Спишь?

      Начнем с этого. В мире, где большинство людей старательно маскируют свои истинные чувства за слоем вежливости и фальшивых улыбок, существовала Уэнсдей. Она была обычной девушкой, по крайней мере, внешне. Но под этой кажущейся обычностью скрывался характер, который мог бы заморозить даже самое жаркое пламя - очень холодный и прямолинейный. Если ей что-то не нравилось, она говорила это. Без обвинений, без намёков, без полумер. Её мир был разделён на «нравится» и «не нравится», и никаких промежуточных оттенков серого.       Уэнсдей, помимо своего природного таланта к мрачным рассуждениям, ещё и писала книги. И не просто писала, а успешно. Её последняя работа, посвящённая расследованию массовых убийств, принесла ей немалую сумму, что, в общем-то, было приятным бонусом к её и без того нескучной жизни. Да и в целом книга имела хорошую репутацию, что означало, что её прямолинейность и мрачный взгляд на мир находили своего читателя.       Жила Уэнсдей в трёхкомнатной квартире, но, как это часто бывает, даже в таком, казалось бы, просторном жилище, жила не одна, а делила её с подругой. Точнее, если бы Уэнсдей спросили, назвала бы она её подругой, её язык просто бы не повернулся. Но, как ни парадоксально, друзьями они всё же были. Видимо, в этом мире всё работает по своим, совершенно нелогичным правилам. Делила она квартиру с Энид Синклер. Энид была, можно сказать, воплощением всего, что Уэнсдей презирала. Жизнерадостная и яркая девушка, которая, казалось, была заряжена батарейками, работающими на чистом оптимизме. Она слушала музыку, заставляющую уши Уэнсдей вянуть, какой-то розовый, приторный поп, который, по мнению Уэнсдей, был создан исключительно для того, чтобы сводить с ума нормальных людей. Но самое ужасное для Уэнсдей было то, что Энид была очень тактильной и обнималась буквально со всеми. Будь то случайный прохожий, курьер или даже сам призрачный холод, проникающий сквозь окно, Энид была готова обнять их всех. Энид была полной противоположностью Уэнсдей, словно они были двумя сторонами одной медали, но одна сторона была покрыта слоем льда, а другая - радужным конфетти.       — Уэнс, ты просто обязана послушать эту новую песню! — воскликнула Энид однажды утром, врываясь в комнату Уэнсдей с телефоном в руках. — Она такая-такая волшебная!       Уэнсдей, которая как раз пыталась сосредоточиться на описании очередного хладнокровного убийства, лишь поморщилась.       — Энид, если твоя «волшебная» песня содержит больше синтезаторов, чем реальных инструментов, я предпочту тишину. Или, на худой конец, звуки ударов по стене. Это будет более мелодично.       Энид, разумеется, проигнорировала её замечание и включила песню на полную громкость. Уэнсдей закрыла глаза, пытаясь заглушить этот звуковой кошмар.       — И кстати, ты не видела мои розовые гетры? — спросила Энид, роясь в шкафу Уэнсдей, словно это было её собственное жилище. — Я же обещала нашей соседке сверху, что принесу ей их, когда будут готовы. Она сказала, что они идеально подойдут к её новой коллекции...       — Твои гетры, Энид, скорее всего, находятся там, где ты их в последний раз забыла, — ледяным тоном ответила Уэнсдей, не отрываясь от дела. — И, честно говоря, я не уверена, что моя квартира готова стать складом для твоих ярких аксессуаров. Я предпочитаю, чтобы моё пространство оставалось, скажем так, менее жизнерадостным.       Энид лишь пожала плечами, её улыбка не угасала.       — Ну и ладно! Найду сама! — заявила она, прежде чем убежать из комнаты, оставив Уэнсдей наедине с её мыслями.       Естественно, как и в любой другой истории, где встречаются такие полярные личности, как Уэнсдей и Энид, у них, как и у всех нормальных людей, не обходилось без конфликтов и ссор. И если обычные ссоры обычно заканчиваются взаимными обвинениями и бурными выяснениями отношений, то их противостояния приобретали особый, колорит Уэнсдей. Вот только Уэнсдей в ссоре всегда умудрялась довести Энид до слез, используя свой арсенал холодных, точных и безжалостных слов, которые, словно острые кинжалы, попадали точно в цель. А сама при этом оставалась сдержанной, словно никакой эмоциональной бури не происходило. После таких «разговоров» в квартире воцарялась атмосфера, более разреженная, чем воздух на вершине Эвереста. Они могли ходить день, а то два в молчании, обмениваясь лишь короткими, функциональными фразами, вроде:       — Ты будешь кофе?       Или:       — Не забудь вынести мусор.       И даже в этом молчании, которое могло бы показаться признаком вражды, скрывалась своя, особая мелодия. Просто время от времени они готовили завтрак не только себе, а на двоих. Эта молчаливая забота, словно некий ритуал примирения, была единственным, что нарушало ледяную тишину.       Правда, как бы Уэнсдей ни было стыдно признавать, - а признавать ей было стыдно очень многое, - она часто приходила с извинениями первой. Это было её личное, тщательно скрываемое поражение, которое она пыталась завуалировать под видом... Чего-то другого. Держа в руках какого-нибудь фиолетового медведя. Да, именно фиолетового. Медведя, который, казалось, был создан для того, чтобы вызывать у Уэнсдей экзистенциальный ужас.       — Энид, — могла начать Уэнсдей, появляясь на пороге комнаты Энид с этим нелепым плюшевым существом в руках. — Я тут... Нашла его. Видимо, он как-то случайно оказался у меня. Я подумала, что он может тебе пригодиться.       Энид, конечно же, прекрасно знала, что это такое. Она знала, что Уэнсдей, скорее всего, простояла у магазина игрушек добрых полчаса, прежде чем, скрепя сердце, купить это воплощение всего, что ей противно. Если бы Уэнсдей могла, она бы держала медведя в перчатках, чтобы не заразить себя этими этими яркими цветами, которые, казалось, сочились из каждой плюшевой лапки.       — О, медведь! — воскликнула бы Энид, её глаза загорелись. — Спасибо, Уэнс! Он такой милый!       И Уэнсдей, скорее всего, лишь кивнула бы, стараясь не смотреть на это фиолетовое исчадие ада. А Энид, зная её характер, могла думать о том, что Уэнсдей отобрала медведя у какой-нибудь пятилетки, используя свои недюжинные навыки манипуляции. Но в глубине души она понимала, что это был жест. Жест, который для Уэнсдей стоил больше, чем тысяча слов.       — Ты знаешь, Энид, — могла бы сказать Уэнсдей, стараясь звучать как можно более безразлично. — Этот медведь... Он, кажется, был свидетелем некоей мелкой конфронтации, которую мы имели вчера. И, чтобы предотвратить дальнейшие недоразумения, я решила, что он будет более счастлив в твоих руках. Ты ведь любишь такие... Яркие вещи.       Энид, обнимая медведя, лишь улыбалась.       — Спасибо, Уэнс. Я знаю, что для тебя это было непросто.       И Уэнсдей, наконец, могла позволить себе лёгкую, почти незаметную усмешку.       Время шло, и, словно по мановению невидимой, но неумолимой силы, их отношения постепенно укреплялись. Уэнсдей, погруженная в свои мрачные размышления и книги, даже не замечала этого. Она видела лишь обыденность, череду дней, заполненных кофе, книгами и редкими, но меткими перепалками с Энид. Энид, эта неутомимая фея жизнерадостности, всегда убеждала её сделать то, чего она, может быть, не хотела. Это могли быть новые, «ужасающе» яркие носки, приклеенные к её ботинкам, или совместный поход за покупками, которые, по мнению Энид, могли исправить любой день.       Однажды Уэнсдей начала замечать, что делает уж слишком много для Энид, делает то, чего никогда не делала раньше. Это были мелкие, почти незаметные поступки, которые, однако, нарушали её привычную, ледяную норму. Она иногда дарила ей подарки на праздники, такие как восьмое марта, день рождения или что-то в этом роде. Это были не просто формальные знаки внимания, а тщательно подобранные предметы, которые, как она надеялась, могли вызвать у Энид ту самую, невыносимую для Уэнсдей, улыбку. Она не делала этого ни для кого раньше. Её мир был черно-белым, и вот в нём начали появляться нежно-розовые оттенки.       Она даже смотрела фильмы с Энид. Ну, как смотрела. Они сидели на диване, Энид плакала с какого-то грустного момента в мелодраме, её плечо подрагивало от рыданий, а Уэнсдей сидела под пледом, уставившись в одну точку... В страницы книги, спрятанной под одеялом, не в поле зрения Энид. Она читала, стараясь игнорировать поток эмоций, льющийся с экрана, и, главное, игнорируя прикосновения Энид, которая, не стесняясь, могла обнять её в самый драматичный момент. А Энид было просто приятно это времяпровождение с Уэнсдей, она думала, что та смотрит вместе с ней. В её розовых очках даже чтение книги казалось проявлением тихой, но глубокой поддержки.       — О, Уэнс, это так трогательно! — всхлипывала Энид, когда героиня фильма наконец-то находила свою любовь. — Ты тоже это чувствуешь, правда?       Уэнсдей, не отрывая взгляда от книги, лишь буркнула:       — Я чувствую, как моё время утекает сквозь пальцы, Энид. И, если честно, эта мелодрама вызывает у меня больше вопросов к логике сюжета, чем к развитию отношений главных героев.       Через время Уэнсдей заметила, что начинает испытывать странное, несвойственное ей чувство внутри себя. Это было странное тепло, которого раньше не было никогда. Оно разливалось по груди, заставляя сердце биться как-то иначе, не так размеренно и холодно, как обычно. Оно было пугающим, потому что нарушало её привычный, устоявшийся мир. И в растерянности она созвонилась с матерью, решив, что именно она, с её богатым жизненным опытом, сможет пролить свет на эту неведомую напасть.       — Мама, — начала Уэнсдей, стараясь звучать как можно более спокойно. — Я-я испытываю некое... Новое ощущение. Оно... Неприятное. Оно тёплое, и...       Однако не успела Уэнсдей договорить, как мать по звонку громогласно заявила, что Уэнсдей влюбилась. Этот диагноз был поставлен с такой уверенностью, словно она ожидала этого с самого рождения дочери.       — О, Уэнсдей, моя дорогая! Это же так очевидно! Ты влюбилась! — её голос звучал взволнованно. — Скажи мне, кого ты выбрала? Это тот самый... Как его... Тот, кто помогает тебе с книгами?       А Уэнсдей просто сбросила звонок, хмурясь. Влюбилась? Она? Это казалось абсурдным, немыслимым, как если бы фиолетовый медведь вдруг начал писать мрачные триллеры.       Чувство симпатии, мерзкое и липкое, как дешёвый сироп, было в ней. Оно распространялось, словно ядовитый плющ, обвивая её холодное сердце. Она пыталась отбросить его, игнорировать, но оно цеплялось, становясь всё сильнее. Она смотрела на Энид, на её сияющую улыбку, на её вечный оптимизм, и где-то в глубине её существа зарождалось что-то, что она не могла ни понять, ни контролировать. И это пугало её до глубины души.       — Энид, — сказала она однажды вечером, когда они снова сидели перед телевизором, и Энид, разумеется, рыдала над очередным романтическим клише. — Ты когда-нибудь задумывалась, что такое настоящая, глубокая симпатия? Не как у животных, которые просто размножаются. А что-то такое, что заставляет тебя... Ну, делать глупости?       Энид, вытирая слёзы, удивлённо посмотрела на неё.       — Конечно, Уэнс! Это же любовь! Она заставляет тебя чувствовать себя счастливой, даже когда всё вокруг кажется серым. И она заставляет тебя хотеть делать что-то хорошее для человека, который тебе нравится. Например, дарить ему фиолетовых медведей, — она усмехнулась, бросив на неё многозначительный взгляд.       Уэнсдей лишь поморщилась.       — Фиолетовые медведи - это крайность, Энид. Я имею в виду что-то более... Контролируемое.       — Но разве любовь может быть контролируемой? — спросила Энид, и в её глазах мелькнул тот самый, невинный и немного наивный огонёк, который так бесил и одновременно завораживал Уэнсдей.       — Я не знаю, — тихо ответила Уэнсдей, вновь погружаясь в свой мир, но теперь этот мир был немного другим. Немного теплее. И немного страшнее.       И всё поменялось в край. Словно после той роковой беседы с матерью что-то внутри Уэнсдей окончательно сломалось - или, наоборот, собралось воедино, но уже по совершенно новым правилам. После того разговора и Энид начала по-другому смотреть на Уэнсдей. В её глазах появился новый, особый блеск, смесь радости, удивления и чего-то ещё, чего Уэнсдей пока не могла расшифровать.       Каждое утро перед работой Уэнсдей уже встречал горячий, но её любимый горький кофе, а также пару сердечек на крышке. Эти сердечки, выведенные пенкой, казались Уэнсдей одновременно нелепыми и проникающими. Словно Энид пыталась пробить её броню, используя самые нежные и, с точки зрения Уэнсдей, тривиальные средства. Она начала уделять девушке больше внимания. Это проявлялось в мелочах: в том, как Энид ловила её взгляд, когда Уэнсдей слишком долго задерживалась на её улыбке, или в том, как она находила поводы для разговоров, даже самые абсурдные, лишь бы продлить их общение.       И они не знали, как так всё закрутилось. Словно невидимый вихрь подхватил их и понес в неизведанном направлении. Но уже после какого-то фильма, который Уэнсдей наугад выбрала в поиске - возможно, это был какой-то старый, мрачный детектив, который Энид, скорее всего, выбрала бы сама, если бы её не ограничивали в выборе, - она сидела на диване, а Энид держала её за талию, прижимая к себе. Это было уже не просто соседское тепло, а что-то совершенно иное, проникающее сквозь одежду и кожу. Они целовались. Это был первый, робкий, но такой долгожданный поцелуй. Жарко и страстно. В нем смешались все те невысказанные слова, недоумение, страх и, конечно же, робкое, но всепоглощающее влечение.       И тогда всё изменилось. Границы, которые Уэнсдей так тщательно возводила, рухнули. Сначала они не могли определиться. Была эта странная, неловкая тишина, наполненная миллиардами невысказанных вопросов. Смущались друг друга весь следующий день после поцелуя, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение вызывало волну красок на щеках Энид и едва заметное покраснение у Уэнсдей. А потом все же сели и поговорили, решив, что хватит уже играть в прятки с собственными чувствами. Решив, что всё-таки попробуют начать некие романтические отношения. Энид, которая случайно подслушала разговор Уэнсдей с матерью, теперь знала, что её чувства не были односторонними. Она поняла, что Уэнсдей чувствовала это с ней, что это «странное, несвойственное чувство» было не просто игрой её воображения. И она была рада, что смогла войти в сердце столь холодной девушки, растопить тот лёд, который, казалось, был неотъемлемой частью её сущности.       Сначала всё было неловко. Старые привычки так просто не отбрасываются. Уэнсдей всё также оставалась неактивной и лишь изредка могла позволить себе короткий поцелуй в губы утром перед работой, словно выполняя какой-то тайный ритуал. А потом быстро уходила, чтобы не дать себе возможности поддаться этому новому, пугающему чувству. Энид же уже плавилась лишь от одного объятия, которое, к слову, было редкой роскошью. Она жадно ловила каждое такое проявление нежности, словно голодный зверь, получивший долгожданную пищу.       — Уэнс, ты не хочешь... Ну... Просто обнять меня? — спросила однажды Энид, её голос был полон надежды, но и некоторой робости.       Уэнсдей, которая как раз собиралась уйти, остановилась. Она повернулась, посмотрела на Энид, и в её глазах, обычно таких холодных, мелькнуло что-то смягченное. Она подошла, неловко, словно впервые в жизни обнимаясь, и обхватила Энид руками. Это было не привычное, уютное объятие Энид, а скорее ритуальное прикосновение, но для Энид это значило весь мир.       — Просто не сломай мне нос, если вдруг решишь проявить излишнюю теплоту, — пробормотала Уэнсдей, но её голос был лишен обычного сарказма.       — Не сломаю, — шепнула Энид, прижимаясь ближе, и впервые почувствовала, что Уэнсдей не отстраняется. Она чувствовала, как бьется сердце Уэнсдей - такое же взволнованное, как и её собственное.       Отношения развивались, и, как это часто бывает, когда лёд начинает трескаться, события приобретали неожиданный, порой даже абсурдный оборот. И однажды случилось нечто. Нечто, что заставило даже самых скептически настроенных наблюдателей, то есть Уэнсдей, пересмотреть свои взгляды на непоколебимость человеческой природы.       Уэнсдей заболела. Эта новость, вероятно, прозвучала бы куда более убедительно, если бы её произнёс какой-нибудь призрачный гонец из загробного мира. Энид думала, что Уэнсдей, та самая девушка с железной ледяной броней, никогда не болеет. Для неё Уэнсдей была существом из другого мира, не подверженным земным недугам. Это было чем-то нереальным, словно если бы солнце внезапно решило погаснуть или дождь начал падать снизу вверх. Но верхушкой её удивления стало то, когда Уэнсдей добралась после работы домой и сразу плюхнулась в свою кровать. Никаких обычных ритуалов: не переоделась, не умылась, даже не поужинала чужим несчастьем, то есть не съела ничего из того, что готовила Энид, потому что «это слишком оптимистично для её состояния», как бы сказала Уэнсдей, а просто упала в кровать, словно её жизненные силы были исчерпаны до последней капли.       Энид, естественно, обеспокоенная столь редким событием, которое, скорее всего, войдёт в историю как «явление Уэнсдей, обнимающей подушку», поинтересовалась, что случилось.       — Уэнс? — позвала она, осторожно заглядывая в комнату, словно боялась спугнуть ещё не улетевшую душу. — Ты в порядке? Ты выглядишь... Бледнее обычного. Хотя куда уж бледнее.       Уэнсдей проигнорировала её, её голос был глухим, словно она говорила из-под толщи земли. Она лишь перевернулась на спину, беря с тумбочки бутылку воды, словно это был её единственный союзник в этой битве с невидимым врагом. Энид тем временем заметила, что Уэнсдей странно покраснела, это не было похоже на румянец. Это было скорее похоже на то, как если бы кто-то поднёс к её лицу горелку. Неуверенно она положила руку ей на лоб, и, казалось, её глаза вышли из орбит. Она могла подумать, что её ладонь расплавится на лбу брюнетки, настолько горячим он был.       — О боги! — воскликнула Энид, отдернув руку, словно её обожгло. — Уэнсдей, ты просто пылаешь! У тебя температура!       Уэнсдей же сразу смахнула её руку, её голос стал ещё более раздраженным.       — Я не болею, Энид. Это просто термическая аномалия. Или, возможно, ты принесла с собой слишком много солнечного света, и моя кожа реагирует на него.       Но Энид, уже перейдя в режим спасательной операции, молнией сбегала в ванную, принеся холодную ледяную тряпку и градусник. Градусник, чтобы измерить температуру, а тряпку, чтобы «сбить температуру», как она выразилась, словно температура была каким-то неуправляемым монстром, который можно усмирить мокрым полотенцем.       — Нет, Уэнс, ты не можешь не болеть! — решительно заявила она, пытаясь наложить ей на лоб тряпку. — Тебе нужно лежать и отдыхать, а не заниматься своими научными изысканиями в постели!       Уэнсдей, конечно, очень долго спорила с ней, говоря, что никогда не болеет и вообще у неё всё хорошо. Она пыталась отмахнуться от заботы Энид, как от назойливой мухи, но Энид, вооруженная градусником и непоколебимой решимостью, была неумолима. Но Энид видела. Она видела этот потухший взгляд, эту дрожь в голосе, эту непривычную слабость, которая словно испарялась из её холодной сущности. Они долго спорили, их голоса звучали приглушенно в полумраке комнаты, но в итоге всё же Энид удалось уговорить Уэнсдей лечь и отдохнуть, изменить температуру.       Когда термометр наконец-то показал результат, Энид ахнула. 38,9.       — Тридцать восемь и девять! — повторила она, смотря на Уэнсдей со смесью ужаса и какого-то странного, почти материнского восторга. — Я же говорила! Теперь никаких книг, никаких расследований. Только постельный режим и... Возможно, куриный бульон. Если, конечно, ты не считаешь его слишком жизнерадостным.       Уэнсдей, казалось, была слишком измотана, чтобы спорить. Она лишь закрыла глаза, её дыхание стало чуть более ровным. Возможно, в глубине души, несмотря на всю свою холодность, она была благодарна Энид за эту заботу. За то, что кто-то, кроме неё самой, видел её не как машину для убийств, а как просто человека. Пусть и очень больного человека. Уэнсдей упрямо не признавала, что может болеть, словно болезнь была личным оскорблением её непоколебимой природы. Для неё это было равносильно капитуляции, признанию собственного несовершенства, чего Уэнсдей, разумеется, никогда бы не допустила. А Энид, в свою очередь, упрямо признавала, что пытаться заботиться о брюнетке намного сложнее, чем она себе представляла. Это было похоже на попытку приручить дикого, неприступного зверька, который, казалось, был создан из чистого гранита и сарказма.       Уэнсдей делала немало попыток, чтобы попробовать сбежать по своим делам. Она могла изобразить внезапный приступ творческого вдохновения, который требовал немедленного воплощения в рукопись, или же заявить о неотложной необходимости проинспектировать подвалы дома на предмет паранормальной активности. А Энид, с её бесконечным запасом терпения и, казалось, сверхъестественной интуицией, прерывала все её попытки. Она могла просто заблокировать дверь, отвлечь Уэнсдей разговором о розовых пони, или, в крайнем случае, молча, но решительно, толкала её обратно в кровать, словно та была непослушным ребёнком.       За все те дни, пока Уэнсдей болела, у них была война. Причём вооружённая война. Энид в своём стремлении исцелить свою холодную соседку прибегала к самым изощрённым методам. Энид приходилось либо растворять таблетки в супе, превращая очередное «оптимистичное» блюдо в нечто более медицинское, либо измельчать и сыпать их в стакан с водой, превращая обычную воду в горький эликсир здоровья. Чтобы Уэнсдей всё же принимала лекарства, Энид была готова на любые ухищрения, ведь даже для неё, для самой Энид, наблюдать за страданиями Уэнсдей было невыносимо.       — Энид, я уверена, что этот суп обладает целительной силой самого по себе, — могла сказать Уэнсдей, с подозрением глядя на ложку с плавающими в ней, будто маленькие серые кораблики, кусочками таблеток. — Я совершенно здорова, и это просто эксперимент с местной флорой. Прекращай эту чушь.       — Уэнс, ты выглядишь так, будто собираешься испустить последний вздох, — отвечала Энид, протягивая ей стакан с водой, где плавали остатки измельчённых таблеток. — Эта вода - твой билет обратно в мир живых. И, пожалуйста, не спрашивай, что это. Просто выпей.       Уэнсдей с гримасой отвращения всё же принимала лекарства, понимая, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Энид, словно опытный полководец, одержала очередную победу в этой неравной битве.       Это было тяжело. Очень тяжело. Не только для Уэнсдей, которая боролась с проклятой температурой, но и для Энид, чья миссия «исцелить Уэнсдей» превратилась в настоящую спецоперацию с элементами шпионажа и медицинской помощи. И каково было удивление Энид, когда, погрузившись в бесконечные просторы «Instagram», она услышала подозрительные звуки с кухни. Часа так два ночи, идеальное время для всякого рода паранормальных явлений, особенно в такой квартире. Сидела она на диване в гостиной, листая ленту, когда Уэнсдей, которая должна была спать, вдруг заявилась на кухне. Энид сначала растерялась, не понимая, что происходит. Может, Уэнсдей решила устроить ночной марафон по анализу причин всемирного заговора? А потом увидела, что глаза брюнетки закрыты, движения шаткие, а сама она будто была не в сознании. Уэнсдей, обычно такая собранная, словно робот, двигалась как пьяная кукла, сбиваясь с ног и бормоча что-то себе под нос. Энид никогда бы не подумала, что Уэнсдей может быть лунатиком. Это было бы слишком... Человечно, слишком обычно. Лунатизм Уэнсдей казался ей такой же нелепостью, как если бы фиолетовый медведь вдруг стал писать научные трактаты.       Она бормотала себе бессвязные вещи под нос, что-то о «неправильных углах» и «недостатке мрачности в этом мире». А Энид не сдержала смешков. Ситуация была настолько абсурдна, что её нелепость переходила в категорию комичного. Где-то она слышала, что лунатиков лучше не будить, поэтому, вооружившись этой мудростью, она осторожно подошла к Уэнсдей.       — Эй, Уэнс? — прошептала она, опасливо протягивая руку. — Ты это... Заблудилась?       Уэнсдей, разумеется, не отреагировала. Её глаза оставались закрытыми, а взгляд - блуждающим в неведомых мирах. Энид, положив одну руку на талию, а другую на плечо, осторожно попыталась отвести её обратно в спальню и уложить в кровать. Это была миссия по спасению, достойная самых отважных рыцарей. Уэнсдей, словно деревянный болван, сопротивлялась, но её движения были настолько вялыми, что Энид, приложив неимоверные усилия, смогла её «направить». Когда ей всё-таки через пытки удалось привести Уэнсдей обратно в спальню, она уложила её в кровать и собиралась уйти, гордая своей победой над сонным зомби. Но обнаружила, что один кулак Уэнсдей сжимал ткань её футболки, не отпуская её от себя. Это было неожиданно, но, признаться, очень мило. Уэнсдей, будучи в полубессознательном состоянии, искала её.       Энид, решив не упускать шанс подстебать брюнетку завтра, тихо усмехнулась.       — Ну-ну, Уэнс, — прошептала она. — Завтра у нас будет очень интересный разговор об этом, — она легла рядом с ней и прижала к себе. Она не могла устоять. Это был тот самый момент, о котором она, возможно, даже не смела мечтать. Голова Уэнсдей легла на плечо Энид, а руки сильнее сжались на её футболке.       Энид же мечтательно улыбнулась. Она впервые спала в одной кровати с Уэнсдей, ведь раньше она либо прямиком посылала её, либо просто отказывала, «ведь не предпочитала тактильность Энид», как она обычно заявляла. А теперь... Теперь Уэнсдей держала её, словно боялась потерять. Это было настоящее чудо, маленькое, но такое важное. Она чувствовала тепло Уэнсдей, её дыхание, её слабость. И в этот момент, в этой ночной тишине, Энид почувствовала, как её собственное сердце наполняется тем самым, непонятным, но таким приятным чувством, которое, казалось, совсем недавно начало зарождаться в сердце её холодной, загадочной спутницы.       На следующее утро, когда Уэнсдей проснулась, первое, что она почувствовала, - это странное, нежное тепло, исходящее от её плеча. Второе - это лёгкий запах мяты и клубники, исходящий от чего-то, прижавшегося к ней. Её глаза мгновенно распахнулись, мозг, словно боевой механизм, мгновенно перешёл в режим полной боевой готовности. Она ощупала себя, пытаясь понять, не напал ли на неё. Но нет. Это была Энид. Её рука всё ещё нежно сжимала футболку Уэнсдей, голова покоилась на плече, а на лице застыла блаженная улыбка.       Она уже была готова достать свою коллекцию ножей, чтобы избавиться от Энид. Нет, не физически. Это было бы слишком банально. Она была готова применить свой арсенал едких замечаний, ледяных взглядов и, возможно, завуалированных угроз, чтобы Энид забыла об этом навсегда. Унизительное воспоминание, которое могло испортить её репутацию раз и навсегда.       А Энид, решив довести недовольство Уэнсдей до конца, не спешила пробуждаться. Она наслаждалась этим моментом, предвкушая предстоящее. Когда же она всё-таки медленно, с нарочитым томным выражением лица, открыла глаза, она увидела перед собой сосредоточенную, почти грозную Уэнсдей.       — Доброе утро, — протянула Энид, её голос был полон притворного тепла и чего-то ещё, чего Уэнсдей никак не могла распознать. — Как спалось, милая моя?       Уэнсдей медленно отстранилась, её взгляд был холоден, как зимний ветер.       — Что ты здесь делаешь, Энид? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более нейтрально, хотя внутри неё уже кипел гнев. — И почему ты находишься так близко к моей личной зоне?       Энид зевнула, потянулась, и её улыбка стала ещё шире, если такое вообще было возможно. Легкомысленно, но решительно она заявила:       — О, Уэнс, неужели ты забыла? — её голос был полон нарочитой нежности. — Вчера ночью мы провели вместе всю ночь. Это было... Незабываемо.       Уэнсдей замерла. Её глаза сузились, словно она пыталась найти в словах Энид хоть каплю правды, но находила лишь пустоту.       — Что? — выдохнула она.       Соврала, но какое имеет значение?       Для Энид - никакого. Она видела, как меняется лицо Уэнсдей, как в её глазах проскальзывает испуг, смешанный с негодованием. Это было именно то, чего она добивалась - реакции. Реакции, которая показывала, насколько она ей небезразлична.       — Да, Уэнс, — продолжила Энид, наслаждаясь каждым моментом. — Это было очень страстно. Ты даже что-то шептала мне на ушко. Что-то о... Вечной скорби и... Идеальной симметрии.       Уэнсдей была в ярости. Она чувствовала, как внутри неё закипает лава.       — Ты лжёшь, — почти прошипела она. — Я бы не стала...       — А разве это важно? — перебила её Энид, её улыбка стала ещё более дерзкой. — Главное, что теперь все знают, что мы вместе. И, честно говоря, я думаю, что нам стоит это продолжить. Для твоей репутации, конечно же.       Уэнсдей встала, её движения были резкими, как удар.       — Ты перешла черту, Энид, — сказала она, её голос был ледяным.       С этими словами Уэнсдей вышла из комнаты, оставив Энид наедине с её триумфом и легким, но неоспоримым чувством вины. Энид знала, что перегнула палку. Но, чёрт возьми, это стоило того. Увидеть такую реакцию Уэнсдей было бесценно. И, возможно, именно это, этот маленький, глупый обман, станет тем самым шагом, который окончательно разрушит её ледяную броню. И их взаимодействие на пару дней.