Сломанная кукла

Время проходит. Связи рвутся. Даже самые крепкие. Она уйдёт — это неизбежно. Пройдёт ещё немного времени, и Хитоми встретит парня, которого полюбит, или, может, сойдётся с Шином, что ещё более вероятно. Иллюзия семьи рухнет. А разве уже не рухнула? Тома мотает головой, точно пытаясь избавиться от наваждения, прогнать ночной кошмар, навеянный тяжёлыми мыслями. Да только он никуда не уходит, застыл омерзительной правдой перед глазами. И сколько бы раз, просыпаясь, он не видел клетку с запертой в ней девушкой, паника и неверие пронзительной дробью бьются в голове каждое утро. — Я знаю, теперь ты меня ненавидишь, но даже так… Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Он уходит, оставляя Хитоми в клетке. Уходит, чтобы лично собрать улики против её врагов, чтобы отчистить от мусора её почтовый ящик. Сделать всё ради её блага. Спасти её, уберечь. Иногда он позволяет себе фантазировать, представлять, как девушка бросится к нему в объятия, скажет: «Спасибо, Тома, спасибо за всё, что ты сделал для меня», поцелует его, шепча нежные слова о любви. Да только этим пустым фантазиям никогда не воплотиться в реальности. Точно стекло, они разбиваются с каждым печальным, испуганным взглядом Хитоми, ненароком брошенным в его сторону. Для неё он больше не старший брат, и уж точно не герой, защищающий принцессу. Какой рыцарь станет запирать девушку в клетке? Не нужно думать об этом. Не нужно мечтать о невозможном. Главное — защитить её, и пусть ненавидит сколько угодно. Пусть обратится в полицию, пусть расскажет Шину и остальным, пусть прогонит. Всё это неважно. Он выдержит. Он примет всю её неприязнь. Тяжёлый вздох срывается с губ, и Тома судорожно сглатывает, сжимая пальцы в кулаки, пытается подавить предательскую дрожь. Зачем обманывать себя? Зачем убеждать в очевидной лжи? Всё зашло слишком далеко. Все пути назад отрезаны, впереди лишь одна дорога — ведущая в тупик. Он возвращается домой, не видя перед собой ничего, точно люди и мир вокруг обратились в безликие тени, но внезапно реальность обретает привычные контрасты при виде знакомого лица, искажённого испугом. Она стоит перед ним, широко распахнув глаза, сжимая подрагивающими пальчиками блузку на груди. Колено в крови — как всегда, умудрилась пораниться, стоило оставить без присмотра. Сбежала. Даже клетка не остановила. Ненавидит настолько, что предпочла подвергнуть себя смертельной опасности от рук чокнутых фанаток Икки, нежели остаться с ним? — Тома, послушай, я не… Она не успевает договорить, когда он хватает её за запястье, до боли сжимая, точно в тисках. Наверняка останутся синяки, но теперь… какая разница? Она не сопротивляется, не кричит, хотя, пожалуй, следовало бы. Она совсем не похожа на прежнюю себя. Нынешняя Хитоми больше напоминает куклу — красивую, изящную, хрупкую, точно фарфоровая статуетка. Было бы лучше, стань она прежней. Было бы лучше, если б закричала или отвесила пощёчину. Быть может, это спасло бы их обоих. Зловещая тишина окутывает квартиру, отчего щелчок, с которым поворачивается ключ в замочной скважине кажется особенно громким, отчётливым. И холодные, как ледяной душ, как лезвие по стеклу, жестокие слова разбивают безмолвие: — Раздевайся. Тома слышит себя будто за пеленой воды, приглушённо, пока ярость стучит в висках, ввергая во власть омерзительных желаний. И ужас в глазах девушки не останавливает, когда он валит её на пол, крепко стискивая хрупкие руки над головой. Хотел защитить. Уберечь. Спрятать. Ото всех. Сделать своей. Никому не позволить к ней приблизиться. — Перестань, прошу тебя, пожалуйста! — тихий всхлип срывается с её губ, когда он собственнически проводит рукой по её телу, грубо сжимает тонкую сорочку, пытаясь разорвать, а после поднимает её, обнажая девичьи груди, прикрытые лифчиком. Его прикосновения жестоки, жгут точно огнём, оставляя на коже голубоватые следы кровоподтёков, его поцелуи приносят только боль, и слёзы струятся по лицу, не останавливаясь. Даже такая, она прекрасна. Так желанна. Всегда была желанна, как бы сильно он не пытался эти чувства подавлять. Мечтал прикасаться к ней, целовать, наслаждаться мягкостью её кожи, её нежным, точно розы, запахом. Он целует её грудь, живот, медленно спускаясь ниже, оглаживая руками бёдра. Касается там, где никто не касался, проникает пальцами, растягивая изнутри, игнорируя её беспомощный плач. Пути назад больше нет. Бессмысленно надеяться на её прощение, бесполезно мечтать вернуться к точке отсчёта. И если он не может завладеть её сердцем, то по крайней мере… — Нет! Не надо! — Хитоми кричит и пытается вырваться, боль пронзает её, точно она падает в преисподнюю, когда он резко проникает в неё. Ниточки рвутся. Фарфор разбивается. И кукла падает наземь изломанной горкой треснувших иллюзий. Он не был её принцем. Она не была принцессой — лишь игрушкой, столь любимой, столь покорной. И когда девушка теряет сознание, Тома заботливо обрабатывает её раны, стараясь не смотреть слишком пристально на синяки, что сам оставил, и относит Хитоми обратно в клетку. Запирает замок, и в неверии смотрит на ту, что стала для него дороже всех. На ту, кого сломал собственными руками. «Здесь она в безопасности, здесь до неё никто не доберётся. Она никому не достанется,» — проводит пальцами по спутанным каштановым волосам, по бледным щекам всё ещё мокрым от слёз. — «Что я наделал? Как я мог сделать это с ней?.. Как всё могло дойти до такого?! Чёрт возьми!» — бьёт кулаком о пол, сдирая костяшки пальцев до крови. Поздно. Уже слишком поздно. Тяжёлые цепи опутывают хрупкое девичье тело, но с каждым днём их предназначение теряет смысл. С каждым днём жизнь в зелёных глазах угасает, и слова больше не срываются с губ, но не потому, что ей хочется молчать. — Ну же, назови моё имя. Давай, скажи, как я учил тебя, повторяй за мной, — глядя в её глаза, он видит пустоту — прекрасное отражение его собственных глаз. Но Хитоми, такая милая, послушная девочка, продолжает делать то, что он хочет, говорить то, что он хочет услышать, до тех пор, пока ещё может это делать. Он покупает для неё самые красивые платья, и нарядив, словно куклу, сажает в клетку. В цепях теперь нет необходимости. Хитоми больше не сбежит. В окружении мягких игрушек она так мила, так красива, что он хотел бы вечно любоваться ею. Её лицо давно застыло, а глаза перестали что-либо выражать, но он по-прежнему, иногда освобождая её, уложив на кровать рядом с собой, ласково гладит её холодные щёки, целует голубоватые губы, вдыхая сладковатый аромат тлена, и говорит с ней, признаётся в любви, представляя, что она нежно шепчет в ответ: «Я тоже люблю тебя, Тома».