Перерыв

Лунный свет тускло проливался на мокрый асфальт. Дорога блестела после дождя, затаив дыхание. По ней беспокойно текли машины, выныривая из темноты и исчезая в ней же. Все спешили домой, будто от кого-то убегали. Фаенон смотрел вперёд, почти не моргая. — Я уехал. Проблемы — завтра. Мы уже говорили об этом. Я устал, — сухо бросил он в трубку и отключил связь. Не ждал ответа. За весь день не было ни минуты покоя, и этот вечер не собирался делать исключений. Впрочем, он и не надеялся. Руки сжимали руль крепко. Пальцы будто приросли к коже обода. Движения — отточенные, нервные. Город жил своей ночной жизнью: сигналы, мокрые фасады, обрывки голосов. Пешеходы метались на переходах — чужие, чуждые. Их касалось движение, но не он. Центральная улица тянулась, глотая фары и не возвращая свет. Здесь всегда шумно, всегда кто-то бродит, празднует, орёт, смеётся. Фаенон видел их — группы выпускников, навеселе, с растекшимися тенями под глазами. Кто-то шёл в клуб, кто-то — туда, где дешевле и темнее. Всё это он уже знал. Видел не раз. И всё же остановиться не мог. Дом звал привычкой. Чистые простыни, затхлый покой, отчёты. Был бы правильным выбор — свернуть налево, отключиться от мира, уснуть без снов. Но в голове было пусто. Пусто настолько, что захотелось шума. Не радости — просто гул, чужие лица, стены, на которые не нужно смотреть. Машина свернула. Неон вспыхнул впереди — «Grand Okhema Night». Место, которое советовали. Место, куда не хотелось. Фаенон никогда не любил навязчивых женщин, дешёвый алкоголь, вечно потеющий танцпол. Это всё казалось ненастоящим. Грязным и поддельным. Но сегодня — исключение. Он заглушил двигатель, сел тише, чем обычно. Заглянул в зеркало. В отражении — он сам, бледный, усталый, с потускневшими глазами. Вид, будто у человека, у которого в последнее время ничего не случалось. Ни хорошего, ни плохого. Он открыл дверь. Воздух был влажным и тёплым. Ночь ещё не собиралась умирать.

***

Клуб встретил его громким гулом и приглушёнными ударами музыки, которая трясла стены и вбивалась в грудь словно молоты. Воздух был тяжёлым от пота, табачного дыма и дешёвого спиртного. Фаенон шагнул внутрь, не спеша, словно в замедленном кадре, и сразу стал заметен. Даже уставший, он притягивал взгляды — светлые волосы и глаза, как прозрачное море, атлетическое тело, вырезанное напряжёнными годами борьбы и труда. В толпе он сиял, как солнце в пасмурный день, несмотря на тяжесть на сердце. Но сегодня в этом свете скользила усталость. В глазах — тень от долгих бессонных ночей и дел, которые нельзя отложить. Его улыбка была редкой и тихой, как будто он прятал в ней собственные сомнения. Он прошёл дальше, вглубь зала, замечая группы людей, которые смеялись, болтали, спорили. Его взгляд зацепился за компанию, которая казалась отдельным островком в этой буре звуков. Пятеро парней, громко общающихся друг с другом — Гефестион, Птолемей, Пефкест, Леон и Пердикас. Судя по всему, они собрались здесь на встречу одноклассников. Рядом с ними стоял он. Высокий, с выточенными острыми чертами лица, взглядом, от которого холод пробирал до костей. Его волосы были смесью блонда и огненно-красных кончиков, словно пламя, застывшее на голове. Накачанное тело под плотной кожей, усыпано ветвистыми татуировками цвета крови — словно он сам был частью темной легенды. Желтые глаза светились холодным огнём, а выражение на лице казалось смесью безразличия и скрытого отвращения к месту. Фаенон остановился на секунду, словно оценивая. Мидей — так мог бы его назвать кто-то, кто знает — был странным явлением в этой толпе: холодный и отчуждённый, но в то же время в его взгляде читалась скрытая игривость и жажда вызова, если копнуть глубже. Фаенон не знал ни этого парня, ни его компании. Но между ними в воздухе словно проскочила искра — напряжение, которое не требует слов. Мидей на мгновение повернул голову, встретившись с его взглядом. Безразличие на лице сменилось лёгкой усмешкой — игрой, которая была больше, чем просто внимание постороннего. Фаенон ответил слабой улыбкой, усталость в которой растворялась на грани света и тьмы. Он знал, что в этой ночи ничего не будет простым и понятным. Фаенон едва заметно наклонил голову, когда их взгляды снова пересеклись. Мидей казался почти такого же роста, едва ниже на пару сантиметров, но в этом почти равенстве чувствовалась скрытая напряжённость — словно два соперника, меряющиеся силой без слов. Вокруг них клуб жил своей жизнью: вокруг громко смеялись, танцевали, играли неоновые огни. Но Фаенон будто притягивал пространство — едва заметно, но неизбежно. Девушка рядом, казалось, случайно споткнулась и почти врезалась в него, чуть задевая плечом. — Ой, прости, — быстро сказала она, но Фаенон лишь холодно повернул голову в её сторону. Не улыбнулся и не ответил, просто отвёл взгляд, будто это мелкое столкновение вовсе не заслуживало его времени. Она застыла, поймав взгляд — в его глазах не было ни агрессии, ни грубости. Просто уверенность человека, который привык идти своим путём, не отвлекаясь на мелочи. Она быстро отошла, а Фаенон повернулся обратно к Мидею, будто так и должно было быть — словно в этом движении и было больше смысла, чем в любом случайном прикосновении. Мидей, как будто прочитав это, слегка улыбнулся — игра ещё только начиналась. — Не часто вижу здесь таких, — сказал он тихо, но с вызовом. — Не часто и захожу сюда, — ответил Фаенон, голос ровный, чуть бархатистый.  — Просто сегодня... решил не спешить домой. Мидей сделал шаг вперёд, с лёгким вызовом в позе. — Тогда, может, проведёшь этот вечер не как все остальные? Фаенон усмехнулся, будто услышав что-то знакомое — приглашение, которое он редко отказывался принимать. — Посмотрим, — сказал он, и в его глазах заискрился свет, который редко гас у него внутри. В тёмном углу бара, где свет не проникал до конца, компания Мидея наблюдала за ним с холодной, почти невозмутимой заинтересованностью. Гефестион — человек с тонким чувством иронии и способностью заметить малейшие перемены — первым уловил, как взгляд Мидея задержался на Фаеноне дольше обычного. Было в этом что-то необычное — едва уловимая живость, которую они редко видели в нём. — Похоже, — тихо произнёс Гефестион, — сегодня нашлось нечто, что способно вытащить тебя из привычной тени. Не ожидал такого. Остальные — Птолемей, Пефкест, Леон и Пердикас — обменялись молчаливыми взглядами. Среди них витало напряжение — они знали, как редко Мидей позволял себе показать хоть малую долю человеческой теплоты. Его холод и отчуждённость были почти легендарны. А теперь, казалось, что-то в нём менялось, и это не могло остаться незамеченным. — Романтика, — пробормотал Пефкест, усмехаясь с едва заметной насмешкой, — или очередная игра? Только не теряй голову слишком быстро. Мы здесь без тебя заскучаем. Смех прокатился среди них — тихий, едва сдержанный, будто все одновременно позволили себе на мгновение снять маски. Это было скорее освобождение от напряжения, чем радость. Они молчаливо дали понять, что Мидей свободен распоряжаться своей ночью как угодно. — Ладно, — сказал Птолемей, отводя взгляд, — пойдём займёмся своими делами. Не будем мешать. — Но не забудь, — вставил Пердикас с мягкой усмешкой, — если будешь пить, возьми гранатовый коктейль. Знаешь, он твой фаворит. Мидей только кивнул, не отводя глаз, и его голос прозвучал тихо, но тяжело, словно капля яда: — Гранат — это моя кровь. Глубокий, насыщенный, горький и сильный. Как я. Гефестион поднял стакан в молчаливом тосте, и остальные последовали примеру, их движения были наполнены неким ритуальным смыслом — словно отпуская своего холодного товарища в неизведанную ночь. Мидей медленно повернулся к Фаенону. Его жёлтые глаза загорелись тусклым светом, в них проскользнула искра вызова, которую редко кто видел. — Пойдём, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я покажу тебе, что значит настоящая ночь. Фаенон, несмотря на усталость, почувствовал, как внутри что-то разгорается. Он не знал этого человека и не понимал, куда приведёт их этот вечер, но голос, полный скрытой силы и опасности, манил его в глубину ночи.

***

Барная стойка была погружена в тень. Свет от неоновых ламп отражался в бутылках, будто застывших в безмолвной молитве, и стекал на пол пятнами багрового и синего. Воздух — густой, тяжёлый, будто насыщенный чужими словами и сигаретным дымом, давно не стремился быть свежим. Здесь всё было застоявшимся — временем, жаждой, телами. Фаенон подошёл первым. Бармен — девушка с копной угольно-чёрных волос, забранной в хвост, и кольцом в носу — на секунду замерла, узнав его. Улыбка появилась быстро, натянутая, из тех, что люди делают ради выгоды. — Кажется, вас я где-то видела, — проговорила она, чуть наклоняясь ближе. В её голосе скользнула фальшивая игривость. Он не ответил снова. Только посмотрел на неё. Пустота, будто он её уже забыл, хотя ещё не услышал до конца. Она почувствовала это сразу и выпрямилась, приглушённо кивнув. — Джин. Без украшательств, — бросил он коротко, и девушка, сжав губы, принялась за работу. Мидей встал рядом, будто случайно. Он не заговорил сразу. Лишь скользнул по Фаенону взглядом — без изучения, но с вниманием хищника, прислушивающегося к шагам в темноте. — Мне… что-нибудь с гранатом. Поглубже. Почти без воды, — тихо сказал он, и бармен не стала уточнять. Когда перед ними поставили бокалы — один с прозрачной жидкостью, в которой отражался синий свет, второй — с чем-то густым, цвета крови, — между мужчинами на мгновение повисло напряжение. Почти физическое. Как электричество перед грозой. — Это не твое место, — сказал Мидей, глядя перед собой. Фаенон чуть качнул бокал, наблюдая, как капли стекают по стеклу. — А что насчет тебя? — спросил он, не оборачиваясь. Мидей ухмыльнулся. В этом звуке было что-то хрупкое и жестокое одновременно. Он пил медленно. Алкоголь резал горло, как клык. Фаенон глотнул тоже — холодный, острый вкус ударил в небо, будто разбудил давно забытую ярость. — Ты выглядишь так, будто сбежал от чего-то, — продолжил Мидей спустя паузу. — Или кого-то похоронил. В себе. Фаенон повернул к нему лицо. На губах появилась тень улыбки — без радости, без смысла. Просто рефлекс. — Или я просто решил больше не отвечать на звонки. Они выпили. Второй бокал был крепче. Что-то янтарное, с терпким, сухим вкусом, будто время само настоялось в нём. Оно разливалось по венам медленно, как масло, притупляя край мыслей. Мидей откинулся к стойке, глядя на танцующий зал через плечо. Его поза казалась расслабленной, но в ней пряталась настороженность — как у зверя, привыкшего быть в гуще толпы, но никогда не терять контроль. Фаенон поставил пустой бокал на стойку. Пальцы на секунду задержались на холодном стекле. Он чувствовал, как тело становится чуть легче, мысли — чуть смазаннее, а усталость теперь походила не на груз, а на подушку, на которую хотелось опереться. Он повернул голову к Мидею. — Ещё? — А ты умеешь веселиться, или просто разучился? — Мидей снова улыбнулся, но теперь в этой усмешке было меньше холода, больше... вызова. Фаенон не ответил. Просто поднял руку, привлекая барменшу. — Что-нибудь покрепче. Но без сладкого, — бросил он. — Мы не на свидании. Бармен молча кивнула. Через минуту перед ними стояли два новых бокала — насыщенный чёрно-рубиновый ликёр и прозрачная, почти без запаха жидкость, которую, судя по её взгляду, рекомендовалось пить только очень осторожно. Фаенон взял свой и, не моргнув, опрокинул половину. Горло дернуло, глаза чуть зажглись. Мидей сделал то же самое, чуть медленнее. На его щеках выступил лёгкий румянец — не от алкоголя, от жара, который поднимался изнутри. Неожиданного, чуждого жара. — Ты умеешь держаться, — пробормотал Фаенон, ставя стакан. — Удивительно. Обычно красивые разваливаются первыми. Мидей усмехнулся, хрипло, коротко: — А ты явно привык к тому, что люди тают от твоих комплиментов. Фаенон наклонился ближе, его голос стал ниже, будто тянул за собой в темноту: — Я привык, что они сначала горят. Фаенон на секунду замолчал. Его взгляд стал рассеянным, как будто он слушал что-то внутри себя — как будто боролся с решением. Потом он снова кивнул бармену. — Двойной. — С ума сошёл? — удивился Мидей. — Это же почти чистый этанол. — Вот и проверим, что со мной будет: пламя, ледяной дождь или просто чёрный экран. Напитки пришли быстро. Фаенон выпил сразу, не глядя. Лёгкий кашель сорвался с губ, но он не остановился. Мидей последовал за ним, и вскоре оба уже не чувствовали ног. Смех вокруг был размытым эхом. Свет — полосами. Люди — тенями. Весь клуб растворился до двух центров тяжести: он и он. Они оказались за столиком в углу. Стена придавала ощущение устойчивости, как будто мир снова стал плоским, и его можно было облокотить на плечо. Мидей смеялся — тихо, глухо, как человек, который давно этого не делал. Смех шёл откуда-то изнутри, из тех мест, где ещё оставалась жизнь. — У тебя... — сказал он, указывая на Фаенона  пальцем, едва не ткнув его в щёку, — у тебя взгляд такой, будто ты всегда на грани. То ли хочешь кого-то убить, то ли… трахнуть. Фаенон замер на секунду. Потом хрипло рассмеялся — впервые по-настоящему. Его голос в этом смехе был глубоким, рваным, и будто сорвался с цепи. Он откинул голову назад, потом наклонился, склонился ближе к Мидею. — А ты... слишком много видишь. Ты напился, но всё равно видишь. Люблю таких. Мидей не отстранился. Их лица были слишком близко, дыхание смешивалось с запахом спиртного и неона. В его глазах дрогнуло нечто — не страх, не удивление. Признание. Молчаливое, первобытное, как у зверей, перед прыжком в неизвестное. — Любишь? — переспросил он медленно, и голос его чуть охрип. — А что ещё ты любишь, Фаенон? Тот не сразу ответил. Лишь смотрел — взглядом, от которого вены холодели и поднималась дрожь под кожей. Затем он облизнул губы, как будто вкус прошлого ответа ещё горел на них, и сказал тихо, почти ласково: — Когда кто-то не играет в покер. Когда не боится смотреть в глаза. И... — он чуть склонил голову, волосы сдвинулись с виска, открывая резкую линию скулы, — когда в человеке больше, чем кажется. Мидей вздохнул, опуская взгляд на стол, будто боролся с тем, что рвалось наружу. Его пальцы медленно обвели край бокала, потом он заговорил: — В тебе нет страха. Это пугает. — Нет. Есть страх. Просто он — мой. Я научился не отдавать его другим, — Фаенон говорил уже тише. Голос почти не слышен на фоне грохочущей музыки. — В тебе тоже что-то ломается. Сейчас. Здесь. Я это вижу. — А ты уверен, что хочешь быть рядом, когда оно сломается? — Мидей поднял глаза, и теперь в них плескалась не только бравада, но и нечто похожее на рану. Глубокую, незащищённую. Фаенон кивнул. Уверенно. Без слов. За столиком стало жарко. Мидей откинулся назад, провёл рукой по лицу. Свет неона рисовал на его коже багровые тени, будто краска, которой кто-то хотел скрыть суть, но не смог. — Пошли, — сказал он резко, поднимаясь. — Здесь душно. Они вышли из-за барной стойки, лавируя сквозь гудящую толпу. Музыка уже не резала слух — стала скорее фоном, пульсом, что бился под кожей. Пространство вокруг будто размывалось, сводилось к точке — к ним. Мидей чуть пошатывался, но шаг был по-прежнему уверенным, словно привычка держать себя в руках вытравила из тела слабость. Фаенон шёл за ним, глаза прищурены — не от выпитого, а от нарастающего жара внутри. — И куда мы идём? — спросил он, голос звучал глухо, как будто из самого центра груди. — Куда-нибудь, где не давит, — бросил Мидей через плечо. — Слишком много глаз. Слишком мало смысла. Они свернули за колонну, мимо шумных столиков, и ушли глубже, туда, где освещение редело, стены покрывались влагой и тенью. Вдали мигал красный неон: знак туалета. Здесь пахло железом, влажной плиткой и чужими телами, но Фаенону всё это казалось родным — как идущий за ним жар, который вытеснял усталость. Мидей остановился. Повернулся. На его лице было что-то новое — не маска, не вызов. Грубая, почти физическая потребность, которую он не пытался прятать. — Ты снова смотришь, как будто хочешь сжечь, — сказал он, тихо, срываясь на хрип. — Или сгореть сам. Фаенон ничего не сказал. Он подошёл ближе. Резко. Рывком. Прижал Мидея к холодной стене, запер ладонью его запястье, поднял чуть выше плеча. Тело — напряжено, глаза — горят. Не гнев, нет. Что-то более острое.  Жажда. — Ты говоришь слишком много, — прошептал он, голос стал почти неслышным. — Но ничего не делаешь. Мидей едва дернул запястьем, но не сопротивлялся. Лишь вскинул брови, дыхание его стало чаще. Внутри что-то дрогнуло. Он не был человеком, который позволял приближаться. Но сейчас — не отстранился. Не ушёл. Не оттолкнул. — А ты, значит, всегда действуешь? Фаенон склонился ближе, нос почти касался щеки Мидея. Горячее дыхание обжигало. Пальцы сжимались крепче. — Я просто не умею врать телом, — сказал он и поцеловал. Не медленно. Не нежно. Глубоко, остро, как укус.  Как будто в этом поцелуе прятался месяц молчания и вся усталость, которую нельзя было вытопить ни алкоголем, ни одиночеством. Мидей отозвался сразу — без слов, с резкой, едва сдержанной силой, будто каждый нерв рвался наружу. Их тела сомкнулись, как замок и ключ. Он прикусил губу Фаенона, выдохнул хрипло — смех, боль, голод в одном движении. — Ты опасен, — сказал он между поцелуями, дыхание сбивалось, голос был чужим, сдавленным. — И всё же я... хочу ещё. Фаенон не отпустил. Только чуть прижал бедром, не оставляя простора. — Потому что тебе тоже некуда возвращаться. Тоже бежишь. Как я. Только медленнее. Он снова поцеловал его — глубже, сильнее, как будто хотел запомнить вкус этой ночи навсегда. И в этом поцелуе не было ни надежды, ни утешения. Только пульс. Только пламя под кожей и лед, который начинал таять. Мидей откинулся к стене, затылком глухо стукнувшись о плитку. Его пальцы нашли путь к груди Фаенона — медленно, уверенно, будто считывали карту под ладонями. Сердце билось там, где не было защиты. Он чувствовал это — этот ритм, эту силу, сдержанную, но не скрытую. Тепло между ними росло, становилось чем-то самостоятельным, живым. — Ты знаешь, что делаешь? — прошептал он, и голос был другим. Без иглы, без маски. Почти уязвимым. Фаенон не ответил. Он просто смотрел — так, будто видел не человека, а бурю, которая наконец вышла на берег. В этих жёлтых глазах, пылающих в полумраке, он узнал не врага и не союзника. Себя. Отражённого, искажённого, но настоящего. Он взял Мидея за подбородок, осторожно, будто проверяя, насколько хрупка эта тень уверенности. — Я знаю, что не хочу просыпаться в одиночестве, — тихо сказал он. — Хотя бы этой ночью. Мидей закрыл глаза. На секунду. На вдох. И когда открыл — в них уже не было игры. — Тогда держись, — ответил он, — потому что я не умею быть наполовину. Он оттолкнулся от стены, меняя динамику. Теперь он был ближе, плотнее, навстречу. Их тела снова сомкнулись, но уже без борьбы. Это было как согласие — дикое, молчаливое, не требующее слов.

***

Ночь снаружи медленно стекала по стенам клуба, проникая в трещины окон, вгрызалась в асфальт. Луна поднялась выше, бледная и тихая, и словно смотрела за всем этим свысока — за тем, как два сломанных человека находили друг друга в самой глухой тени города. В заброшенном коридоре клуба, где редко ступали чужие ноги, они целовались снова. Медленно теперь. Глубже. Так, будто между ними не было времени — только настоящее, сжатое до дыхания, до прикосновений, до пульса, который звучал громче музыки. Руки скользнули под одежду. Не ради страсти — ради подтверждения, что это реально. Что этот человек — не призрак, не наваждение, не сон, который рассыплется на рассвете. — Фаенон… — имя сорвалось с губ Мидея выдохом, приглушенным, как стон в подземелье. Он вжался лбом в его шею, впитывая знакомый, терпкий нектар, пропитанный пылью заброшенного коридора и едкой гарью их мира. — Если уйдешь — выцарапаю из небытия. Клянусь, — голос его изменил, выдавая бездонный страх, глубже любых слов. Фаенон сомкнул веки, втягивая воздух, густой от табачной горечи, соли пота, окислившегося металла и чего-то невыразимо его – теплого, личного, эссенции самого Мидея, бьющей по нервам током. Ладонь его врезалась в затылок Мидея, не спеша, с нежностью, о которой он сам не ведал, ощущая под пальцами шелк волос и неподатливую твердость черепа. — Тогда не растворяйся первым. — Слова выскользнули тише задуманного, почти молитвой, сорванной с алтаря. Ответа Фаенон не дал. Его пальцы проползли по шее, сомкнулись чуть крепче необходимого – не до боли, но до той черты, где власть балансирует на лезвии, где пульс Мидея забился прямо в его ладонь, лихорадочный, тревожный. Он притянул его вплотную, так, что дыхание сплелось в одно горячее, влажное облако меж лиц. Губы настигли губы – не лаской, не осторожностью, а жадностью, с той самой яростью, что копилась в костном мозге, в жилах, в каждом одиноком дне, взрываясь теперь горьковатым адреналином на языке. Это не был поцелуй – это был вызов на дуэль, битва за то, кто дрогнет, где каждый вдох был глотком жизни, отнятым у противника. Алкоголь был лишь топливом этого пожара. Мидей не отступил. Его руки метнулись вниз, цепкие, неумолимые. Пальцы впились под ремень, задели кожу, раскаленную, почти обжигающую, вырвав у Фаенона резкий вдох. Он не просил дозволения – он присваивал. В этом жесте была та же дерзость, что в его словах, в испепеляющем взгляде. Он жаждал увидеть, как Фаенон дрогнет, как тень утраты контроля мелькнет в его голубых глазах, как волны на прибое. — Ты торопишься, — выдохнул Фаенон, но голос его был низким, без тени протеста – лишь предупреждение и скрытый восторг. Он поймал запястье Мидея, сжал, не останавливая – лишь сдерживая. Другая рука просочилась под угольную водолазку, пальцы прочертили по ребрам, по каменеющим мышцам. Кожа под ладонью пылала, влажная от испарины, каждый вздох Мидея отдавался в его собственной груди глухим эхом. —  Тороплюсь? — Мидей хрипло усмехнулся, звук прерывистый. Он выгнулся навстречу, намеренно, мятая ткань рубашки Фаенона в его кулаке. — А ты, значит, тянешь? Думаешь, я не выдержу? Вопрос повис в липком воздухе, острый, как клинок. Фаенон ответил движением. Он рванул Мидея за пояс, притягивая так, что бедра столкнулись с глухим ударом, искра боли и наслаждения пронзила обоих насквозь. Он вогнал его в стену снова, но теперь не было игры, ни намека на отступление – лишь стальная, хищная решимость. Губы его нашли загривок Мидея, зубы впились в кожу, не до крови, но достаточно, чтобы тот выдохнул резче, сдавленно, почти стоном. Вкус соли и чего-то неуловимо-горького остался на губах Фаенона. Он чувствовал под ними бешеный, неровный пульс – птица, бьющаяся о прутья клетки. — Думаешь, ты здесь вершитель? — прошептал он, касаясь губами раковины уха Мидея, голос темный, как ночь за стенами, шепотом, прожигающим кожу. Его рука проскользнула ниже, к бедру, сжала, притягивая еще неумолимее, ощущая упругие мускулы под тканью. — Заблуждаешься. Уверенность в тоне была абсолютной - как приговор. Мидей рванулся вперед, перехватывая инициативу взрывом ярости и голода. Пальцы его впились в плечи Фаенона, развернули его, и теперь уже он пришпилил его к бетону. Движение было резким, почти жестоким, но в нем горела потребность доказать: он не добыча. Его губы нашли ключицу Фаенона, зубы прошлись по коже с татуировкой палящего солнца – такого же яркого, как он сам, а потом язык смягчил укус, и этот контраст – жгучая боль и влажное утешение – вырвал у Фаенона резкий выдох, почти рык. — Заблуждаюсь? — Мидей поднял взгляд, глаза пылали, но в них мелькнула уязвимость, трещина в броне, которую он не успел скрыть. — Тогда покажи, как надо.  Фаенон не дал ему договорить. Его руки нашли бедра Мидея, сорвали ткань штанов, мешавшую, с резким хрустом рвущегося шва, притянули так близко, что между ними не осталось ничего, кроме жара и влаги слитых тел.  Они двигались в едином ритме, жестком, но синхронном, как два клинка в смертельной схватке. Пальцы Фаенона проползли по позвоночнику Мидея, под рубашку, сминая ткань, ощущая каждый позвонок, каждый напряженный мускул под обжигающей кожей. Он чувствовал, как Мидей содрогается – дрожь сдержанной силы, идущая из самых глубин. Слабая точка? Мидей ответил тем же. Его руки двигались с хищной алчностью. Пальцы нашли ширинку Фаенона, расстегнули с резким щелчком. Он прижался ближе, намеренно, чувствуя, как тот напрягается, как его контроль трещит по швам, удовлетворение от этого знания – острая игла под ребра. — Проиграешь, — оскалился Мидей, но в голосе не было торжества – лишь ненасытный, всепоглощающий голод. Он поцеловал его снова, глубоко, яростно, захлебываясь его дыханием, как утопающий. Фаенон не отступил. Его рука впилась в талию Мидея, притягивая еще ближе, до предела, где тела не просто касались – они сплавлялись, где границы стирались в едином порыве. Он чувствовал, как Мидей отзывается, как его движения становятся резче, отчаяннее, как он борется за господство, но одновременно сдается, и эта капитуляция в действии была слаще любой победы. Это была их битва – не за власть, а за право чувствовать себя живыми, до дрожи в костях. — Проиграю? — Фаенон хрипло усмехнулся, голос сорван. Он прижал Мидея к себе так, что сердца бились в унисон, глухие удары сливаясь в бешеный ритм. — Мы оба уже в проигрыше. — Признание прозвучало как освобождение от оков. Их губы снова слились. Руки скользили по коже, находили пыльно-розовые бутоны сосков, точки, где прикосновение отзывалось судорогой, стоном, где плоть вспыхивала мурашками. Они двигались, как будто знали карту тел друг друга наизусть, плоть помнила то, что разум старался забыть. Коридор растворился. Музыка, гул толпы, холод плитки – все исчезло, как дым. Мидей приник лбом к плечу Фаенона вновь, пальцы впились в его спину, оставляя полумесяцы на влажной коже. — Не сгинь, — прошептал он, голос почти сломанный, но с хрупкой, упрямой силой. Казалось что вот-вот блондин потеряет последнюю частичку самособладания. Фаенон не откликнулся. Он просто притянул его еще неумолимее.  Ночь пылала, и они горели вместе с ней, два пламени в одном аду. Их дыхание смешалось с полумраком. Фаенон вдавился в Мидея, пальцы впились в упругие ягодицы, ощущая под ладонью живую, податливую плоть. Это не была нежность – это была похоть, первобытная, необузданная, которую мог утолить только он. Мидей затаил дыхание, руки его рванули грудь Фаенона, срывая последние пуговицы. Ткань сползла, обнажая кожу, лоснящуюся от пота в тусклом неоновом свете. Пальцы прошлись по рельефу мышц, по шрамам – карте былых сражений под кончиками. Мидей прикусил губу, сдерживая стон, но он вырвался – тихий, предательский. — Все еще полагаешь, что это игра? — выдохнул он, голос дрожал от натянутой до предела внутренней пружины. Фаенон перехватил его руку, сжал запястье, не останавливая. Его голубые глаза сверкнули в полутьме, как у ночного хищника. — Игра? — Он приблизил губы к уху Мидея, голос низкий, звериный, вибрация пробежала по коже. — Это война. Заявление прозвучало как приговор, вынесенный в темнице. Он притянул Мидея к себе, тела столкнулись с новой силой, как две сходящиеся лавины. Фаенон требовательно вжал его в стену. Губы нашли шею, зубы прошлись по загривку, оставив светлый след, а затем язык смягчил укус – контраст боли и неги, от которого помутнело в глазах.  Мидей не остался в долгу. Его руки вцепились в талию Фаенона, притягивая. Пальцы выводили на теле запутанные узоры, находя точки, где парень не мог сдержаться – низкий, невольный стон вырвался из его горла. — Война, говоришь? — прошептал Мидей, губы нашли ключицу Фаенона, зубы впились в кожу, вкус железа и соли на языке. — Тогда почему победа за мной? Дерзость граничила с отчаянием обреченного. Фаенон впился пальцами в волосы Мидея, заставив запрокинуть голову, обнажив уязвимую линию горла. Губы прошлись по пульсирующей вене и острому кадыку, язык коснулся алых тату, и Мидей выдохнул резче, почти застонал – звук капитуляции. Мидей отплатил: пальцы нашли низ живота Фаенона, прочертили по коже, пока тот не зарычал тихо, рычание зверя, загнанного в угол наслаждением. Мидей приник, губы нашли губы Фаенона, поцелуй был глубоким, яростным, грубым – битва за глоток воздуха и доминирование.  — Ты… — Мидей задыхался между поцелуями. — Ты сводишь меня с ума. Признание вырвалось само по себе, нельзя было винить водку. Фаенон осклабился – редкая, опасная улыбка, озарившая полумрак. — Отлично, — прошептал он, губы коснулись уха Мидея, обжигающим шепотом. — Потому что я не намерен останавливаться. Обещание прозвучало как клятва на крови. Были только они. Их стоны сплелись, движения ускорились, стали отчаянными – погоня за краем, который манил и пугал. Мидей прильнул к Фаенону, ища опору в разверзшемся шторме. — Не останавливайся, — прошептал он, и в голосе не было ни насмешки, ни вызова – лишь голая, требующая правда. Фаенон прижал его к себе, ощущая каждую судорогу, каждый хриплый вздох. — Никогда, — ответил он, и в этом слове была вся его ярость и пожирающая преданность. Фаенон не отпускал. Его руки скользили по телу Мидея с почти садистской одержимостью, как археолог по священному артефакту. — Черт, Мидей, — выдохнул он, голос низкий, надтреснутый. — Твоя кожа… она как расплавленный металл. — Она прожигала ладони, заставляя сердце колотиться, как молот по наковальне. Пальцы прочертили по ребрам, ощущая хрупкость костей под пламенем жизни. Он вдавил его в стену с новой силой, бедро между его ног. Алкоголь в крови лишь раздувал пламя, делая его беззащитным перед этим сексуальным демоном. Фаенон наклонился, губы впились в шею Мидея, зубы сжали кожу. — Твоя шея… — прошептал он, дыхание – раскаленный шквал. — Она словно молит о моих отметинах… — Мидей встретил его взгляд, в глазах – искра вызова и немой мольбы. — Ты… слишком словоохотлив, — выдохнул Мидей, но голос дрожал, выдавая слабость. — Взгляни на себя, — пробормотал Фаенон, губы скользнули к ключице, оставляя влажный след. — Твое тело… оно как заточенный клинок. Каждый изгиб… такой… мой. — Он приник ближе, губы нашли губы Мидея, запечатывая право собственности поцелуем-клеймом. — Твой? — Мидей хрипло усмехнулся, в усмешке – дрожь сомнения. — Ты алчен сверх меры. — Алчен, — согласился Фаенон, голос темный, пропитанный желанием, как деготь. Рука проползла по спине, вниз, до ягодиц, сжимая упругую плоть. — Жажду каждую частицу тебя. — Он поцеловал его снова, глубоко, ненасытно, как умирающий – глоток яда. Язык собственнически прошелся по идеальным зубам, положительной реакции ждать не пришлось – их рты слились в нескончаемом, поглощающем желании. Мидей впился пальцами в волосы Фаенона, оттягивая голову, прижимая его лицо к своему. — Если ты так одержим, — прошептал он, голос низким, почти угрожающим, но с дрожью уязвимости, — то докажи. Заставь меня прочувствовать это. Сию секунду. Фаенон не ответил словами. Его руки двинулись быстрее, жадно. Он вогнал Мидея в бетон, губы нашли грудь, язык прошелся по коже, по чувствительному бутону, вырвав резкий вдох. — Твое тело… оно как воплощенный грех, Мидей. — Пальцы скользнули ниже, к эпицентру желания. Мидей откинул голову, подставляя горло – жертва и палач в одном лице. — Тогда греши, — выдохнул он, и в этом выдохе – полное, безоговорочное разрешение. Фаенон не заставил ждать. Движение было точным, неумолимым. — Ты словно отлит для меня. Ты только мой. Мой. Мой. Признай. Шепот слился со стоном Мидея. Мидей приник лбом к плечу Фаенона, ища якорь в бушующем море. — А заслужил ли ты меня? — начал он, но голос сломался, потонув в волне наслаждения. Фаенон притянул его ближе, губы нашли ухо, горячий шепот пробился сквозь шум крови. — Да. Ты слишком совершенен, чтобы я мог тебя упустить. Клятва, выжженная в сознании каленым железом. Фаенон не дал ни секунды передышки. Он сжал его бедра с силой, вырвавшей полустон-полупротест. Прижал к стене. — Твое тело… — выдохнул он, голос рычащим басом. — Оно как вызов на поединок. Вызов, принятый всей его сущностью. Пальцы скользнули ниже, под ткань боксеров, одним движением сорвав последние преграды. Ладонь прошлась по внутренней стороне бедра Мидея, по нежной, сверхчувствительной коже. Мидей невольно ахнул. — Ты… — Мидей попытался ответить, но слова утонули в стоне, когда пальцы Фаенона нашли его – точное прикосновение, лишающее опоры. Он вцепился в плечи Фаенона, ногти впились в кожу, оставляя новые метки. — Ты слишком идеален, — прорычал Фаенон, губы впились в шею Мидея. — Твои бедра… твоя кожа… я не в силах остановиться. Не желаю. — Его рука двинулась увереннее, ритмично, находя отклик в каждом содрогании. Мидей не остался пассивен. Руки придвинули Фаенона ближе, пальцы расправились с ремнем. Ладонь скользнула по его коже, ниже. Сжала с такой силой, что Фаенон зарычал – звук звериной похоти и одобрения. — Думаешь, ты один командуешь парадом? — Мидей хрипло усмехнулся. Его пальцы двигались с наглой уверенностью, знающей каждую реакцию. Фаенон оборвал его. Он схватил Мидея за нижнюю часть ног, приподнял, прижимая к стене, используя силу, против которой тот был бессилен. Губы нашли губы Мидея. — Ты… — прошептал он между поцелуями. — Твое тело – единственное, чего жажду. Признание, вырванное бездной страсти. С этими словами он вошел в него – медленно, но с неумолимой силой, преодолевая сопротивление, погружаясь в пламя. Мидей вскрикнул, звук перешел в протяжный стон, глаза закатились обратно в орбиты. Фаенон замер, давая привыкнуть к ощущениям, руки скользили по бокам, спине, ощущая дрожь адаптации, жар, обжимающий его. — Боже… — прочистил горло он, голос сорван. — Ты невыносимо совершенен. Так..туго. Слова прозвучали как молитва и проклятие в одном. Мидей ответил движением – бедра двинулись навстречу, жадно, утверждая желание, согласие. Пальцы впились в трицепс Фаенона, цепляясь, как за последнее спасение. — Тогда возьми без остатка и заткнись наконец. Вызов и приглашение в одном шепоте. Фаенон не медлил. Движения ускорились, углубились. Он не мог оторвать взгляд от Мидея – запрокинутой головы, полуоткрытых губ, глаз, затянутых дымкой страсти. — Твои стоны… ты как костер, Мидей. Сжигаешь дотла. До пепла. Их ритм стал неистовым. Мидей стонал, не сдерживаясь, каждый звук – удар по остаткам контроля Фаенона. Они двигались как единый механизм разрушения. Фаенон не прекращал шептать, хриплый аккомпанемент к их тайному танцу: — Не должен ты быть таким… неистово живым. Мидей притянул его, обвив ногами его поясницу. — Тогда не гаси пламя. Сожги меня дотла. Заставь меня кончить. Тела двигались в яростном, почти хаотичном ритме. Фаенон не сводил глаз с Мидея, с его прекрасного, искаженного наслаждением и дерзостью лика. — Ты… — Фаенон задыхался. — Твое тело… я не могу… остановиться. — Руки скользили по ляжкам, сжимая их, якорем в бурю. Он вошел глубже, резче, достигая сокровенных глубин. Мидей выгнулся в беззвучном крике экстаза. — Докажи, — выдохнул Мидей, голос – едва слышный хрип. — Докажи, что я твоя собственность. Завоюй меня. — Его бедра двинулись навстречу – последний отчаянный бросок. Фаенон прохрипел, движения ускорились до неистовости, почти разрушительной. — Твоя шея… — прошептал он, голос дрожал от похоти. — Она молит о моей хватке… — Мидей встретил его взгляд, глаза – темные бездны, зовущие на дно. Их ритм достиг апогея. Фаенон чувствовал, как контроль рушится. Рука на шее Мидея сомкнулась – медленно, с той же одержимостью. Пальцы обхватили горло, слегка сдавили, перекрывая воздух, доводя ощущения до невыносимой остроты. Мидей задохнулся, но не отпрянул. Зрачки расширились, но в них горел жар, голод, абсолютное доверие и немой вызов. — Давай… — выдохнул он, шепот на грани тишины. — Кончи для меня. Приказ. Мольба. Ключ от клетки. Фаенон чувствовал, как Мидей трепещет под ним, как все его тело сжимается в предвкушении. — Ты… — Фаенон задыхался. — Ты слишком совершенен… я не отпущу. — Движения стали отчаянными, последним броском к краю пропасти. Волна накрыла его, сжигающая, всепоглощающая. Рука на шее сжалась сильнее, инстинктивно. Воздух был полностью перекрыт. Мидей вскрикнул, тело выгнулось, поддаваясь, захлебываясь в вихре. Его собственный оргазм настиг почти мгновенно – он задрожал, конвульсивно, безудержно, слюна стекала из уголка губ. Густая жидкость пролилась на живот. Фаенон ослабил хватку, рука соскользнула с шеи, оставив бледно-лиловые отпечатки. Он прижался лбом к лбу Мидея, ощущая липкий пот, слыша его хриплые, захлебывающиеся вдохи. — Ты… — прошептал он, голос надтреснутый, сломленный. — Ты мой личный ад. Констатация, полная изнеможения и пожирающего обожания. Мидей пытался отдышаться, каждый вдох – пытка. — Ты самоубийство, — наконец выдохнул он, голос слабый, но с тенью улыбки на запекшихся губах. — Но я… все еще жажду. Здесь. Сейчас. Навсегда. Фаенон не отпустил. Руки скользнули по спине Мидея, притягивая ближе, словно боясь, что тот рассыплется в липком полумраке. Тела все еще содрогались, все еще были сплетены этим мигом, этой ночью, незримыми нитями экстаза и распада. Коридор был пуст, но в этой пустоте они были всем – двумя душами, нашедшими друг друга на краю бездны и решившими, что эта ярость, эта боль, эта опаляющая близость – стоит всего. — Тогда не испаряйся, — прошептал он, губы коснулись шеи Мидея, там, где оставались следы его пальцев, бледно-лиловые отпечатки одержимости. — Ибо без тебя… без этого огня… без этой войны… я уже не жилец. Признание, вырвавшееся из самой глубины, где прятался первобытный страх потери.  Связаны. В этой ночи две родственные души нашли друг друга и точно не собирались отпускать. 

***

А ведь и в правду, может быть ночной клуб и не такое уж и плохое место как ожидалось? Жаль, что больше не будет надобности в его визитах.