух между ними становится плотнее, тяжелеет от молчания и нерешительности, от желания, которое уже нельзя скрыть. Чонгук чуть наклоняет голову, как будто приглашая, и Тэхён медленно поднимает руку, не отводя глаз. Его пальцы нежно касаются щёки, и холодок пробегает по спине.       В этот момент всё вокруг словно замирает. Тэхён наклоняется ближе, и их губы встречаются — сначала робко, осторожно, но в этом касании — вся глубина сдерживаемого чувства. Губы Чонгука мягкие и податливые, ровно такие, какими Тэхён их представлял. Поцелуй становится теплее, увереннее. Тэхён ясно чувствует: они оба давно этого хотели, но боялись сделать первый шаг. Не поцелуя. Нет. Избавления от одиночества.       Они останавливаются, замирают, но Чонгук прижимает его к себе, будто боится отпускать, Тэхён тихо шепчет:       — Сеанс был последним, но если хочешь, можешь остаться. Посмотрим «Дорогу» Феллини. Вместе.       Чонгук смотрит на него с мягкой улыбкой и кивает. Тэхён проводит рукой по его волосам и впервые за долгое время искренне улыбается.