Cоберись, соберись и начни всё сначала

      Коттедж «Ракушка» расположен на живописном участке побережья, уютно устроившись среди невысоких, пологих песчаных дюн. Здесь нет соседей в пределах видимости — только Билл, Флёр, крикливые стаи чаек и шум прибоя.       Джинни никогда не бывала в месте, где одновременно так шумно и так пусто.       Она устраивается в небольшой комнате на верхнем этаже с видом на океан. Билл весь день на работе, зато Флёр с искренней радостью суетится вокруг нее. Джинни не возражает: мысль о необходимости принимать хоть какие-то решения самой кажется слишком тягостной, чтобы вообще об этом думать. Ей кажется, она была бы не против просто до конца своих дней сидеть и смотреть в это окно.       Флёр открывает ее чемодан, достает одежду и, взмахивая палочкой, отправляет отглаженные чарами вещи прямиком в шкаф и комод.       — Тебе вовсе не обязательно это делать, — говорит Джинни, отворачиваясь от стекла.       — Мне не трудно, — отвечает Флёр с легкой улыбкой, которая мгновенно гаснет, стоит ей опустить взгляд на дно чемодана.       Джинни чувствует резкий укол тревоги и шагает к кровати, запоздало вспоминая, что там лежит далеко не только одежда. Но не успевает она вмешаться, как Флёр уже извлекает тонкий футляр и легким щелчком открывает его, разглядывая золотой кинжал. Она медленно проводит пальцами по рунам, выгравированным на рукояти.       — Флёр… — выдавливает Джинни, чувствуя, как сердце судорожно замирает в груди.       Флёр не отвечает. Она поднимает свитер и обнаруживает под ним книгу в темно-красном кожаном переплете.       Джинни завороженно наблюдает за ней, пока к горлу подступает ком от мечущегося внутри чувства — то ли ужаса, то ли чистого, перехватывающего дыхание облегчения.       — Что тебе нужно? — тихо спрашивает Флёр.       Джинни потрясенно смотрит на нее, мысли в ее голове лихорадочно крутятся в поисках объяснений, но Флёр лишь спокойно и уверенно встречает ее взгляд.       Она делает осторожный, глубокий вдох.       — Дрова.       Флёр еще одно долгое мгновение смотрит на книгу, а затем с коротким щелчком закрывает крышку чемодана.       — Я распоряжусь, чтобы их привезли из деревни.       Она подходит ближе, мягко берет лицо Джинни в ладони и долго, изучающе вглядывается в нее.       — Оставлю тебя отдохнуть. Обед будет через час.       С этими словами она выходит, а Джинни смотрит ей вслед.       Флёр сдерживает слово: уже после полудня у задней двери лежит небольшая поленница.       Джинни облегченно выдыхает.

* * *

      Джинни проводит весь следующий день за изучением текста, перепроверяя и выверяя каждую мельчайшую деталь предстоящего ритуала. Флёр без лишних расспросов обеспечивает ее всем необходимым, и это одна из главных причин, почему Джинни так стремилась сюда. Она прекрасно понимала, что в «Норе» ей ни за что не дадут спокойно сделать то, что должно быть сделано. Всё неизбежно свелось бы к допросам, недоумению и тревожным вздохам.       Сама она, в свою очередь, тоже не задает Флёр никаких вопросов.       Когда солнце наконец окончательно тонет в океане, Джинни переодевается в простую белую хлопковую сорочку. Она тщательно расчесывает волосы и заплетает их в одну тугую, толстую косу. Затянув на талии пояс, она прячет за него золотой кинжал — его лезвие приятно холодит тело сквозь тонкую ткань.       Самым последним движением она набрасывает цепочку амулета себе на шею. Он тяжело ложится на грудь — словно нежеланное, удушающее воспоминание.       Волшебную палочку она оставляет лежать на комоде. Отчасти потому, что по закону всё равно не имеет права ею пользоваться, но главным образом потому, что традиционной магии во всем этом нет места. Не в эту ночь.       Когда она выходит на улицу, Билл и Флёр уже сидят в маленьком саду за домом. Джинни без понятия, что именно Флёр успела ему объяснить, но Билл молчит. И всё же его взгляд, провожающий ее до порога, кажется пугающе пронзительным. Он явно не в восторге от происходящего, но готов остаться в стороне.       Флёр протягивает ей зажженную свечу в простом латунном подсвечнике.       — Спасибо, — тихо говорит Джинни.       Флёр лишь понимающе кивает.       Джинни ступает на пляж. Прохладный песок ласкает босые ступни, ветер подхватывает подол белой сорочки, закручивая ткань вокруг ее лодыжек.       У самой кромки воды ее ждет небольшое, аккуратно сложенное подобие костра, на вершине которого закреплено деревянное блюдо.       Краем глаза она замечает силуэты Билла и Флёр на вершине ближайшей дюны: они стоят неподвижно, внимательно наблюдая за каждым ее шагом, но не делая попыток приблизиться.       Джинни ставит подсвечник на песок. Осторожно перехватив амулет обеими руками, она поднимает лицо к океану и делает глубокий вдох.       — Я освобождаю их, — произносит она, и ее намерение сплетается с порывами ветра.       Подняв терновый амулет над головой, она опускает его на деревянное блюдо. Опустившись на колени, она подносит пламя свечи к сухим дровам.       Языки пламени сперва лишь лениво лижут дерево, но в следующее мгновение с неведомой силой взмывают вверх; воздух сотрясает низкий гул и тяжелый жар, пока огонь полностью охватывает настил. Словно перебираемый жадными пальцами, амулет горит, пузырится и глухо трещит, пока деревянное блюдо окончательно не исчезает в бушующем пламени.       Джинни поднимает руки, обращая ладони к жару.       — Я отпускаю их.       Выхватив кинжал из-за пояса, она поднимает его высоко вверх — золотое лезвие ярко вспыхивает в отблесках костра. Она замечает, как на вершине дюны Билл делает порывистый шаг вперед, но Флёр останавливает его, мягко коснувшись руки и что-то тихо шепча.       Перехватив косу, Джинни с усилием перепиливает ее у самого основания шеи. Когда срезанные волосы оказываются в руке, она бросает их в костер, и пламя взрывается новым всполохом. Огненный рев взмывает к небу, обрушиваясь на нее сплошной тепловой стеной, но Джинни заставляет себя не отступать ни на шаг.       — Я освобождаю их! — почти выкрикивает она, удерживая позицию и волевым усилием выталкивая из себя слова третьего, завершающего заклинания.       Каркас костра с треском рушится, ворох искр рассыпается по пляжу и уносится в темнеющее небо вместе с клубами дыма. Джинни чувствует, как крошечные искры обжигают кожу и прожигают сквозные дырочки в тонкой хлопковой сорочке, но даже не шевелится.       Она упрямо стоит на месте, пока огонь наконец не сворачивается сам в себя, оставляя после себя лишь груду тлеющих, багровых углей. Снова подняв нож, Джинни глубоко надрезает подушечку большого пальца и сжимает руку — несколько капель крови с шипением падают на угли и мгновенно испаряются.       Гордыня — огню. Кровь — земле.       — Узы разорваны. Цена уплачена.       Только тогда она поддается накатившей слабости и покалывающему головокружению. Колени подкашиваются, и она оседает на песок, судорожно глотая прохладный воздух.       Флёр мгновенно оказывается рядом. Она опускается на колени и плотно укутывает ее плечи тяжелым одеялом.       — Джинни?       Джинни едва заметно кивает.       — Всё кончено.       Она отчетливо чувствует это: словно неподъемный груз наконец свалился с ее плеч, но одновременно пришло и горькое чувство потери. Словно с нее живьем содрали защитную броню. Утраченное ощущение тотального контроля.       — Всё кончено, — повторяет она тише.       Флёр крепко сжимает ее предплечья, после чего плавно отстраняется.       — Идем, — мягко зовет она Билла, берет его под руку и уводит обратно к коттеджу.       Свернувшись на песке, Джинни засыпает. Ей снится огонь — яростный, пожирающий жар, глотающий ее целиком без остатка.       Она приходит в себя лишь тогда, когда первые лучи рассвета лениво ползут по глади моря, а свежий утренний бриз начисто выметает побережье, стирая любые следы ночного ритуала.

* * *

      В следующие несколько дней на Джинни накатывает невероятная слабость, но это кажется совсем ничтожной ценой за свободу.       Она почти не покидает свою комнату. Спит часами напролет, словно организм никак не может насытиться этим забытьем. Она просыпается лишь для того, чтобы заставить себя съесть принесенную Флёр еду, или чтобы в очередной раз тихо заверить Билла, что с ней всё в порядке, звать колдомедика нет никакой нужды.       Когда она спит, ей сопутствуют сны. Бесконечные, пугающе отчетливые, безжалостные сны, которые, впрочем, не заставляют ее просыпаться. Они просто сменяют друг друга в непрерывном цикле, транслируя чужие воспоминания и чужие страхи.       И среди них никогда не бывает ее собственных.       Она не может с ними бороться, поэтому даже не пытается, послушно позволяя им приходить снова, снова и снова.       «То, что вы заберёте, навсегда останется с вами».       Да будет так.       На четвертый день следы от крошечных ожогов затягиваются, превращаясь в бледные, похожие на созвездия шрамы вдоль руки. Джинни наконец находит в себе силы подняться с постели и медленно спускается по узкой лестнице.       На кухне возится Флёр.       — Доброе утро, — мягко произносит она.       Джинни плотнее укутывает плечи одеялом и садится на стул.       — Я… сильно изменилась? — спрашивает она Флёр.       В ее вопросе нет страха — скорее чистое, отстраненное любопытство. Ей искренне интересно, какой она теперь кажется окружающим и бросается ли это в глаза.       — Мы все изменились, ma chérie, — отвечает Флёр, переводя взгляд на Билла: тот сидит во внутреннем дворике и лениво просматривает газету. — Пугают не столько сами перемены, сколько то, как мы на них реагируем.       «Или не реагируем», — мысленно добавляет Джинни.       Иногда ей кажется, что где-то глубоко внутри себя она просто переключила невидимый тумблер. Просто короткий щелчок — и внутри больше нет ни опасных мыслей, ни чувств, которые она в свое время не могла себе позволить. И теперь она понятия не имеет, как вернуть всё назад.       Да и, пожалуй, не слишком-то хочет.       Флёр качает головой.       — Столько смертей. Трудно понять, что со всем этим делать.       Джинни прикусывает язык, не позволяя собственным мыслям скользнуть по этому опасному пути.       Флёр снимает чайник с конфорки.       — Можно потратить вечность на поиски смысла там, где его, возможно, никогда и не было.       Джинни неотрывно смотрит в окно. Волны лениво накатывают на берег и так же равнодушно отползают обратно. Они молчат так долго, что она уже начинает надеяться, будто разговора удалось избежать.       — Как думаешь, ты заслужила право выжить? — негромко спрашивает Флёр.       Джинни считает этот вопрос глупым. Смерть никогда не была вопросом справедливости или заслуг, иначе всё в этом мире сложилось бы совсем иначе.       — Разве это важно? Я просто выжила.       — Но ты рада, что осталась жива?       Джинни резко оборачивается. Флёр по-прежнему совершенно спокойно разливает чай, будто в ее вопросе нет решительно ничего из ряда вон выходящего. Хуже всего то, что у Джинни действительно нет ответа.       — Джин? — доносится со стороны входа голос Билла.       Задняя дверь открывается, и он появляется на пороге, на ходу вытирая руки полотенцем.       — Да? — отзывается она.       — Сегодня воскресенье, — говорит Билл.       Она прекрасно знает, о чём он хочет спросить.       — Нет, — отрезает она. — Еще нет.       Билл не настаивает.       — Хочешь, чтобы мы остались?       Она качает головой.       Через несколько часов они с Флёр исчезают в зеленом пламени камина, отправляясь в «Нору».       Джинни в одиночестве обходит пустой дом от подвала до чердака, подмечая безупречный порядок и уютные домашние мелочи. Ей становится интересно: каково это — считывать воспоминания самого места или неодушевленной вещи так же, как она умеет погружаться в живое сознание? Что видит этот дом? Что он помнит?       Когда тишина становится совсем невыносимой, она выходит на пляж, позволяя грохочущему, нарастающему гулу прибоя заполнить всё ее сознание. Солнце уже опускается к горизонту, но всё еще слепит глаза, продлевая этот поздний летний вечер.       Она спускается к самой воде, где песок под босыми ногами становится холодным и плотным — на самой границе суши и моря.       И Джинни бежит. Ее ноги двигаются всё быстрее и быстрее, пока дыхание не срывается на хрип, а в легких не разливается жгучая боль. Она резко останавливается, хватаясь за заколовший бок и уперев ладони в бедра. Она едва одолела полмили.       Завтра она попробует снова.       Развернувшись, Джинни медленно бредет обратно к коттеджу.

* * *

      Каждое утро Джинни долгими часами бегает вдоль берега. Мышцы горят от предельного напряжения, ноги глубоко вязнут в мокром песке. Это правильная боль — простое, настоящее чувство, у которого была осязаемая причина. Это хотя бы какое-то чувство.       Каждый день она пробегает немного дальше. Каждый день боль становится чуть глуше. На десятый день своего пребывания здесь она случайно натыкается на могилу на утесе чуть выше коттеджа.       «Добби, — гласит надпись. — Свободный эльф».       Еще одна жертва. Из тех, что прошли незамеченными, без лишних упоминаний.       Вечером за ужином она смотрит на старшего брата.       — Там, на холме… есть могила.       — Добби, — отзывается Билл.       — Да. Я не знала, что он погиб.       Билл переводит взгляд на окно, в сторону темнеющей дюны.       — Гарри выкопал ее собственными руками.       — Сам? — тихо переспрашивает она.       — Добби погиб, спасая их всех. Это была Беллатриса… — Билл осекается, словно сомневаясь, стоит ли посвящать ее в детали.       — Расскажи, — просит она.       Билл и Флёр обмениваются быстрыми взглядами.       — Ты уверена?       Джинни твердо кивает.       — Да.       Джинни тихо сидит и слушает рассказ о том, что произошло в поместье Малфоев. О Луне, и Дине, и Роне, и Гарри. О Гермионе, на чьей коже вывели слово «грязнокровка». О Крюкохвате и Олливандере, о тайных собраниях и о том, как Гарри часами пропадал в дюнах, сжимая в кулаке клочок пергамента, словно тот мог дать ответы на все вопросы. О пытках, безумных планах и последней, крошечной надежде.       И в самом центре этого кошмара — мертвый домовой эльф.       Она всматривается в изуродованное лицо брата и думает: «Вот оно. Вот ради чего мы прошли через эту войну».

* * *

      Когда наступает очередное воскресенье, Джинни понимает, что всё еще не готова к семейному ужину в «Норе». Билл и Флёр возвращаются с осунувшимися лицами и явным облегчением от того, что наконец оказались дома.       — Что? — спрашивает Джинни, переводя взгляд с брата на невестку. — Что там стряслось?       — Джордж решил снова открыть магазин, — сообщает Билл.       — Правда?       Билл морщится.       — Они жутко разругались.       — Дай угадаю, — хмыкает Джинни. — Мама считает, что еще слишком рано.       Он устало проводит ладонью по волосам.       — Она вообще запретила ему возвращаться в Косой переулок.       Джинни вздыхает. Интересно, все матери устроены так, что всегда считают себя вправе решать за других?       — А Джордж?       — Взбесился. Кричал, что этот магазин они построили вместе, и он не позволит всему этому пойти прахом.       Джинни отворачивается к окну. Это всё, что у него осталось от Фреда.       — Мама уверена, что мы должны спасти его от самого себя.       Джинни скептически фыркает и скрещивает руки на груди.       — Представляю.       — А ты сама что думаешь? — спрашивает Флёр.       Джинни вскидывает голову и встречается с ней взглядом.       — Что?       — Думаешь, это плохая затея?       Джинни заставляет себя задуматься. Трудно понять, правильно ли вообще хоть что-то из того, что они сейчас делают. Да и откуда им знать? То ли это единственный верный путь, то ли они все просто пытаются спрятаться.       Нельзя ведь просто притвориться, будто ничего не было. Они все стали другими, хотят они того или нет.       Она пожимает плечами.       — Не знаю.       И произнести это вслух — огромное облегчение.

* * *

      — Назначили дату суда над Кэрроу, — сообщает Билл однажды утром за завтраком, не отрываясь от письма.       Просто в голове не укладывается, что эти двое вообще уцелели в финальной битве. Макгонагалл спеленала их такими хитрыми и мощными чарами, что их не задели ни рушащиеся стены, ни шальные заклятия.       — Все преподаватели будут давать показания. Хотят уберечь школьников. Но если ты сама хочешь…       Джинни качает головой.       — Я не хочу.       Билл накрывает ее ладонь своей.       — И это правильно.       Она безучастно ковыряет еду в тарелке.       — Но, может… может, я поделюсь воспоминаниями? Чтобы ты отнес их в суд.       Она знает, что Кэрроу обязательно накажут, но в то же время понимает: одного приговора мало, он ничего не исправит. Всё должны понять те, кто будет сидеть в зале суда. Война ведь не всегда выглядит так, как представляют со стороны.       Билл кивает.       — Хорошо. Я смогу их передать.       Джинни резко вскакивает со стула.       — Мне только нужно сначала отправить сову.       Она пишет Невиллу короткую записку, спрашивая разрешения. Ответ прилетает на удивление быстро: «Если ты считаешь, что это важно».       Так и есть. В этом она уверена сильнее, чем в чем-либо другом за последнее время.       Билл приносит домой Омут памяти. Джинни садится перед ним, заставляя воспоминания подняться на поверхность: страх в глазах Аши, отчаянную улыбку Невилла, его кровь на каменном полу, бесконечные, раздирающие душу крики.       Сама мысль о том, чтобы так просто открыть всё это напоказ, идёт вразрез со всем, кем она стала, перечеркивала долгие часы изнурительных тренировок.       Палочка Билла касается ее виска. На мгновение к горлу подступает паника, грудь сдавливает стальным обручем, но Джинни делает вдох за вдохом, позволяя серебряным нитям отделиться.       «Ради Мерлина, просто лежи. Сдайся!»       Нити опускаются в чашу, искрясь и переливаясь. Джинни не понимает, как нечто столь уродливое может выглядеть так прекрасно.       — Можно я сначала посмотрю? — спрашивает Билл.       Джинни снова колеблется. Но ведь уже через два дня весь зал суда увидит своими глазами, как далеко готов был зайти Амикус Кэрроу. Она кивает.       Билл возвращается через двадцать минут. Лицо у него как каменное.       Он прижимает Джинни к себе, крепко, надежно обнимает и не произносит ни слова. Она утыкается лицом в его рубашку и просто замирает в его руках.

* * *

      Заканчивая пробежку, Джинни бросает взгляд на дюны. Она карабкается вверх по склону сквозь заросли травы, ноги вязнут и скользят в осыпающемся песке. Наверху она останавливается и смотрит вниз, на крошечную могилу.       — Привет, — говорит она. — Я — Джинни.       Конечно, ответом ей служит тишина.       — Жаль, что мы так и не встретились, — продолжает она, опускаясь на колени. — Но спасибо тебе. Спасибо за то, что спас их.       Она протягивает руку и проводит пальцами по вырезанным буквам, нащупывая едва заметные неровности.       Гарри собственными руками выкопал эту крошечную могилу в таком красивом месте. Джинни легко представляет его здесь: как он день за днем сидит у камня, раздавленный чувством вины и всей тяжестью мира, которая, как всегда, легла на его плечи. Интересно, не кажется ли ему теперь, что без этого неподъемного груза он просто растворится в воздухе?       — Он, наверное, думает, что это его вина, — говорит она. — Что ты погиб из-за него. Но держу пари, сам ты так не считал, правда?       Ты просто спасал своих друзей.       Она смотрит на крошечный холмик земли и задается вопросом: верит ли Гарри, что сам имеет право жить? А если нет… может, он в глубине души считает, что на этом месте, в этой могиле, должен был лежать он?       От этой мысли в груди разливается резкая, почти невыносимая боль, и это лишь очередное доказательство того, какой она ужасный человек. Потому что если бы пришлось выбирать, она была бы по-прежнему благодарна судьбе за то, что здесь лежит Добби, а не Гарри. Или Рон. Или Гермиона, Луна, Флёр или Билл.       — Идут суды, — говорит она камню. — Решают, кого наказать. Но ведь наказание не вернет тебя к жизни, верно?       Единственным ответом остается ветер, который всё так же гнет к земле траву и приносит с собой крики чаек.       Каждое утро Джинни возвращается к могиле Добби, словно здесь кроется хоть какая-то разгадка. Это всего лишь камень, надгробие, но стоило ей вскрыть то воспоминание о Невилле ради суда над Кэрроу, как всё остальное — такое же болезненное, такое же неуправляемое — хлынуло наружу. Похоже, только здесь она и может дать им волю.       И она говорит. Слова улетают в соленый воздух, проносятся над песчаными дюнами и растворяются над водой. Утро за утром она рассказывает Добби обо всем, что случилось в Хогвартсе. Обо всех, кого потеряла. Обо всем, что совершила во имя общего блага, если оно вообще существует.       Слова сочатся из нее, словно яд из открывшейся раны, и теперь ей не нужно заботиться о том, как это звучит, как выглядит со стороны, не нужно бояться, что Добби поймет ее неправильно, выдаст ее секреты или обратит их против нее. Она просто говорит и говорит.       — Мы воевали, — шепчет она. — И я просто не знаю, как остановиться.       Откинувшись на склон дюны, Джинни делает глубокий вдох и пристально смотрит в летнее небо.

* * *

      — Кэрроу получили пожизненное в Азкабане, — сообщает Билл однажды вечером ближе к концу недели, вернувшись домой.       — Хорошо, — отвечает Джинни.       Но справедливость, как выяснилось, ничего не меняет. Такая же ложь, как и всё остальное.       — Флёр здесь?       Билл выглядит измученным и опустошенным.       — В саду.       Из окна Джинни наблюдает, как Билл подходит к Флёр. Та стоит на коленях у края клумбы, по низкой каменной кладке вьются серебристые цветы сцеволы. Флёр оборачивается к нему. Билл присаживается рядом и проводит пальцем по ее щеке, стирая крошечное пятнышко земли.       Она говорит что-то слишком тихо, Джинни не расслышать. Билл лишь качает головой, берет ее за руку и притягивает к себе на колени. Они сидят вдвоем среди зелени и цветов. Пальцы Флёр скользят по его плечу, и спустя мгновение Билл утыкается ей в шею.       Джинни отворачивается. Она выскальзывает за дверь, обходит дом и оказывается на пляже. Смотрит на волны — на то, как они разбиваются о песок, отступают и снова накатывают. Всё дальше и дальше. Катятся, катятся, катятся.       Бесконечное движение.       Шаг вперед, еще один, еще — и вот она уже бежит во весь дух. Волны хлещут по икрам, поднимаются к коленям, затем к бедрам. Когда глубина становится выше, она ныряет вперед, разрезая водную гладь. Ледяная дрожь пронзает тело, море обжигает кожу солью.       Она вытягивает руки, устремляясь вперед, проталкивая себя сквозь толщу воды.       На какое-то время она полностью теряется в ритме гребков, в мерном колыхании океана и в этом странном чувстве, что дно осталось далеко внизу, под ногами.       Свободный полет.       Когда она наконец выходит на берег и направляется к дому, Флёр, заметив ее посиневшие губы, лишь неодобрительно цокает языком. Она молча кутает Джинни в теплое полотенце и не произносит ни слова.

* * *

      — Джинни! — зовет Флёр с лестницы. — К тебе гости!       Джинни оставляет закладку в книге и поднимается со стула. Она и представить не может, кто бы это мог быть.       В саду ее ждут Невилл, Луна и Ханна. С их появлением весь мир лавиной обрушивается обратно в ее жизнь.       — Всё в порядке? — спрашивает Джинни, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.       — Это ты нам скажи, — отвечает Невилл.       — В смысле?       Луна согласно кивает.       — Вокруг тебя прямо-таки кишат холеримы. — Она прищуривается, пристально изучая подругу. — Хотя, похоже, они уже начинают рассеиваться.       — Луна хочет сказать, что мы все за тебя и безумно соскучились, и испугались, — переводит Ханна.       Джинни обводит взглядом всех троих.       — Это что вообще такое? Очная ставка?       — Если потребуется, — твердо говорит Невилл.       Джинни смотрит на него. Уголки его губ едва заметно дергаются, и она понимает: инициатива теперь полностью на их стороне.       — Слушай, Джинни, — Ханна делает шаг вперед. — Мы все знаем, что ты привыкла тащить всё на себе. Но если ты думаешь, будто мы позволим тебе снова закрыться от мира и от нас, значит, ты нас плохо слушала. Ты наша подруга. Позволь нам помочь.       Договорив, она едва переводит дыхание.       — Ты закончила? — спрашивает Джинни.       Ханна смотрит упрямо и немного воинственно, но всё же кивает.       — Хорошо, — Джинни подходит ближе и крепко обнимает ее. — Спасибо, что приехали.       Ханна от неожиданности так и застывает, и лишь мгновение спустя обнимает Джинни в ответ.       — Правда?       Джинни отстраняется, улыбаясь.       — А ты ожидала драки?       — Ну... — Ханна пожимает плечами. — Да.       Джинни качает головой.       — Прости, что разочаровала, но, кажется, воевать я больше не хочу.       Она подходит к Луне, крепко обнимает ее, а затем поворачивается к Невиллу.       — Я не прячусь, — говорит она. — Мне просто нужно было… время. Наверное.       Они все трое почти одновременно опускаются на стулья, словно сбросив тяжелый груз.       — Ну, рассказывайте, — просит Джинни. — Как там дела в Хогвартсе?       — К первому сентября школу точно откроют, — отвечает Невилл.       — Жаль, что меня не было с вами.       Невилл качает головой.       — Мы знаем. Был бы шанс — ты бы точно примчалась.       Ханна подается вперед.       — Так ты собираешься вернуться?       Джинни переводит взгляд с одного родного лица на другое и вдруг отчетливо понимает: она их ни за что не оставит.       — Да, — отвечает она. — Пока с трудом это себе представляю, но я попробую.       Ханна сжимает ее ладонь.       — Вот и отлично.       — В конце концов, — усмехается Джинни, — кто знает, чего вы трое тут без меня наворотите.       Невилл смеется, а Луна откидывается на спинку стула и подставляет лицо теплому солнцу.

* * *

      Джинни берет перо и разворачивает на столе длинный свиток пергамента.       Она пишет:       «Дорогая Смита!       Спасибо тебе огромное за письмо. Мне стало гораздо легче, когда я узнала, что с тобой и твоей семьей всё в порядке.       Я неделями ломала голову, не зная, что тебе написать. Что рассказать о своей жизни, да и что вообще она сейчас собой представляет. И я всё равно не нахожу слов, чтобы описать, через что нам пришлось пройти за этот год. Не уверена, что такие слова вообще существуют.       Дело не в том, что я не хотела видеть тебя рядом. Напротив, я безумно рада, что тебя здесь не было, что тебе не пришлось пережить этот кошмар. Но какая-то часть меня всё равно злится из-за твоего отсутствия. Злится прямо сейчас — просто потому, что тебя нет рядом. Потому что, наверное, ты мне очень нужна. Я одновременно злюсь, безумно боюсь и в то же время горячо благодарю судьбу за то, что тебя она пощадила. Не знаю, есть ли во всем этом хоть какой-то смысл. Может, эти противоречия в голове означают, что я схожу с ума, а может, я просто наконец-то честна с собой.       Мне хочется кричать, крушить всё вокруг, уснуть на целую вечность — и одновременно молить всех богов, чтобы они хранили тебя в безопасности. Я так хочу сказать, как я тобой горжусь. Ты сделала то, что должна была: не позволила своей мечте погибнуть, нашла в себе силы остаться и поступить так, как будет лучше для тебя. И это в мире, где нас приучили приносить себя в жертву, помалкивать и не замахиваться на большее. Мне так важно знать, что у тебя всё это есть. Что ты сейчас где-то далеко, занимаешься любимым делом и не позволяешь войне сломать твою жизнь. Я невероятно горжусь тем, что ты моя подруга.       Пожалуйста, пиши мне обо всем, что у тебя происходит. Я хочу знать каждую мелочь. И, может быть, к тому времени, как прилетит твой следующий ответ, я смогу найти правильные слова.       С любовью,       Джинни»       Она запечатывает письмо и за завтраком протягивает его Биллу.       — Можешь отправить? — спрашивает она.       — Конечно.       Джинни переводит взгляд на невестку.       — Знаю, Флёр, у тебя уже давно руки чешутся что-нибудь сделать с моими волосами.       Флёр даже не пытается скрыть торжествующую улыбку.       — Наконец-то!       Перед зеркалом они вдвоем разглядывают неровно обрубленные пряди, едва достающие до подбородка. Флёр задумчиво крутит волшебную палочку между пальцев.       — Придется подождать, пока они отрастут сами.       Джинни согласно кивает. Никаких легких путей. Она сильно сомневается, что на эти волосы вообще подействуют чары роста, даже если попытаться их применить. За всё нужно платить свою цену.       — Что ж, тогда просто подровняем кончики и придадим форму.       Флёр не торопится, чуть высунув кончик языка от усердия.       — Спроси меня еще раз, — просит Джинни, когда неровные пряди в зеркале начинают сменяться аккуратной линией.       Флёр ловит ее взгляд в отражении.       — Ты рада, что выжила?       — Да, — отвечает Джинни. — Я рада.       Она не знает, заслужила ли право быть здесь. Она просто знает, что жива. И теперь пришло время решить, что делать с этой жизнью дальше.

* * *

      В начале июля, спустя четыре недели после своего отъезда, Джинни возвращается в «Нору».       На кухне никого, посуда убрана, а все следы завтрака давно исчезли. В доме стоит такая тишина, что она почти физически давит на уши.       — Эй! Есть кто-нибудь? — кричит Джинни.       В коридоре появляется мама с корзиной для штопки и мотками пряжи в руках.       — Джинни… ты вернулась.       Джинни кивает.       Они неловко смотрят друг на друга. Джинни понимает: нужно найти способ извиниться, но нужные слова никак не приходят на ум.       — Ты голодна? — спрашивает Молли.       — Нет, спасибо, — Джинни кивает на свой багаж. — Отнесу чемодан наверх.       — Конечно.       Джинни толкает дверь в свою комнату. Кровать Гермионы всё так же стоит у окна, рядом — аккуратная стопка книг, а на стене красуется приколотая карта Австралии.       Она опускает чемодан на постель и садится рядом. В глубине души ей отчаянно хочется сбежать обратно в коттедж, лишь бы не чувствовать, что эта комната стала ей мала, словно одежда с чужого плеча. Но она заставляет себя остаться. Через несколько минут она поднимается и спускается обратно вниз.       Молли ждет ее в гостиной, всё еще растерянная из-за ее внезапного возвращения. Джинни садится рядом на диван.       — А где все? — спрашивает она.       Мама, не прерывая работы, быстро перечисляет:       — Рон с Джорджем в магазине. Гарри в Хогвартсе. Отец с Перси в Министерстве. Гермиона на заседаниях.       Джинни послушно кивает. Она оглядывает комнату, стараясь не поддаться этой оглушительной тишине — такой непривычной после месяца жизни под мерный, бесконечный пульс океана.       — Мам? — зовет она, сама еще не понимая, к чему ведет.       — Да, дорогая?       Взгляд Джинни приковывают уверенные, доведенные до автоматизма движения маминых рук.       — Как думаешь… ты сможешь меня научить?       Молли удивленно вскидывает брови.       — Вязать?       Джинни кивает.       — Конечно, солнышко, — на губах мамы наконец расцветает теплая улыбка.       Шершавая нить между пальцами неожиданно возвращает Джинни чувство реальности. Она постепенно улавливает ритм: негромкий стук спиц, ровные, ложащиеся одна к одной петли. Здесь всё зависит от баланса — натяжение нити не должно быть ни слишком тугим, ни слишком слабым.       Первые несколько попыток превращаются в безнадежно запутанные узлы. И в этом хаосе, как ни странно, есть какая-то своя, правильная логика.       — Главное, — негромко говорит мама, — поймать баланс.       Прежней она уже не будет. С этим просто придется смириться.       Джинни выбирает моток цвета морской волны — прозрачной и чистой, как стекло, — и начинает всё заново.