restart

Телефон зазвонил в начале четвёртого. Не резко — глухо, будто из под воды. Тот самый рингтон, который Дмитриев давно хотел сменить, но всё забывал. Или просто забил. Потому что знал: если звонят с этого номера — значит, работать. Серёжа приоткрыл один глаз, неохотно потянулся к тумбочке. Кожа липла к простыне, в комнате стоял спертый воздух, а за окном завывала метель. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу и ответил. — Да. На том конце — тишина. Только щелчок. Кто-то перекладывал трубку. Потом голос — спокойный, ровный, будто заранее отрепетированный: — Объект выбран. Данные на почте. Камеры уже стоят. Смотри, не трать трафик зря. — Ок. Назначения? — Пассивное наблюдение. Без вмешательства. Период — один месяц, возможно продление. Серёжа медленно сел, выдохнул в пустоту: — Почему я? — По списку. Ты следующий. Да и сам понимаешь — твой стиль подходит. Тебе не надо напрягаться, просто… наблюдай. Пауза. — Клиент активный? — Раз в неделю ждёт отчёт. Видео, краткий разбор. Без творчества, без анализа. Чистая фиксация. — Имя объекта? — Дмитрий Ицков. Только это. Остальное тебе не нужно. Щелчок. Связь оборвалась. Ещё немного посидел, слушая, как тикают  старые часы над дверью. Казалось, стрелки двигались слишком громко. Или просто всё остальное в мире сейчас притихло. “Дима”, — повторил он вслух. Как будто пробовал слово на вкус. После встал. Прошёл на кухню босиком, по холодному полу. Открыл ноутбук. Новое письмо без подписи, с архивом внутри. Открыл — стандартный набор: короткое досье, карта квартиры, список камер, тестовые скриншоты. На экране — комната. Качество среднее. Пустовато, но видно кровать. Черная простыня, мятый плед. На полу — носки. Заметно что там кто-то живет. Щёлкнул — вторая камера. Кухня. Кто-то сидит спиной к объективу. Тёмные волосы, худая спина, худи с капюшоном. Чашка в руке. Дима. Третья — ванная комната. Камера стоит высоко, под потолком. Майс потянулся, надел наушники. Пошёл звук — только фоновый шум, скрип стула, лёгкие шаги. Без слов. Почти пустота. Наблюдай. Не думай. Анализируй. Просто смотри. Но всё равно подумал: “Почему именно он?” Он откинулся назад. Дима пил чай, молча, никуда не торопясь. В окне за спиной падал снег. Серёжа протёр глаза. Время тянулось как-то вязко. Он встал, прошёл в ванную, умылся. В зеркало смотреть не стал. Всё равно знал, как выглядит: лицо невыспавшегося подростка, которому внезапно исполнилось девятнадцать, а ощущение — как будто давно за двадцать. Сессию он сдал на прошлой неделе — две работы и зачёт, сходил, поставили подпись, и всё. Учёба была условная, почти формальная. Заочное отделение при колледже медиа-технологий — пара предметов, куратор на телефоне, редкие появления в здании, которое пахло линолеумом и старыми бумагами. Учился Дмитриев потому что “надо где-то числиться”, потому что мать когда-то сказала: «Сынок, без бумажки ты никто», а потом исчезла из его жизни на несколько лет. А теперь снова пишет — странные сообщения, смайлики и просьбы дать денег. Не отвечал. И учился. Сейчас — не до этого. На экране снова мелькнул Ицков — прошёл мимо камеры в коридоре, приоткрыл окно, закурил, глядя в стену соседнего дома. Серёжа задержал на нем взгляд. Дима был… каким-то другим. Он чем-то отличался от прошлых «объектов» за которыми он наблюдал. Комната — странная. Не неряшливая, но и не уютная. Пустовато. Пол — тёмный ламинат, местами затёртый. Плед на кровати — серо-розовый, из тех, что покупают без особой надежды на вкус. Возле подушки валяется маска для сна — черная, с потёртым краем. Лежит там, будто давно часть пейзажа. На тумбочке — свечка, старая зажигалка, ножницы и пачка таблеток без коробки. Камера стоит высоко, всё видно сверху, чуть искажённо, как в театре, где сцена — это жизнь, а зритель — один. Ицков уже сидел на кровати, прислонившись к спинке стула. Лицо — красивое. В нём что-то было — острое. Пирсинг в губе, кольцо в носу, взгляд, будто уставший. Кожа бледная. Под глазами — серые тени. Волосы — крашеные, чёрные, торчат в разные стороны. На шее — тату. Кажется, слово. Не видно точно. Не двигался. Просто сидел. Потом включил фронталку на телефоне, посмотрел на себя. Не с любованием — с какой-то пустой привычкой. Сделал фото, удалил. Потом снова сделал. Голубоглазый же наблюдал. Чужую комнату. Чужое тело. Чужую тишину, в которой кто-то существовал так, будто его никто не видит. «И не должен видеть», — подумал он. В какой-то момент Ицков встал, прошёлся по комнате. Поднял свитер с пола, натянул. Шея — тонкая, ключицы острые. Он заглянул в окно. Там темно. Внизу — пустая улица. Потом вернулся. Присел, достал с пола коробку с чем-то — кажется, письма. Или документы. Начал перебирать. Один, другой, третий. Поглаживал пальцем уголки, будто что-то вспоминал. На одном была неразлечимая надпись от руки. Он не читал их. Просто держал. И в этот момент Серёжа понял, что не делает ни скринов, ни пометок. Он просто… сидит. И дышит с ним в унисон. Надо исправляться. Оказалось что Диме девятнадцать.  Почти двадцать. В описании профиля — ничего конкретного. В постах — расплывчатая фотка, где он не смотрит в камеру. Последняя история — две недели назад: уличный кот на капоте машины. Подпись: «наверное, он счастливее меня». Дмитриев листал ленту медленно. В тишине. Дима учится. Не элитно, но и не совсем дно. Колледж или техникум. Судя по всему — направление, связанное с дизайном, фото, чем-то, где нужно видеть. Его фото — кривые, но цепляющие. Он снимает мусор на асфальте так, как будто это произведение. Или случайный свет в маршрутке. Или кусок своей руки в зеркале. Он один. На фото — почти всегда сам. Или вообще не видно лица. Или затылок. Или размазанный силуэт. Людей рядом нет. В комментах — пара близких друзей. Он ходит на учёбу каждый день. Ицков был… красивым. В своём смысле. Не стандартно — не обложка, не глянец. Лицо резкое, даже резаное. Но в нём было что-то — тонкое. Как в тех вещах, на которые сначала не обращаешь внимания, а потом не можешь не смотреть. Пирсинг, чуть прищуренные глаза, кожа почти прозрачная в свете экрана. Губы — неулыбчивые. Но взгляд… Серёжа остановился. На одном из селфи. Камера чуть снизу. Ицков лежит, голова на подушке, чёрные волосы растрёпаны, лента от маски — на лбу. Под глазами — следы недосыпа. Но он смотрит в объектив. Без вызова. Просто — прямо. У Дмитриева по спине прошёл холодок. Он не знал, что так можно смотреть. Через телефон. Объект не казался несчастным. Но и счастливым не был. Он будто просто жил. В темноте, в сигаретах, в маршрутках, в нотах чужих голосов. В сторис, которые смотрят только друзья. В переписках, которые не продолжаются. В фотографиях, которые он выкладывает. Серёжа закрыл вкладку. Сначала была только тишина. Потом — мягкий скрип двери. Дима вошёл в ванную. Камера стояла высоко, в углу, под потолком. Звук — с эхом. Плитка отдавала гулко, будто всё происходящее звучало в коробке. Серёжа подтянул кресло ближе. Щёлкнул громкость на одно деление вверх. Дима сбросил свитер — небрежно, как будто не чувствовал к вещам никакой привязанности. Потом — футболку. Оголил плечи. Кожа — бледная, с лёгким синим оттенком вен под ключицами. Множество татуировок. На животе — пара бледных следов от царапин или ожогов, неровный шов. Не новый. Он вошёл под душ, включил воду. Пар пополз вверх, стекло немного запотело, но силуэт всё равно был читаем. Плечи — острые, лопатки двигаются под кожей, как крылья. Спина — прямая, худая.  Серёжа смотрел, не отводя взгляд. Вода текла по телу — струилась по шее, груди, животу. Мылся без спешки. Волосы мокрые, длинные пряди липли к лицу. Он не откидывал их. Как будто ему всё равно, что видно, а что нет. Взял шампунь, выдавил, втер в корни. Сквозь шум — шёпот: — …опять заканчивается… Потом — мат. Коротко, под нос. Он ударил ладонью по бутылке. Снова тишина. Серёжа провёл языком по внутренней стороне щеки. Горько. Взгляд скользнул ниже. Бёдра — худые. Кожа местами в синяках. Возможно — от удара. Возможно — от падений. Или просто так. Экран телефона засветился. Режик, 6:19 привет ты дома? я соскучилась, даже не спится  В лёгком вибрационном отголоске сообщениях было столько обычности — и столько не сказанного. Дмитриев с усилием оторвал взгляд от камеры в ванной. Дышать стало легче. Или просто стало ясно, что он не один. Он коснулся иконки чата. 9mice, 6:20 конечно дома  работаю почему не спится?  коротко. В пальцах резкий щелчок от нажатия. Мысли путались. Режик, 6:20 почему ты так рано работаешь уже?  ты там целый? поел хоть что? На экране— фотка Режины: смуглая кожа, едва заметная улыбка, глаза мягкие, большие. Свет летнего вечера. Он видел её много раз, но в чате — это другой формат. Ближе, но недосягаемо. 9mice, 6:21 я не ел еще, скоро в магаз сгоняю  спасибо за заботу И закрыл окно чата. В комнате снова заглушенный шум монитора, как фон музыкального трека, звучащий между кадрами. Серёжа сел ровно, коснулся клавиатуры. Он услышал от Ицкова, как вода перестала капать. Перевёл взгляд на камеру. Там — Дима. Полотенце на полу. Дмитриев обнял себя за плечи. В телефоне — чат, закрытый на заднем плане. Там она — его жизнь. А здесь, в странном свете и влажном воздухе, жизнь кажется не такой, как везде. Все иначе. Глубоко вдохнув. Вернулся к экранам. Объект уже стоял перед зеркалом, укутанный в полотенце. *** На кухне гудел чайник. Серёжа стоял босиком у окна, закутанный в худи. Пальцы мёрзли. На часах — 06:37. На экране — уже пустая ванная, неактивные камеры. Смена сигнала: объект вышел из зоны. Парень накинул куртку, натянул капюшон, взял старую тканевую сумку. Пора было выйти — хоть куда-то. Магазин за углом работал с шести. Хотелось чего-то простого. И тишины. Хотя бы на несколько минут. Тем временем в другой квартире — тишина. Дима уже вышел из дома, сжимая в зубах сигарету. Перекинул рюкзак за спину. Под ботинками — снег, слегка сырой, с грязью, уже не белый. На плечи падал свет от редких фонарей. Он шёл быстро — знал, что замёрзнет, если остановится. Улица была почти пуста, кроме одного силуэта у трамвайной остановки. — Эй, — голос окликнул сзади. Дима обернулся. Парень, пониже, в объёмной куртке и с наушниками на шее, помахал. — Ты седьмым поедешь? — Ага, — коротко. — Идём, я ждал тебя, — уже ближе, шагая рядом. Это был Егор. Одногруппник. Почти единственный, с кем Ицков разговаривал не только в аудитории. Егор был громче, теплее, легче. Противоположность, но не раздражающая. С ним было… терпимо. — Слушай, — начал Егор. — Я тут подумал, может, скинем на подарок этой ведьме по истории? — Тебе хочется? — Дима курил, не глядя. — Нет, — хмыкнул тот. — Просто если не скинемся, будет хуже. Ты же помнишь что было в прошлом году?  Ицков пожал плечами. — Я не хочу, — сказал спокойно. — Но если будете все — я тоже скинусь. *** Дальше они уже шли молча. Утро пахло старым снегом, сыростью и химией для дорог. Впереди виднелся колледж. Здание было серым, как и всё вокруг. На углу — собака, чёрная, худая. Дима её знал. Иногда приносил ей сосиску. Сегодня — забыл. Он выдохнул дым. Посмотрел вверх — на темнеющее небо. Ни звезды. Ни солнца. Просто свет, который не наступает. Внутри него — тоже так. — Слушай, — протянул Егор, когда они миновали остановку и свернули к колледжу. — Сильно занят после пар? Дима пожал плечами. — Зависит. А чё? — А если я к тебе загляну? Мне там с наушниками надо… просто у тебя норм звук, не как в унитазе. Он усмехнулся, но не давил. Говорил легко, как будто на ходу придумал. — У тебя что, опять всё трещит? — Ага. Я вчера трек включил — а там ваще невозможно слушать. Ицков хмыкнул. — Можешь зайти. Только быстро, я потом работать буду. — Биты опять клепаешь? — ухмыльнулся Егор. — Ну да. Плюс один чел заказал сведение. Там ужас, надо чистить каждый вдох, — ответил спокойно. Он говорил об этом почти без эмоций, но в голосе чувствовалась уверенность. Не гордость — скорее привычка. Как про погоду: есть и есть. У Димы дома была аппаратура — не дорогая, но достаточно качественная: звуковая карта, микрофон, простые мониторы. Он начал ковыряться в звуке ещё в четырнадцать, по туториалам, с пиратского FL Studio. Потом пошли биты.  И так далее. Этого хватало: заказы приходили редко, но стабильно. Он не шиковал, но и не считал каждую сигарету. — Ну ты, конечно, гений андерграунда, — сказал Егор. — Сидишь себе, делай звуки — и не парься. — Лучше, чем сидеть в пятёрочке на кассе, — тихо отозвался Ицков. Он не жаловался. Просто так было. Здание колледжа оказалось перед ними. Дверь распахнулась от сквозняка, и кто-то из первокурсников замахал рукой. — О, заходим. Тогда после пар — к тебе? — Если не передумаешь, — бросил Дима и первым пересёк порог. Внутри пахло мокрой одеждой  и дешёвой едой. Кто-то слушал музыку без наушников. Кто-то уже пил кофе из автомата. Жизнь шла. *** Сережа вернулся минут через двадцать. С сумкой в руках, с мокрыми шнурками и тонким слоем снега на плечах. Ключ повернулся в замке туго, как будто сопротивлялся. На кухне — тишина. Из окна уже тянуло светом. Тускло. Декабрь. Он поставил пакеты, вытащил хлеб, молоко, что-то ещё. Всё делал по инерции, не задумываясь. Руки работали, голова — нет. Пока чайник шумел, он включил ноут. Вкладки автоматически восстановились. Камеры: 4 из 7 активны. Гостиную покрывает серый свет, угол с подоконником виден — пустой. Ванная — неактивна. Кухня — свет есть, но никого. Спальня — пусто, только плед наискосок и свитер, брошенный на стул. Сережа положил хлеб в тостер, налил молока, не дожидаясь кипятка. Сел к монитору. На экране — всё, что можно было назвать «жизнью»: — список друзей, — закреплённые посты, — лайки на старые фотки, — музыка в сторис, — редкие комменты. Он изучал это, как топографию: трещины в плитке, наклон камеры, положение пепельницы. Видел, что Ицков держит сигарету между средним и безымянным, а не указательным. Что шторы на кухне зажаты с одной стороны скрепкой. Что кресло стоит у окна, но на нём никогда не сидят. Скрин. Папка с архивом — росла. Не из одержимости. Из нужды. Он знал, как выглядит его комната днём, ночью, в свете лампы и при свете экрана. Знал, какие чашки он использует чаще, а какие просто стоят. Знал, что расческа для волос не его. Женская. Возможно — старая. Возможно — матери. В соцсетях Дима был странно открытым и закрытым одновременно. Плейлист — полный. Фото — почти нет. В закреплённом — странный рилс, глупое видео с другом. В другой вкладке — гугл. Фамилия — Ицков. Имя — Дмитрий. Псевдоним — Kai angel. Но аватар в одном старом паблике совпал с фотографией из архива камеры. Угловатая тень, та же футболка. Он знал, что нашёл. Серёжа щёлкнул на микрофон — запись. Включил один из старых треков. Звук глухой, сырые биты, голос — почти срыв. Он закрыл глаза. Слушал. Он не знал, зачем. Просто хотел услышать его, когда он далеко. *** В комнате было тихо. Только вентилятор ноутбука шуршал, как старая батарея. Серёжа сидел, слегка ссутулившись, пальцы на тачпаде. Окна в браузере не менялись уже минут двадцать. Камеры — все активны. Он знал это время. По расписанию, по старым сторис, по анализу движения. Ицков должен вернуться примерно сейчас. Плюс-минус пятнадцать минут. Но пока квартира на экране была пуста. Мышка дрогнула — перешёл на камеру с  входа в подъезд. Объектив выдавал чуть искажённую картинку. Улица была синей, холодной. Время — ближе к пяти. Снег чуть подтаял, но не растаял. На ступенях скользко. Был слышен гул автобуса за окном — не в камере, в жизни. Где-то в другом городе, в другом дворе. Он проверил ещё раз: — Учёба у Ицкова заканчивается в 16:40. Пешком после автобуса — 12 минут. Он выходит не сразу. Курит. Может зайти в магазин. Он не думал, что волнуется. Просто… Дышал ровно. Смотрел. И ждал. Замок щёлкнул. Камера дёрнулась на секунду от толчка двери. Голубоглазый чуть подался вперёд. Ицков вошёл. Тот же рюкзак, та же куртка. Волосы растрёпаны, лицо покрасневшее от холода. Он кивнул кому-то за спиной и скользнул внутрь. Следом — другой. Парень пониже, в оверсайз-худи и с наушниками на шее. Голос — глухой, с улицы: — Ну, не замёрз хотя бы? — Нет, — коротко ответил Дима. Он поставил рюкзак у стены, дёрнул молнию на куртке. Серёжа прищурился. Он не знал этого парня. Ни по профилям, ни по комментариям. На камерах мелькал впервые. Лицо — незнакомое. И голос — чужой. Тот сел на край кровати, что-то сказал. Улыбался. Слишком просто, слишком свободно. Ицков снял худи, остался в чёрной футболке. Руки голые, цепочка свисает с запястья. Он прошёл к столу, включил свет. Друг достал наушники, начал что-то подключать. Говорил без пауз. — Ну ты это, не смотри, что у меня там всё развалено, — сказал он. — Да мне всё равно, — бросил Ицков и открыл программу. Серёжа смотрел. Не отрываясь. Это его квартира. Его голос. Его движения. И рядом — чужой. Незарегистрированный. Лишний. Слишком близко. Он почувствовал, как внутри что-то скрутилось. Медленно. Тупо. Как будто кто-то влез в дом, в тело, в уши. Это не был страх. Это было неприятие. Он не должен быть рядом. Не так. Не там. Почему он смеётся рядом? Почему Ицков улыбается, когда он с ним? Почему вообще… Серёжа провёл ладонью по лицу. Жар в голове. Сердце билось не из-за тревоги. Что-то другое. Что-то чужое задевает своё. Он вспомнил, как сегодня слушал трек Димы, скриншотил его плейлист, смотрел на его пальцы, на лезвие цепочки. Он всё это видел. Знал. Значит — он был ближе. Но сейчас — нет. Впервые. Он почувствовал ревность. Нечёткую, не громкую, но обволакивающую. Как мокрая ткань. Не из-за девушки, не из-за чего нибудь еще. А из-за объекта. Это не должно было случиться. Он работал так не раз. Но сейчас — впервые. — Ну ты запускай, не тяни, — сказал Егор, тыкая пальцем в ноутбук. — Щас, — Дима подвинул мышку, включил экран. Они молчали, но было слышно, как кулер гудит под столом. На экране: двое. На кухне: чашки, которые сам Ицков мыл утром. На стене: криво повешенная афиша, угол отклеен скотчем. В углу: колонки, старые, потертые. Рядом — бутылка воды. На мониторе Димы — интерфейс программы. Волны трека, битый бас, маркер позиции. — Это твой? — спросил Егор. — Нет. Сведение. Чел скинул сырое. Надо вытянуть голос, — коротко. — А, ясно. Дима кивнул, без эмоций. Он говорил спокойно, немного устало, как человек, который умеет, но не хочет объяснять. Егор облокотился о стол, заглянул в экран. Дмитриев щёлкнул камеру ближе, подвинул угол обзора. Ицков потянулся к ручке громкости. Рука — с тонкой татуировкой вдоль вены. Пальцы чёткие, тонкие, уверенные. Серёжа смотрел, не моргая. Он не чувствовал себя наблюдателем. Он чувствовал себя тем, кто уже знает, что будет дальше. Что скажет Ицков. Как он встанет. Какой рукой поправит волосы. Только один момент — когда Егор засмеялся, и Ицков, не глядя, чуть улыбнулся — Серёжа откинулся в кресле и отвернулся от экрана. На секунду. Мелькнуло. Прошло. *** Парень сделал глоток из чашки. Горько. Остыло. Возвращаться в комнату не хотелось. Но и выключать — тоже. Он щёлкнул другую камеру — та же комната, только угол выше. Внизу — двое. — Ну, я пошёл, — сказал Егор, уже натягивая капюшон. — Не забудь кинуть мне тот пресет, пожалуйста. — Угу, — коротко ответил Дима, не вставая из-за стола. Хлопнула дверь. Гул в подъезде. Тишина. В комнате стало будто больше воздуха. Пространство снова стало его. Тени легли на стены, от монитора свет упал на лицо — синим. Серёжа подвёл камеру ближе. Ицков сидел спокойно, глаза смотрели в экран. Но в уголках губ — что-то едва заметное. Не совсем улыбка. Не насмешка. Мягкое выражение, будто что-то осталось внутри. След тепла. След человека. Он подвёл пальцы к губам, потер переносицу, закрыл глаза на пару секунд. Не как уставший — как тот, кто хочет сохранить что-то внутри подольше. Он не сказал ничего. Не двигался резко. Просто остался в комнате. Дмитриев не понимал, что именно видел. Симпатия? Привязанность? Или просто хорошее настроение? Он не должен так выглядеть после чужого визита. Но выглядел. Объект выглянул в окно, на улицу. Серёжа знал этот жест. Он делал так сам. Когда что-то задерживается внутри. Когда не хочется, чтобы уходило. Он чувствовал это. Слишком отчётливо. Слишком лично. *** Дима лежал на диване, полусогнутый, одна нога закинута на подушку. В комнате — тёмно. Только с улицы просачивался снег — отражённый в окне, холодный, синий. Он не спал. Просто лежал, глядя в потолок. Одна рука — под головой, другая — вдоль живота, будто просто отдыхает. Дыхание ровное, но не до конца спокойное. Серёжа щёлкнул ближнюю камеру. Фокус настроился. Изображение стало тише, ближе, почти личным. На экране — тело. Знакомое уже до мелочей: родинка у шеи, складка на футболке, шрам на пальце. Ничего нового. Почти. Он хотел было отвести взгляд, но пальцы Ицкова начали двигаться, приспустив резинку трусов. Медленно. По себе. Неуверенно сначала. Потом — увереннее. Он закрыл глаза, прикусил губу. Полутень лёг на его лицо. Он делал это тихо. Без звука. Почти машинально. Серёжа не шелохнулся. Он не знал, зачем смотрит. Просто не мог не смотреть. Это была часть работы. Всего лишь. Всего лишь… Он откинулся в кресле. Горло пересохло. Пальцы сами дёрнулись к экрану, чтобы сменить камеру — но задержались. Зрачки чуть расширились. Что? Он опустил взгляд. На своих шортах — натяжение ткани. Небольшое. Явное. Неосознанное. Дмитриев застыл. Несколько секунд ничего не происходило. Он не думал. Не анализировал. Просто смотрел. Слушал тишину. Слышал себя. “Это ничего не значит.” У него есть девушка. Режина. Он спит с ней. Он смеётся с ней. Он с ней — рядом. Но не сейчас. Сейчас — он здесь. Смотрит на того, кого не должен видеть таким. И тело — не слушается. Парень быстро выдохнул, выключил экран. Чёрный монитор вспыхнул отражением его лица. Пустое. Резкое. Смущённое? Нет. Не то. Просто… непонятное. Сидел так не сильно долго.  Экран был чёрный, но отражал его. Не лицо — контур. Как будто тень наблюдала за ним в ответ. Он не стал включать камеру снова. Слишком резко. Слишком близко. На телефоне — четыре непрочитанных от Режины. Он видел уведомления. Не открывал. В голове было пусто. Но внутри — не тишина. Сережа не понял, что именно чувствует. Точнее… знал. Просто не хотел признавать. Это не было похоже на одержимость. Это не было похоже на влечение. Это было похоже на… присутствие. Как будто Ицков вошёл в его жизнь, не зная об этом. И остался. Встал, прошёлся по комнате. Пальцы дрогнули, когда он коснулся окна — лёд с той стороны. Снег начинал идти. Надо спать. Лёг на кровать, закрыл глаза. Но ничего не отключалось. Веки тяжёлые, а мысли — живые. Серёжа сжал кулак. Ткань под ладонью — мятая простыня. Он ничего не решал. Пока. Он просто… хочет увидеть его вживую. Всего один раз. Совпасть. Случайно. Он ведь умеет быть незаметным. Всегда умел.