Глава 6
29 августа 2025 г., 01:00
В первые дни после похорон Джинни пытается нащупать хоть какой-то распорядок, чтобы заполнить будни.
По утрам она всё ещё просыпается в полной уверенности, что находится в замке, но всё-таки просыпается дома. Она встаёт, одевается, помогает матери по хозяйству, навещает Тобиаса — словом, старается быть полезной. Пишет письма, пытается помочь Невиллу разобраться с делами последних оставшихся в школе учеников.
Она просто просыпается и действует через силу, день за днём, и в какой-то момент начинает верить, что действительно способна всё это пережить.
Гарри, Рон и Гермиона проводят очередной день взаперти, судя по всему, до хрипоты споря о том, что именно стоит доложить Кингсли о крестражах. Джинни понятия не имеет, к чему они в итоге приходят, знает только, что одним утром Гарри вместе с отцом отправляется в Министерство. Там он проводит почти весь день.
За ужином Джинни украдкой наблюдает за ним из своего угла. Он выглядит совершенно измождённым, что в общем-то неудивительно. Она ведь знает, что он по-прежнему коротает ночи на диване в гостиной. Джинни не уверена, заметили ли это Рон с Гермионой; возможно, Гарри просто сознательно пытается оставить их наедине и не путаться под ногами.
Вот только сейчас он кажется не просто уставшим. Он выглядит пугающе осунувшимся и, как обычно, едва прикасается к еде.
Джинни ловит себя на мысли, что слишком долго откладывала этот разговор.
— Гарри? — мягко окликает его Молли.
Он с трудом поднимает голову.
— Да?
— С тобой всё в порядке, милый?
Он пытается отмахнуться от её заботы слабой, вымученной улыбкой.
— Да, просто устал, наверное.
— Выглядишь ты, честно говоря, паршиво, дружище, — тут же услужливо вставляет Рон.
Гарри устало закатывает глаза.
— Спасибо, поддержал. — Он снова опускает взгляд в тарелку, но так и не берётся за вилку. — Знаете… я, пожалуй, пойду к себе. Прилягу ненадолго.
Тут уже и Рон хмурится. Если уж Гарри сам добровольно признаёт подобное, дело точно плохо.
Гарри тяжело поднимается на ноги. На секунду он покачивается и судорожно хватается за край стола, пытаясь удержать равновесие.
— Гарри? — встревоженно окликает его Гермиона.
Джинни никогда прежде не видела, как с человеческого лица за секунду сбегает вся кровь, но сейчас это выглядит именно так: кожа Гарри становится мертвенно-серой, взгляд стекленеет, и он начинает валиться с ног.
Рон резко подается вперед, перехватывая его на лету, не дав грохнуться на пол.
Все присутствующие вскакивают разом. Ножки стульев с оглушительным скрежетом режут половицы, воздух взрывается паническими криками.
— Мерлин, — выдыхает Рон. Он крепко прижимает Гарри к себе, бережно опуская его на пол. — Да он же весь горит!
Флёр уже опускается на колени рядом и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу Гарри.
— Точно, сильный жар.
Рон оглядывает семью округлившимися от испуга глазами.
— Он ведь весь день проторчал в Министерстве. Там любой мог…
Джинни цепенеет от хлынувших в голову страшных догадок. Нападение? Отравление?
— Может, стоит перевезти его в больницу? — спрашивает Билл.
— Здесь ему безопаснее всего, — отрезает Артур. — Срочно пошлите за мадам Помфри.
Молли мягко трогает Рона за плечо.
— Давайте перенесем его в постель.
Чарли с Роном подхватывают Гарри на руки и осторожно несут по лестнице наверх. Гермиона, Молли и Флёр поспешно поднимаются вслед за ними.
Джинни без сил опускается обратно на стул, судорожно сцепив пальцы на коленях.
— Всё с ним будет в порядке, — негромко произносит отец.
Джинни заставляет себя выжать подобие улыбки.
— Конечно.
— Пожалуй, я всё же пройдусь вдоль защитного контура, — добавляет Артур. — Ради собственного спокойствия. Перси?
Тот согласно кивает, поднимается и выходит вслед за отцом из кухни. Джордж, не проронив ни слова, безучастно убредает в сторону гостиной. В конце концов Джинни остается одна перед брошенным ужином.
Рон и Гермиона возвращаются довольно быстро. Оба выглядят одновременно раздражёнными и глубоко встревоженными.
— Мама нас выставила, — угрюмо докладывает Рон. — Сказала, что мы только под ногами путаемся.
Джинни легко могла себе это представить.
— Помфри ещё не видно? — Рон с надеждой всматривается в окно.
— Прошло-то всего три минуты, — осаживает его Гермиона, опускаясь на стул рядом с Джинни.
Они садятся ждать.
Происходящее слишком сильно напоминает Джинни те часы, что она провела в коридоре, когда Рона отравили. Только теперь сам Рон без умолку строит теории, одна безумнее другой.
— Нельзя было отпускать его одного, — без конца повторяет он. — Там любой мог подкараулить и…
— Рон! — наконец, резко обрывает его Джинни, не в силах больше это выносить.
Он с глухим стуком опускается на стул рядом с Гермионой. Та молча берёт его за руку; её собственное лицо, бледное и суровое, кажется каменным.
Вот только навалившаяся следом тишина угнетает ещё сильнее.
В дверь стучат.
Все трое взвиваются со своих мест, но Рон успевает к засову первым.
В кухню стремительно входит мадам Помфри, строго оглядывая присутствующих.
— Ну разумеется, вся троица в сборе. Пожалуй, мне стоит радоваться уже тому, что вы хотя бы твёрдо стоите на ногах и не переломали себе кости, даже если Поттер не способен продержаться в целости и сохранности дольше двух недель.
Гермиона выдыхает с искренним облегчением.
— Спасибо, что приехали так быстро, мадам Помфри.
— Обычно я не хожу по домам, — отрывисто роняет колдомедик, поджимая губы.
Возможно, в ней говорила паранойя брата, но Джинни никак не может отделаться от мысли, что это был бы идеальный способ подобраться к Гарри Поттеру, к которому в любых других обстоятельствах было просто не подступиться. Именно поэтому, проходя мимо колдомедика, Джинни как бы невзначай опускает руку ей на плечо.
— Ну разумеется… — говорит она самым непринуждённым тоном, хотя её пальцы мертвой хваткой впиваются в ткань мантии. Другая рука в кармане до боли сжимает волшебную палочку. — Вы так замечательно выходили меня, когда я сломала лодыжку.
Мадам Помфри косится на руку Джинни.
— Что за чушь ты несешь, девочка? — отрывисто бросает она с явным раздражением в голосе, но в её глазах вспыхивает понимание. — Это была ключица, и ты мне к ней прикоснуться толком не давала, упрямая девчонка.
— Оу, — Джинни тут же разжимает пальцы. — Да, наверное, вы правы.
— Я ещё не настолько выжила из ума, чтобы такое забыть, — хмыкает Помфри. — А теперь, будь добра, могу я наконец увидеть своего пациента?
— Конечно, — отвечает Джинни, отступая на шаг.
Она оборачивается и обнаруживает, что Рон и Гермиона смотрят на неё во все глаза.
— Что? — огрызается она. — Можно подумать, вам двоим это даже в голову не пришло.
Она возвращается на свое место и снова замирает в ожидании.
Она ведь приняла как данность, что раз он здесь, в «Норе», то они в безопасности. Ей ли, чёрт возьми, не знать, как это глупо.
В этом мире никто и никогда не бывает в безопасности.
* * *
— Ты грохнулся в обморок, — с нескрываемым восторгом объявляет Рон. — Просто рухнул, как нежный цветок, прямо посреди кухни. Он театрально откидывается на спинку стула и прижимает ладонь ко лбу, делая вид, будто лишается чувств. Гарри со стоном закрывает лицо руками. Его свалило с ног нечто куда более коварное, чем Волдеморт, — банальнейшая простуда. Первая мысль, которая проносится у него в голове — что Фред с Джорджем теперь до конца дней не дадут ему прохода… но в следующую секунду он осекается, вспомнив. — Рональд, — строго произносит Гермиона. Рон пропускает укоризну в её голосе мимо ушей, отвечая шкодливой ухмылкой. Гермиона закатывает глаза и принимается снова заботливо подтыкать Гарри одеяло. — Мадам Помфри сказала, что ты истощён и хронически не высыпаешься. Длительный стресс бьёт по организму ничуть не хуже заклятий. Не говоря уже о том, через что тебе пришлось пройти… во время битвы. Твоё тело держалось на одном упрямстве, пока это было необходимо, но теперь, когда ты в безопасности… — Оно просто сдалось, — констатирует Гарри. — И это, пожалуй, лишнее доказательство, — вставляет Рон, и Гарри прекрасно видит, что за напускным балагурством тот прячет искренний испуг. — Доказательство чего? — Гарри насмешливо выгибает бровь. — Того, что ты всё-таки смертный. Гарри хмыкает. — Утешил, спасибо. Вся большая семья Уизли берётся строго следить за тем, чтобы предписанный мадам Помфри постельный режим соблюдался от и до. Гарри, наверное, счёл бы эту опеку невыносимой, если бы не тот факт, что большую часть недели он попросту спит. И это наконец-то настоящий, глубокий сон. Не те жалкие урывками по два-три часа, которые раньше неизменно прерывались даже не кошмарами, а глухой, изматывающей тревогой. Больше никаких ночных дежурств в гостиной, когда он часами гипнотизировал взглядом дорогу за окном. По-хорошему такая беспечность должна была бы его встревожить, но он слишком выжат, чтобы испытывать хоть какие-то чувства. Лихорадка и ломота во всём теле раздражают, но эта глухая, вязкая чёрная усталость, то, как он спит часами напролёт и просыпается медленно, естественно — так, как успел напрочь позабыть, — почти заставляло поверить, что болезнь того стоила. В те редкие часы, когда он не спит, миссис Уизли без устали закармливает его, то и дело принося тяжеленные подносы с едой. — Называй меня Молли, дорогой, — мягко, но настойчиво повторяет она. — Ты уже взрослый мужчина. Да и знаем мы друг друга, почитай, целую вечность, тебе не кажется? Эти слова согревают его в таких потаённых уголках души, в самом существовании которых ему было бы чертовски неловко признаться. Поначалу Гарри было слишком паршиво, чтобы вообще сообразить, что его уложили в комнате Билла. При том столпотворении, что сейчас царило в доме, выделение ему отдельной спальни казалось верхом абсурда. Когда он наконец заводит об этом речь, Рон лишь добродушно фыркает. — Ну да, разбежался. Мы как-то не горели желанием тащить твою долговязую тушу на пятый этаж. И бегать вокруг тебя на цыпочках, подавая три блюда на дню. К тому же мама заявила, что тебе нужен покой, а не валяние где попало, как беспризорнику. — А где тогда спят Билл с Флёр? — хмурится Гарри. — Уехали обратно к себе в «Ракушку». — Что? Рон пожимает плечами. — Флёр, по-моему, спала и видела, как бы поскорее вернуться домой. Ну и Билл с ней. Гарри всё равно не может избавиться от укола вины. — Само собой, из-за этого Гермионе пришлось переехать к Джинни, — добавляет Рон, и кончики его ушей заметно розовеют. Гарри, честно говоря, до сих пор удивляется, как это никто из старших до сих пор не устроил им разнос по поводу того, кто и с кем спал все эти месяцы. — Так что теперь ко мне подселили Перси, — со скорбным вздохом заявляет Рон. — Вот на какие жертвы мне приходится идти ради твоего здоровья. — Я могу уйти на диван в гостиную, — предлагает Гарри. Рон закатывает глаза. — Не тупи. А теперь живо ешь своё рагу, не то я всё маме доложу. — Тиран, — бурчит Гарри, но всё-таки берёт ложку. Ближе к середине недели он поднимает голову на тихий стук. В комнату осторожно просовывает голову Джинни. Это первый раз, когда они видятся с тех пор, как он свалился с ног. Впрочем, учитывая, сколько времени он проводил в беспамятстве, ничего удивительного. — Есть хочешь? — спрашивает она. — А у меня разве есть выбор? — ворчит он в ответ, ведь даже если он и перестал брыкаться из-за вынужденного постельного режима, это вовсе не лишало его права побыть немного букой. Джинни остаётся совершенно невозмутимой. — Без вариантов, — отрезает она, опуская поднос ему прямо на колени. Кто бы сомневался. — Честно предупреждаю, — добавляет она, пока он примеривается к ложке. — Стряпня Рона. Гарри красноречиво смотрит на неё. — Как будто мне и без того мало досталось. Уголки её губ едва заметно дёргаются, и Гарри кажется, что он одержал куда более значительную победу, чем на самом деле. Он осторожно зачерпывает немного супа, мысленно приготовившись к худшему. До кулинарных шедевров Молли тут, конечно, далеко, но это и близко не стояло с той безвкусной бурдой, которой они давились в бегах весь прошлый год. — Слушай, а ведь правда не дурно. — Ну надо же, какой сюрприз, — отзывается Джинни. Уходить она не торопится — вместо этого принимается порхать по комнате: переставляет вещи с места на место, аккуратно складывает одежду на стуле. Ни в чём из этого, строго говоря, не было ни малейшей необходимости. — Ну и напугал же ты нас тогда, Поттер, — бросает она, стоя к нему спиной. Гарри виновато кривится. — Да уж. Прости. После минутного колебания она всё же опускается на стул у кровати. Вернее, примостилась на самом краешке — точь-в-точь как птица, готовая сорваться с ветки при первом шорохе. Гарри выжидательно наблюдает за ней поверх тарелки с супом. — Я вчера была в Министерстве, — заводит она разговор. — Да? Она кивает. — Тобиас наконец-то достаточно оправился, чтобы дать показания. — Оу. Ну и как всё прошло? — Настолько гладко, насколько вообще возможно. С него сняли все обвинения. Извиняться, конечно, никто и не подумал, но главное — его отпустили домой. — Вот и отлично, — бормочет Гарри, рассеянно гоняя ложкой суп по тарелке и легонько постукивая ею по фаянсовому краю. — Жаль, я не смог пойти с тобой. Джинни одаряет его едва заметным подобием улыбки. — Снова решил пустить в ход своё влияние? — Если потребуется, — пожимает он плечами. Она подаётся чуть вперёд. — Спасибо тебе. — За что? Джинни смотрит на него как на круглого недотёпу. — За то, что ты сделал для Тобиаса. Странно, но его эта благодарность почему-то лишь коробит. — Я ведь тогда не шутил, Джинни. Я действительно не хочу, чтобы всё просто вернулось на круги своя. Чтобы всё стало как прежде. — И всё-таки, — настаивает она. — Я ведь знаю, что ты совершенно не обязан был в это вмешиваться. Это правда. Но был и другой факт, от которого никуда невозможно было деться. Гарри ловит её взгляд и мимолётно улыбается. — Я знаю, что он тебе дорог. Джинни на какое-то время умолкает, плотно прижав ладонь к колену. — Он действительно важен для меня, — произносит она наконец. — Он очень хороший друг. В её голосе звучит едва уловимый, но совершенно отчётливый акцент на слове «друг», что Гарри невольно поднимает голову и встречается с ней взглядом. Она не отводит глаз ещё пару мгновений, прежде чем окончательно отвернуться. — Так… если по шкале от одного до, допустим, лекций профессора Биннса — насколько тебе скучно? — Ну, я бы не сказал, что докатился до крайности. — Что ж, тогда как насчёт партии в шахматы? — Серьёзно? — переспрашивает он, искренне радуясь перспективе заняться хоть чем-то, кроме унылого созерцания обоев. — Как только в тарелке ничего не останется. Гарри закатывает глаза от такой навязчивой опеки, но послушно принимается за суп. Когда с едой покончено, Джинни уносит посуду на кухню и возвращается со старым, изрядно потрёпанным набором волшебных шахмат. Она расставляет доску прямо на его переносном подносе. Гарри ловит себя на мысли, что они ещё ни разу не играли друг с другом, так что он понятия не имеет, чего ждать. Наверняка за столько лет практики с Роном она наловчилась играть весьма недурно. Он великодушно предлагает ей ходить первой. Джинни насмешливо вскидывает бровь, но упускать тактическое преимущество не собирается. Первые ходы делаются в полном молчании, Джинни предельно сосредоточенно изучает позиции. Некоторые фигурки оказываются настолько древними и ленивыми, что их приходится буквально подталкивать в спину, чтобы они соизволили сдвинуться. Гарри заносит руку над пешкой, но прямо перед тем, как двинуть её вперед, Джинни издаёт короткий звук, словно судорожно втягивает воздух. Он резко вскидывает на неё глаза, но она тут же принимает совершенно бесстрастный вид. — Что такое? — спрашивает он. — Ничего, — качает она головой. Гарри хмурится, убирая пальцы от пешки. Ему требуется пара минут, чтобы пересчитать варианты, и в итоге он решает походить совсем другой фигурой. Джинни чуть заметно кивает, словно одобряя собственные мысли, и вновь углубляется в изучение доски. Гарри наблюдает за ней с мягкой улыбкой, замечая, как она с долей нетерпения смахивает с лица упрямую прядь волос. Синяк у уголка её губ, как он успевает отметить, наконец-то начал бледнеть. — Джинни, — негромко окликает её он. Она подталкивает пальцем ладью, заставляя ту нехотя двинуться вперёд, и только после этого поднимает голову. — Да? — Спасибо, что торчишь здесь со мной. Что составляешь компанию. — Разумеется, — тихо отзывается она. — Я ведь понимаю, что у тебя наверняка полно других дел… — добавляет Гарри, уже занося руку над своим конём. — Ну-ну, — Джинни хитро прищуривается. — Посмотрим, насколько ты будешь мне благодарен всего через два хода. Гарри настороженно хмурится и меняет решение, приказывая своему коню занять другую клетку. Впрочем, это мало что меняет: ровно через два хода её конь сокрушительно в пух и прах разносит его фигуру, которая от сильного удара вылетает за пределы доски. Она рикошетит от груди Гарри и плашмя падает на одеяло. Они одновременно тянутся за сбитой фигурой, и их пальцы соприкасаются. Ни один из них не спешит отдёрнуть руку, и Гарри на долю секунды замирает, гадая, что произойдёт, если он просто сожмёт её ладонь в своей. В этот момент дверь с грохотом распахивается, и они испуганно отшатываются друг от друга. На пороге стоит Рон, обвиняюще наставив на них указательный палец. — Ага! Попались! — Что? — почти оборонительно бросает Гарри. — Думаешь, я не вижу, чем ты тут занимаешься? — многозначительно тянет Рон, вот только смотрит он при этом вовсе не на Гарри. Джинни вызывающе вздёргивает подбородок. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. — Отыгрываешься на больном, — укоризненно качает головой Рон. — Думал, даже для тебя, Джинни Уизли, это уже чересчур. Она закатывает глаза. — Гарри в состоянии сам за себя постоять. Гарри лишь переводит взгляд с одного на другую, отчаянно пытаясь сделать вид, будто понимает, вокруг чего разгорелся сыр-бор. Рон обходит кровать и наконец смотрит на друга. — С ней ведь никто в доме больше не играет, чтоб ты знал. Всё из-за её дурацких психологических уловок. Она так заморочит тебе голову, что ты сам начнёшь подставляться, даже не заметив подвоха. Гарри хмурится. — Погоди… что? Джинни даже не думает отпираться, лишь упрямо скрещивает руки на груди. — По крайней мере, Гарри не притворяется спящим, лишь бы не признавать поражение. Гарри снова опускает взгляд на доску, и складка между его бровей становится глубже. — Я вообще-то не проигрываю, — бурчит он. Рон фыркает, подходит ближе и склоняется над фигурами. — Ей нужно только выманить твоего слона вот сюда, и она объявит тебе мат в четыре хода. — Вовсе нет, — возражает Гарри, хотя с каждой секундой его уверенность стремительно тает. Он ведь только что планировал именно этот ход. — Ну, в чём-то он, пожалуй, прав, — легко соглашается Джинни. Гарри округлившимися глазами смотрит на неё, но она лишь беззаботно пожимает плечами. Уголки его губ сами собой ползут вверх. — А я-то, наивный, думал, ты просто пришла со мной посидеть. — Одно другому не мешает, — парирует она. На мгновение на её лице мелькает тень прежней, знакомой улыбки, но в следующую секунду Джинни уже наклоняется, чтобы поднять с пола ту самую позабытую шахматную фигуру. — Так, — заявляет Рон, бесцеремонно сгоняя сестру со стула у кровати. — Подвинься. Гарри заслуживает нормального поединка. Джинни закатывает глаза, но в спор не вступает. К огромному облегчению Гарри, она не уходит, а просто забирается с ногами на его кровать, по-турецки скрестив под собой ноги. — Я играю за Гарри, — провозглашает она. — Двое на одного? — Рон насмешливо вскидывает бровь. — Ну наконец-то, достойный вызов. — Вообще-то мне даже как-то обидно, — признается Гарри, поворачиваясь к Джинни. Её глаза азартно сужаются. — Давай разнесём его в пух и прах. Гарри искренне смеётся. — Ты обречён, дружище, — бросает он Рону. Где-то на середине партии Гарри всё-таки сморило, и он крепко заснул, но позже Джинни клятвенно заверила его, что они разгромили Рона подчистую. И Гарри ей безоговорочно верит.* * *
Стоит Гарри получить разрешение выйти, или, вернее, стоит Молли решить, что он здоров, как он тут же отправляется в Министерство для дачи показаний. Рон и Гермиона идут вместе с ним, и, несмотря на странные попытки чиновников разделить их, чтобы «сверить версии», они упрямо держатся друг друга. Не то чтобы их подозрения были так уж беспочвенны. В конце концов, Гарри скрывает гораздо больше, чем рассказывает. Они с Кингсли договорились не разглашать информацию о крестражах. Единственный, кто, кроме них, в курсе — это Робардс. Гарри старается проникнуться симпатией к этому человеку, но всякий раз, когда ловит на себе его взгляд из-под тяжёлых век, его охватывает неприятное ощущение, будто его оценивают, взвешивают и неизменно находят недостаточно весомым. Сидеть здесь и выслушивать бесконечные вопросы чиновников, произносимые тем самым снисходительным тоном… Эйфория, царившая после битвы, кажется, уже рассеялась без следа. Три недели на похороны и траур — вот и всё, что Министерство было готово дать, прежде чем вновь вернуться к привычной тактике. В голове Гарри всплывают воспоминания Дамблдора: отцы и сыновья, полные подозрений друг к другу, сломленные люди, ищущие врагов повсюду, лишь бы спастись. Барти Крауч-старший, скатывающийся в пучину паранойи и жестокости. Министерство снова требует ответов, но только тех, которые хочет услышать. Гарри не даёт им этого. И потому в конце концов они решают добыть нужные им ответы любыми доступными средствами. И вот история готова повториться. Всю дорогу обратно в «Нору» Гарри молчит, стиснув зубы. У самой калитки во двор он останавливается, чувствуя, что просто не в состоянии войти и выдержать ещё хоть один вопрос. Рон оборачивается. — Гарри? — Я сейчас не лучший собеседник, — качает головой тот. Гермиона уже готова возразить, но Рон кладёт ей руку на плечо. — Просто дай ему немного пространства. Гарри благодарно кивает. Отвернувшись от «Норы», он идёт к пруду. Вечернее солнце, отражаясь от воды, слепит почти до боли. К тому моменту, как он добирается до берега, летний зной уже пробирает до самых костей, а официальный министерский костюм кажется невыносимо душным. Он стягивает мантию, бросая её прямо в траву; следом туда же летят галстук, туфли и носки. Его тело гудит от подавленного гнева, а пальцы подёргиваются от зудящей потребности хоть что-то сделать. Пнув кочку травы, он задевает ногой камень и едва сдерживает ругательство. Наклонившись, Гарри подбирает острый осколок и сжимает его так крепко, что края впиваются в ладонь. Резким движением он швыряет его в воду. В этом всплеске есть нечто первобытное, приносящее странное облегчение — словно птица, которая с пронзительным криком протеста вырывается из глубин, пробивая водную гладь. Засучив рукава, он ныряет за новым камнем, а потом швыряет их один за другим. В голове пульсирует смутная, почти безумная мысль: метнуть камень с такой силой, чтобы он долетел до другого берега. Он бросает и бросает, пока камней вокруг почти не остаётся, а плечо не начинает протестующе ныть. Наконец он останавливается, тяжело дыша. Это была самая большая физическая нагрузка с тех пор, как он слёг с болезнью. И всё же этого мало. — Гарри? Он оборачивается. У дерева стоит Джинни, прикрывая ладонью глаза от заходящего солнца. Её длинная коса перекинута через плечо, а лёгкая хлопковая рубашка свободно ниспадает поверх шорт. Он уже готов бросить, что хочет остаться один, но вдруг понимает: желание уединиться испарилось. А вот гнев остался; он всё ещё гудит под кожей. В каком-то смысле это напоминает ему тот день на площади Гриммо, много лет назад. Повернувшись спиной к пруду, он утирает лицо рукавом и делает несколько глубоких вдохов. Почувствовав, что восстановил равновесие, Гарри направляется обратно к Джинни, свернув чуть в сторону, в прохладную тень. Он садится у подножия дерева, положив ладони на колени. Она пристально наблюдает за ним — без тени опаски, скорее так, словно пытается досконально изучить его настроение. — Можно? — спрашивает она, кивнув на место рядом с ним. Гарри кивает. Джинни садится — не настолько близко, чтобы соприкасаться, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло её присутствия. Он силится придумать, что сказать, но гнев всё ещё клокочет внутри, и Гарри немного боится, что не удержит его, стоит лишь открыть рот. Поэтому он просто сидит и слушает её дыхание. Возможно, пока этого достаточно. Совершенно неожиданно она достает тонкую металлическую фляжку и протягивает ему. Слегка вздрогнув от неожиданности, Гарри вопросительно вскидывает бровь, внутренне уверенный, что внутри плещется далеко не тыквенный сок. Джинни лишь пожимает плечами. — Знаю я одну девушку. Широта её знакомств никогда не переставала его удивлять. Он принимает фляжку и делает осторожный глоток, толком не зная, чего ждать: обжигающей резкости огневиски или приторной сладости медовухи. Напиток, однако, оказывается прохладным и освежающим, с лёгким травяным привкусом; он разливается по телу мягким теплом, заставляя напряжённые мышцы наконец расслабиться. Джинни бросает на него ободряющий взгляд, и Гарри позволяет себе ещё один глоток, теперь уже куда более щедрый. — Недурно, — признаёт он. Она забирает фляжку и отпивает сама. — Обязательно передам ей твои слова. Он почти уверен, что она подтрунивает над ним, но сейчас ему в общем-то всё равно. — Они собираются устроить публичные судебные процессы, — произносит он наконец, словно этот глоток помог развязать тугой узел гнева, стоявший в горле. Джинни некоторое время молча смотрит на гладь пруда, после чего коротко кивает. — Для кого? — Да для всех, как мне кажется, — мрачно отзывается он. Она выглядит совершенно не впечатлённой этим преувеличением, и Гарри чувствует себя мелодраматичным дураком. — Кэрроу. Нотты. Пий Толстоватый. Амбридж, — он делает паузу. — Малфои. — Понятно, — говорит она, и, как и всегда, он уверен, что она действительно всё понимает. — Это будет тот ещё цирк. И самое паршивое, что им плевать на правду. Им нужна красивая, гладкая история и несколько козлов отпущения… просто чтобы люди не приглядывались слишком пристально к ним самим. — Чтобы создать иллюзию, будто они всё ещё у руля, — подхватывает Джинни. — Каким бы жалким утешением это ни было. Он долго молчит, прокручивая в голове её слова, делает ещё глоток из фляжки и смотрит вверх, сквозь листву над головой. — Иногда кажется… что вообще ничего не меняется. Джинни подтягивает колено к груди и утыкается в него подбородком. — Кое-что меняется. — Да? Она поворачивается к нему. — Просто обычно не то, что тебе хочется. Гарри невольно вспоминает Фреда. Вспоминает Тедди. — Это точно, — говорит он, снова приподнимая фляжку. Какое-то время они сидят в тишине, по очереди передавая фляжку друг другу. — Она спасла мне жизнь, — внезапно произносит Гарри. — Кто? — Нарцисса Малфой. Он умолкает и принимается крутить фляжку в руках, рассеянно проводя большим пальцем по витиеватой букве «Т», выгравированной на металле. — После того как я… вернулся. Он велел ей проверить, жив ли я. Она соврала, что мёртв. Джинни застывает рядом с ним, и Гарри вдруг остро ощущает, какой колоссальный пласт их общего прошлого так и остался невысказанным. То, как он мчался по задымлённому двору Хогвартса, как уходил в Запретный лес, унося с собой воспоминание о её поцелуе и зная, что идёт на смерть… Он до сих пор не понимает, что всё это значило. И значило ли хоть что-то вообще. Он протягивает ей фляжку; их пальцы при этом едва уловимо соприкасаются. Прежде чем поднести горлышко к губам, Джинни делает глубокий вдох. И Гарри внезапно думает, что она захватила её не только ради него, но и для себя самой, прекрасно понимая, что этот разговор превратится в хождение по минному полю. Он опускает взгляд на свои босые ноги. — Я знаю, что она сделала это не из жалости ко мне. Ей было абсолютно плевать на мою жизнь. Она просто пыталась спасти Драко, — он до сих пор помнит звук её дыхания у самого своего лица, чувствует въевшуюся в кожу грязь, камни и сухие ветки, больно впивавшиеся в спину. — Это, конечно… это не отменяет того, что они натворили, разумеется. Просто… — Он осекается, не в силах объяснить, почему мысль о грядущих судах так сильно гложет его изнутри. — Это делает их… людьми? — тихо спрашивает Джинни. — Да, — выдыхает он. — Наверное. Она возвращает ему фляжку. — Ты назвал его Драко. Гарри кривится, как от зубной боли. — Он ведь тоже меня спас. В каком-то смысле. Ну, или, по крайней мере, не стал выдавать, когда нас поймали. Если это, конечно, считается. Он и сам не уверен, считается ли. — У Малфоев дела при Томе шли, мягко говоря, не очень, — замечает она. — Думаю, Драко вовремя сообразил, что ты — его единственный билет на спасение. Гарри издаёт короткий, невесёлый смешок. — Должно быть, эта мысль его просто убивала. Джинни натянуто улыбается. — Подозреваю, убивает и по сей день. Он хмуро смотрит себе под ноги, шаркая босой ногой по земле. — Я не говорю, что они не заслуживают наказания или последствий. Я просто… — перед его глазами встаёт измученное, осунувшееся лицо Сириуса и дикий ужас в глазах Хагрида, когда того забирали в Азкабан. То, как Хагрид после этого так и не смог до конца стать прежним. — Я не уверен, что они заслуживают гнить в Азкабане только потому, что Министерству приспичило кому-то что-то доказать. — Так не позволяй им, — отзывается Джинни с такой лёгкостью, словно это самое простое решение на свете и словно он действительно на такое способен. Гарри не знает, правда ли в её глазах всё выглядит настолько просто… или она просто слишком сильно в него верит. Он поворачивает к ней голову. Спустя мгновение она тоже поднимает глаза, и они долго смотрят друг на друга. Здесь, рядом с ней, наступает один из тех редких моментов, когда кажется, что со всей этой жизнью можно хоть как-то совладать. Гарри и сам не понимает, в чём причина — в алкоголе, в её близости или в этой внезапно проснувшейся храбрости, — но он протягивает руку и осторожно заправляет непослушную прядь волос ей за ухо. — Гарри… — едва слышно шепчет она. — Я ужасно скучал по тебе, — признаётся он, и слова будто сами, помимо его воли, срываются с губ. — Иногда я доставал карту… просто чтобы убедиться, что ты там, что ты существуешь. Теперь она уже не отводит глаз. Её взгляд медленно опускается к его губам, а рука поднимается, касаясь его рукава — сквозь ткань Гарри чувствует тепло её пальцев. Он чуть меняет положение руки, позволяя своей ладони лечь на её щеку. Джинни прерывисто вздыхает, но не отстраняется, и Гарри наклоняется ближе. Но за долю секунды до того, как его губы должны коснуться её губ, её тело внезапно пронзает судорожное напряжение, а пальцы на его руке мёртвой хваткой сжимают ткань. Она резко отпрянула. На её лице проступает паническая тревога, а дыхание становится тяжёлым и частым, словно ей резко перестало хватать воздуха. — Джинни? — Прости, — выдыхает она, упираясь ладонью ему в грудь и слабо отталкивая от себя. — Пожалуйста, прости меня. Он откидывается назад, давая ей пространство, но она уже судорожно вскакивает на ноги. — Джинни… — снова зовёт он совершенно потерянным голосом, абсолютно не понимая, что сделал не так, и тоже поднимается. — Что… — Прости, — повторяет она. И тут же уходит — быстрыми шагами, словно изо всех сил сдерживается, чтобы не броситься бежать. Он остаётся на месте, провожая её взглядом, пока она не скрывается в доме. На душе у него скверно: он чувствует себя уязвлённым, сбитым с толку и слегка смущённым. Только когда пальцы натыкаются на холодный металл, Гарри осознаёт, что всё ещё сжимает в руке её фляжку. На миг его охватывает непреодолимое желание с размаху запустить её в пруд. Но вместо этого он садится обратно на траву и допивает остатки, угрюмо наблюдая за тем, как солнце медленно тонет за горизонтом. Это не помогает.* * *
Всё пахнет дымом. Кажется, он намертво въелся в её волосы и одежду. Но даже после того, как Джинни подолгу стоит под горячим душем и трижды промывает голову, этот запах всё равно обжигает ноздри, преследуя её, куда бы она ни пошла. От него не скрыться. Потому что никакого чёртова дыма нет. Она это прекрасно знает. Это глупо и нелепо, она обязана быть выше этого. Выше того, чтобы разваливаться на части просто потому, что кто-то хочет её поцеловать. Потому что она хочет кого-то поцеловать. Мир вокруг снова слегка поплыл, и она выбирается из постели. Ей до безумия стыдно, что она так позорно потеряла контроль. Нельзя допустить, чтобы это повторилось. Усевшись на диванчик у окна, Джинни поджимает под себя ноги и сосредотачивается, пытаясь обрести хотя бы видимость контроля. Она тратит время на то, чтобы заново оценить свои барьеры, свои осмотрительно возведённые стены, проверяя, всё ли на месте. Прочно. Надежно. Неприкосновенно. «Неприкасаемых не бывает». Когда она наконец спускается на кухню к завтраку, то из последних сил внутренне собирается, готовясь встретить Гарри. Твердит себе, что справится со всем этим. Но его там нет. Джинни накрывает мощная волна облегчения, и от этого она чувствует себя только паршивее. — Доброе утро, — отзывается Гермиона, сидящая за столом рядом с Роном. — Привет, — бросает она, направляясь к плите и накладывая себе порцию овсянки. Джинни опускает взгляд на миску, и это зрелище мгновенно возвращает её в то самое первое серое утро в Хогвартсе. Она закрывает глаза, судорожно втягивая воздух. «Соберись». — Тебе тут что-то пришло по почте, — говорит Гермиона. Джинни открывает глаза и оборачивается к столу. — Да? — спрашивает она, искренне благодарная за любую возможность отвлечься. Наверное, от Ханны или Николы. Гермиона протягивает ей письмо, присаживаясь за стол рядом с Роном. Джинни без особого любопытства бросает на конверт беглый взгляд, пока не видит адрес, написанный знакомой рукой. Почерком, которого она не видела почти год. Кажется, всю ее грудь изнутри распирает от тяжелого, давящего напряжения. — От кого оно? — спрашивает Рон, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть конверт. — От Смиты, — произносит Джинни, с трудом выталкивая из себя это имя. Гермиона с интересом поднимает глаза. — Это первые вести от неё? Она кивает, крепче сжимая пергамент, отчего тот слегка шуршит и мнется в пальцах. — Ну и отлично, — отзывается Рон, перегибаясь через стол, чтобы стащить кусочек бекона с тарелки Гермионы, и тут же отправляет его в рот. — Чего же ты его не открываешь? — Да, конечно, — говорит Джинни. С письмами ведь именно так и поступают, верно? Она очень осторожно поддевает пальцем печать; сургуч с треском раскалывается. На мгновение строчки плывут у неё перед глазами, прежде чем наконец обрести четкость. «Дорогая Джинни…» А затем она просто читает строчку за строчкой, жадно впитывая каждое слово. «У нас всё хорошо. Прости, что не рисковала написать раньше». — С ней всё в порядке, — на одном выдохе выпаливает Джинни, чувствуя, как к голове приливает легкость, похожая на опьянение. — С ней и её семьей всё в порядке. Они жили у дальних родственников какого-то друга. В местечке под названием Таванг. Гермиона хмурится. — Это же где-то в Гималаях, если я не путаю? Джинни неопределенно пожимает плечами. Это можно разузнать и позже. Сперва нужно прочесть остальное. Она читает дальше и дальше, и минутная легкость внутри стремительно сменяется свинцовой тяжестью. — И когда она возвращается? — спрашивает Рон. Джинни дочитывает письмо до конца, чувствуя, как почва под ногами опасно ускользает. «С любовью, Смита». — Она не вернётся. — Что? — переспрашивает Гермиона. Джинни старается замереть и не совершать ни единого движения. — Судя по всему, её мама получила новую должность. А Смита уже год как учится по отличной четырёхлетней программе на целителя. Она останется там, чтобы закончить обучение. Сложив письмо, она аккуратно вкладывает его обратно в конверт, словно на это простое действие, как и на то, чтобы просто продолжать дышать, у неё сейчас не уходят все до единого силы. Она поднимается. — Так оно и к лучшему, пожалуй. Ведь так и есть, верно? — Она же твоя лучшая подруга! — возмущается Рон. — Как ты можешь говорить такое? Джинни резко сжимает челюсти, силой воли загоняя рвущийся наружу, удушающий ком эмоций обратно, глубже, вниз, на самое дно. Мерлин, куда делась её жесткая дисциплина? — Потому что вернуться назад получается далеко не всегда, — выплевывает она. — Иногда нужно просто продолжать идти вперёд. Даже если ради этого приходится оставлять что-то позади. Она разворачивается, намереваясь сбежать в безопасное уединение своей комнаты, и натыкается взглядом на Гарри — тот стоит в дверном проеме и слушает. Он смотрит на неё в ответ, но она не способна разобрать выражение его лица: она слишком занята борьбой с новой волной удушливого дыма и паники, стремительно поднимающейся внутри. «Чёртов герой». — Это ужасно бесчувственно с твоей стороны, — раздается голос Рона где-то позади. Она невольно вздрагивает. Оборачивается, чувствуя, как грудь затапливает что-то яростное, злое и совершенно невыносимое. — Не смей думать, Рон, будто тебе известно хоть что-то о моих чувствах, — чеканит она. Голос звучит настолько жёстко и холодно, что она едва узнаёт в нём собственный. Опустив лицо, она направляется к лестнице. Гарри без единого слова отступает в сторону, освобождая ей дорогу. Джинни взлетает по ступеням, не замедляя шага, пока за её спиной наконец не захлопывается дверь. Прижавшись к ней спиной, она тяжело, прерывисто дышит, а в кулаке всё так же сминается намертво зажатое письмо.* * *
После полудня она через камин отправляется в дом Тобиаса. Он не такой огромный, как особняк тетушки Мюриэль, но в нём царит то же приглушенное, гнетущее ощущение, словно сами стены отчаянно хотят закричать обо всем, что осталось невысказанным. Ей невыносима мысль о том, что он заперт здесь день за днем. Домовой эльф встречает её и провожает вверх по лестнице к комнате Тобиаса. — Мастер Тобиас, — произносит эльф, приоткрывая дверь. — К вам посетитель. Тобиас сидит за своим столом перед раскрытой книгой. Он поворачивает голову в её сторону. — Привет, Джин. — Привет, — отвечает она, подходя ближе и запечатлев быстрый поцелуй на его щеке. — Ты хорошо выглядишь. Он скептически приподнимает бровь. — Неужели? — Конечно, — говорит она, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Что читаешь? Он фыркает. — Не нужно ходить вокруг да около, Джиневра. Мне тоже пришла сова. Джинни с тяжелым вздохом опускается на край его кровати. — Ты ведь не удивлена, — замечает Тобиас. — Нет, — признаёт она. Но то, что новость не застала её врасплох, вовсе не уменьшает боль. Даже если у неё нет на эту боль никакого права. Смита ведь не сделала абсолютно ничего плохого. Джинни всматривается в Тобиаса, пытаясь разглядеть хоть какие-то эмоции за его безучастным лицом. Пытается понять, чувствует ли он себя преданным или брошенным. Она подаётся вперёд, касаясь пальцами края его стула. — Если бы она только знала… — Это ничего бы не изменило, — перебивает он. — Ты не можешь знать наверняка. Он издает презрительный смешок. — Это тебе не сказка. Она не вернется, не поцелует меня, и моя гребаная нога от этого заново не вырастет. Джинни чувствует, как этот удар попадает куда-то очень, очень глубоко. — Да, — тихо соглашается она. — Пожалуй, не вырастет. Чтобы не дать мыслям сорваться в привычную крутую спираль, она заставляет себя смотреть на пальцы Тобиаса, рассеянно перебирающие страницы книги. Тобиас с тяжелым вздохом откидывается на спинку стула. — Есть кое-что еще. — Что? — спрашивает она, снова переводя на него взгляд. Как вообще может быть что-то ещё? — Родители увозят меня на континент. Послезавтра. Мы едем все вместе. Говорят, в Праге есть волшебник, который делает лучшие протезы в мире. Якобы ощущаются точь-в-точь как настоящие. И даже лучше. Джинни чувствует, как это известие бьет по ней, словно осязаемое заклятие. Он уезжает. «Может, для него так будет лучше», — напоминает рациональная часть мозга, но именно в эту секунду она с ужасом понимает, насколько сильно зависела от него все эти месяцы. Навещала, добивалась, чтобы с его имени сняли обвинения, поддерживала, как могла, тайком таскала книги… Она отчаянно цеплялась за это изо дня в день, просто чтобы заполнить пустые часы. Это было единственным во всей жизни, с чем она чувствовала себя способной справиться. «Не уезжай», — хочется крикнуть ей. — Джин… — Со мной всё в порядке, — лжет она, и слова вылетают быстрее, чем она успевает их обдумать. — Нет, не в порядке, — произносит он, наконец начисто разбивая её блеф. — Ты чертовски далека от того, чтобы быть в порядке. Ее кулаки судорожно сжимаются. — Я буду в порядке. Она со всем справится. Тобиас устало вздыхает и качает головой; на измученном лице проступает горький цинизм. — Из этой передряги тебе не выбраться ни планами, ни стратегиями, — он берет её за руки, крепко сжимая пальцы и не давая отстраниться. — Из всего этого никогда не выйдет ничего, кроме сплошного кошмарного хаоса, и ты сама это прекрасно знаешь. Джинни кажется, что она больше не может сделать ни одного вдоха. — А теперь обними меня на прощание, ладно? Она прижимается к нему, до боли прикусив изнутри губу — так сильно, что на языке выступает солоноватый привкус металла.
