Using a Bear Trap to Catch a Cat

Сильный язык разжал губы Чу Ваньнина и ворвался внутрь, а чужие губы, плотно прижатые к его, не дали ему укусить незваного гостя. Его голову запрокинули назад, и пилюля перекатилась из чужого рта в его собственный. Когда он почувствовал что пилюля проскользнула через его губы, он набросился и царапал все до чего мог достать. Его руки нащупали шею и обвились вокруг, пальцы сжались в попытке задушить мужчину сверху. Но пара рук сильнее, перехватила их, переплетая пальцы вместе, затем прижимая их к кровати. Язык продвинул пилюлю вглубь горла, настойчиво пресекая любые попытки ее спрятать.Чу Ваньнин не мог сопротивляться – ему пришлось проглотить её. Только тогда язык чуть отступил, перестав лишать его воздуха. Вместо этого, продолжая лаская его язык и губы, заявляя права на все до чего мог дотянуться. С тех пор как полгода назад у Мо Жаня и Чу Ваньнина прошла брачная ночь, Мо Жань ежедневно заставлял его принимать по одной пилюле. Он не знал, для чего она предназначалась. Каждый раз, когда он спрашивал, Мо Жань лишь отмахивался: «Это тебя не убьёт» – и каждый раз Чу Ваньнин сверлил его испепеляющим взглядом. Только идиот успокоится мыслью что пилюля безопасна, раз не убьет его. Раньше Мо Жань заставлял его пить лекарства, так что Чу Ваньнин невольно задавался вопросом — а вдруг и эта пилюля предназначена для укрепления тела Мо Жань провёл рукой по его груди, сдавливая кожу и проводя ногтями с болезненной лаской. Он крепко схватил Чу Ваньнина за бёдра — хватка была такой же жёсткой, как всегда, — и раздвинул их. Затем он выровнялся у входа и одним резким движением погрузился в жар его тела. Чу Ваньнин резко втянул воздух, но не успел прийти в себя — Мо Жань уже начал двигаться. Его внезапное вторжение постепенно перешло из мучительно болезненного в мучительно неудобное, и он делал глубокие вдохи, чтобы сохранить равновесие. Несмотря на боль, он сохранял каменное выражение лица, прямую спину и плотно сжатые губы, не позволяя себе ни единой реакции, чтобы Мо Жань ничего не увидел. Его тело подрагивало от силы толчков Мо Жаня, но он лишь сжимал простыни до побелевших костяшек пальцев, будто пытался перенаправить боль и невольное удовольствие туда, в ткань, создавая из замкнутого круга страдание и неповиновение. Мо Жань перевернул Чу Ваньнина, поставив его на колени. В этой позиции толчки ощущались глубже, и невозможно было игнорировать то, как тело Чу Ваньнина подстраивалось под ритм. Он стискивал зубы, и единственными звуками, вырывающимися из него, были приглушённые стоны, цеплявшиеся за горло и замиравшие, не доходя до губ. Мо Жань прижался губами к его шее. — Тебе хорошо? — прошептал он. — Можешь не сдерживаться, здесь только ты и этот достопочтенный. А как тебе, если этот достопочтенный сделает вот так...? Он провёл рукой от плеча, к которому прижимал Чу Ваньнина, вниз по рёбрам, вдоль боков, скользнул по бедру. Его пальцы задержались, дразня Чу Ваньнина лёгкими прикосновениями к внутренней стороне бёдер и талии, вызывая у него сбивчивые вздохи. Затем рука поднялась обратно, замирая на впадине между рёбрами и талией. — Ты стал тоньше обычного. Ты ел в последнее время? Не похоже, чтобы ты пропускал приёмы пищи, — произнёс Мо Жань, скользя пальцами по каждому рёбру. Как и всегда, Чу Ваньнин не ответил. Он колебался, стоит ли расслабить напряжённые мышцы живота или продолжать удерживать ту фигуру, что была у него всего несколько месяцев назад. Если он ослабит напряжение, то получит очередную порцию ненужных расспросов (кто вообще одновременно и толстый, и худой?). Если продолжит держать живот втянутым — быстро выдохнется, и это уже невыносимое соитие станет ещё хуже. Мо Жань резко провёл ногтями по его рёбрам, намеренно сильно, чтобы вернуть его внимание. — Ваньнин. Этот достопочтенный задал тебе вопрос. Обратись ко мне. На фоне всего остального, что Мо Жань с ним делал, эти царапины были пустяком. Он промолчал. Мо Жань раздражённо фыркнул и вдавил голову Чу Ваньнина в подушку. — Ну и ладно. Если ты не хочешь отвечать этому достопочтенному, тогда просто подними свою задницу, как хорошенькая маленькая шлюшка, пока тебя трахают. Зачем тратить драгоценное дыхание на слова — ты же всё равно подо мной, и тебе это нравится. Он вышел из него, а потом резко вошел обратно с такой силой, какой только мог, — звук удара тел об тело был настолько громким, что повис в тишине комнаты. Мо Жань трахал Чу Ваньнина грубо. Каждый толчок заставлял того впиваться ногтями в тонкие простыни, лишь бы не закричать от отчаяния. Он безжалостно бил по чувствительной точке снова и снова, каждый удар вышибал из Чу Ваньнина воздух. Каждый выдох вырывался из его рта в виде стона, прорывающегося сквозь стиснутые зубы. Рука скользнула к его груди. Мо Жань поочерёдно щипал и тянул его соски. Рот Чу Ваньнина приоткрылся. Его тихие стоны и сбивчивое дыхание были единственным свидетельством того, насколько чувствительной стала его грудь — особенно соски. Мо Жань обхватил губами другой и слегка потянул его зубами. Чу Ваньнин вздрогнул, и мышцы его сжались вокруг члена Мо Жаня. Мо Жань облизнул сосок и отстранился ровно настолько, чтобы прошептать: — Неужели мой подарок оказался настолько действенным? Этот достойный ещё ни разу не видел, чтобы ты так реагировал. При этих словах Чу Ваньнин машинально дотронулся до своей маленькой красной серёжки — напоминание всё ещё жгло мочку призрачной болью. Он подумал, что усиленная чувствительность, вероятно, связана с тем, как Мо Жань снова и снова тянул его за грудь. У него не было прежнего сексуального опыта, чтобы думать иначе. Он попытался оттолкнуть Мо Жаня, но безуспешно. — Хватит… хватит… — прохрипел он, задыхаясь от ощущения не только безжалостного проникновения, но и пошлого внимания к его соскам. — Я больше не могу… правда не могу… Мо Жань не оставил без внимания ни один сосок — прохладный воздух вкупе со слюной делали их твёрдыми и болезненно чувствительными. Его рот переместился к чувствительной точке за ухом Чу Ваньнина, пока обе руки продолжали ласкать его грудь. Сразу три чувствительные зоны подвергались грубой стимуляции, и вся его выдержка развалилась под напором настойчивых прикосновений Мо Жаня. Его пальцы ног сжались, он запрокинул голову и кончил, издав сдавленный стон. Как только вырвался первый стон, он не смог остановиться, и это лишь подзадорило Мо Жаня продолжать — оставлять алые отметины на бледной коже Чу Ваньнина, похожие на цветки хайтаня, аромат которых витал вокруг него. Он не прекращал и толчков: стоны Чу Ваньнина, смешавшиеся с запахом секса и лёгкой ноткой тех самых цветов, создавали собственный афродизиак, гораздо сильнее любого земного. Подобное сочетание лишало Мо Жаня разума — он мог только погрузиться в эти звуки, извлекая их вновь и вновь ради собственного удовольствия. — Мо Жань… аах… хватит… я… нн… я не ел, — выдохнул Чу Ваньнин. Внезапное признание заставило Мо Жаня замереть, вспоминая их недавний разговор. Он перевернул Чу Ваньнина лицом к себе. Тот глядел на него, сверкая острыми, как лезвия, глазами феникса, в уголках которых запеклась краснота. Если Мо Жань до этого ещё хоть как-то сдерживал себя, то теперь не хотел этого и подавно — особенно когда был так близко. И всё же он был человеком слова. Поэтому слегка приподнялся, его губы зависли над губами Чу Ваньнина. — Ты скажешь этому достопочтенному — почему? Зачем вообще упоминать это, если не собираешься объяснять? Он и не рассчитывал на ответ, поэтому продолжил двигаться — медленно, но глубоко. Если бы Чу Ваньнин не знал лучше, он мог бы назвать это нежностью. Но он знал: до нежности здесь далеко, это было скорее ленивое равнодушие. Наконец, когда дыхание выровнялось, Чу Ваньнин ответил — тихо, но чётко: — В последнее время… у меня нет аппетита. Мо Жань удивлённо наклонился, слегка прикусив его губу. Его язык скользнул между губами Чу Ваньнина и неспешно заиграл с внутренней стороной его рта, не обращая внимания на полное безучастие. Затем он отстранился, отпуская губы с влажным чмоком, и пару раз провёл по ним языком. — Ваньнин, — прошептал он, — если этот достойный ещё раз услышит, что ты пропустил приём пищи, он лично проследит, чтобы ты всё доел. Чу Ваньнин лишь усмехнулся с презрением и отвернулся. Мо Жань устал от затянувшейся мягкости — и, потеряв к ней интерес, ускорил темп. Теперь он думал только о том, как вернуть то возбуждение, которое потерял во время их короткого диалога. Чу Ваньнин резко распахнул глаза. Солнечный свет струился через большое окно, напоминая что уже наступило утро. Мо Жань ушёл где-то глубокой ночью — вероятно, сразу после того, как он отключился. Он остался один — и был этому искренне рад. На его столе стояла миска свиного конжи с несколькими закусками — остывшая, явно простоявшая там слишком долго. Чу Ваньнин бросил на еду равнодушный взгляд. Свиной жир, плавающий на поверхности жидкой рисовой каши, окончательно добил его и без того слабый аппетит. Он сморщил нос и, проигнорировав еду, пошёл переодеваться. За то короткое время, что понадобилось ему, чтобы надеть первый слой одеяний, он заметил жировую прослойку на животе. Нахмурившись, он ткнул в нее пальцем — тот легко утонул в мягкой выпуклости плоти. После утраты духовного ядра Чу Ваньнину стало куда труднее поддерживать прежнюю форму. Во имя мести Мо Жаня и его одержимости, даже телосложение Чу Ваньнина оказалось искажено и разрушено. Или, возможно, это было наглядным доказательством его старения — преследующее напоминание о том, как неумолимо уходит время. Подавленный этими мыслями, Чу Ваньнин затягивал свой пояс ниже и туже обычного. Так живот казался более плоским, а лишний жир — менее заметным. Чу Ваньнин зачерпнул ложкой еду в слабой попытке поесть, но тут же позволил ей стечь обратно в миску. Вблизи запах оказался ещё более отталкивающим, чем сама еда. Раздражённо фыркнув, он ссыпал все гарниры в кашу и, не проронив ни слова, вышел с подносом в руках. Для начала, Чу Ваньнин направлялся в дворец Ушань, чтобы избавится от еды и сдать посуду. Хотя он вполне мог оставить миски где попало, он предпочитал относить их на дворцовую кухню сам — хоть какая-то иллюзия рутины. Ещё одна часть его рутины — щеночек прыгающий к нему на руки, что постоянно вилял хвостом завидев его. Все что он знал о щенке — тот был преподнесен Мо Жаню в качестве дани. Всегда со вздернутым носом, этот щенок, пожалуй, единственная душа во дворце Ушань, которая не только осмеливалась подходить к Чу Ваньнину, но и дарила ему хоть каплю привязанности. Чу Ваньнин всегда был из тех людей, кто презирал бездумную трату еды. Поэтому он нагнулся и отдал еду животным. Ему не раз приходила в голову мысль: стал бы этот щенок вообще к нему подходить, если бы он не подкармливал его по дороге к дворцовой кухне. Когда миска была вылизана дочиста, щенок важно отправился на свой ежедневный обход дворцовой территории. Чу Ваньнин ещё немного понаблюдал, как тот покачивается из стороны в сторону, ступая с удивительной уверенностью, а затем и сам пошёл дальше. Его путь, как и у щенка, был хаотичным и бесцельным: скорее чтобы убить время, чем с конкретной целью. Как бы Чу Ваньнин ни пытался отрицать это, но без Мо Жаня ему попросту не было чем заняться. Когда приблизилось время обеда, Чу Ваньнин всё ещё лежал, принимая солнечные ванны в глубине бамбуковой рощи на вершине горы. Раньше он часто бывал здесь — в то время, что теперь казалось не просто годом назад, а целой прошлой жизнью. Лишь здесь можно было найти мимолётный покой — и до, и после всей сумятицы. Прежде он безошибочно чувствовал приближение других. Теперь — заметил только тогда, когда шаги прозвучали совсем рядом. Обернувшись, Чу Ваньнин увидел подошедшую служанку. Она держала голову опущенной, когда доложила: — Чу-цзунши. Его Величество просит вас вернуться в Павильон Алого Лотоса на обед. Чу Ваньнин взглянул на служанку. Та передала приказ Мо Жаня так буднично, будто он не мог явиться сам и притащить его силой, если бы захотел. Чу Ваньнин так не хотел вставать.Бамбук закрывающий его от дневного солнца неумолимо тянул его в сон. “Чу-цзунши…” – служанка неуверенно позвала его. Служанка не хотела навлечь на себя гнев Чу Ваньнина, но и ослушаться приказа Мо Жаня не могла — ей было поручено вернуть его. Чу Ваньнин кивнул и поднялся. Отряхнув от себя пыль, он неохотно направился обратно. Ему оставалось лишь гадать по какой причине Мо Жань его вызывал— и что на этот раз задумал. Мо Жань не из тех людей кто позвал бы его, имея на уме невинные намерения. Толкнув, он открыл дверь Павильона Алого Лотоса. Ему открылся вид Мо Жаня, сидящего за его столом, широко расставив ноги — так, будто он дома и павильон принадлежит ему. Это зрелище было напоминанием: на Пике Сышэн Чу Ваньнину больше ничего не принадлежало. На столе стояли аккуратно расставленные, но нетронутые блюда. Чу Ваньнин нахмурился. У них не было принято трапезничать вместе, и это Ваньнина вполне устраивало. У него мелькнула мысль просто развернуться и уйти, продолжив свой дневной сон в бамбуковой роще. Но раз уж он уже здесь, то, пожалуй, стоило вытерпеть Мо Жаня хотя бы немного. Мо Жань бы не позволил ему так просто уйти — безнаказанным. Он сел за стол, поджав ноги под себя — грациозно и чинно, насколько позволяли обстоятельства, — и занял самое дальнее место, какое только смог. Мо Жань не закатил глаза, но Чу Ваньнин чувствовал, что был на грани. — И чего ты так напыжился? Компенсируешь что-то, что ли? — лениво протянул Мо Жань. — Этот Достопочтенный может раздеть тебя и взять где угодно, когда только пожелает. Так зачем этот пафос? Чу Ваньнин дёрнул бровью — единственный признак того, что он услышал Мо Жаня. Под его тяжёлым взглядом он продолжал бездумно перекладывать еду по тарелке. — На что уставился? Лучше сосредоточься на еде. — Все время что ты здесь сидишь, ты лишь перекладываешь еду. Ты собираешься есть? Если нет… — Мо Жань наклонился вперед, его глаза потемнели, будто он был зависим от каждого легкого движения Чу Ваньнина, — Этот Достопочтенный уже упоминал что заставит тебя поесть. Он приблизился вплотную, рука замерла у запястья Чу Ваньнина, угроза сорвалась с его губ и повисла в воздухе между ними. Чу Ваньнин отпрянул: — Если ты собираешься есть – то ешь. Нет нужды беспокоится о моем питании. Мо Жань усмехнулся своей печально известной, хищной ухмылкой — больше зубами, чем губами. — В таком случае буду есть, как Шидцзунь и просил. Мо Жань поднёс еду ко рту и начал жевать необычно медленно, не отводя взгляда от Чу Ваньнина. Чу Ваньнин поймал себя на том, что аппетит и вовсе пропадает, когда напротив сидит Мо Жань, изучающий каждое его движение. Он не мог даже думать о еде под тяжелым взглядом, прикованном к нему. — Прекрати пялится на меня! — Чу Ваньнин наконец огрызнулся — Каким образом я должен есть, когда ты так пялишься на меня. Мо Жань не ответил. Вместо этого, он схватил лицо Чу Ваньнина и притянул его ближе, вжимая свои губы в его. Мо Жань без усилий приоткрыл его губы и сунул пережеванную еду в рот Чу Ваньнина, пропихивая ее глубже в горло. В моменте когда еда попала в рот Чу Ваньнина, он попытался оттолкнуть лицо Мо Жаня прочь. Он пытался вцепиться пальцами куда придётся, но Мо Жань с лёгкостью отбросил его одной рукой. Мо Жань отпустил его только тогда, когда убедился, что тот проглотил еду. С отвращением Чу Ваньнин всё же сглотнул, встал, но не успел отойти — Мо Жань мёртвой хваткой схватил его за запястье. Он резко потянул его к себе и обвил рукой за талию, не прекращая жевать. За унизительно короткое время Чу Ваньнин оказался пойман и полностью обездвижен, будто без малейшего усилия со стороны Мо Жаня. Он не мог вымолвить ни слова. Мо Жань вновь примкнул к губам Чу Ваньнина и протолкнул пережеванную еду в его горло. Когда тот сглотнул, Мо Жань не отстранился. Вместо этого он продолжал проникать языком всё глубже, будто хотел достать до самого дна его горла. Он тянул момент, медленно и с нажимом скользя языком по рту Чу Ваньнина, сплетаясь с его — чувственно, но с явной ноткой одержимости. Мо Жань наконец отпустил его и неуклюже потянулся за очередной порцией еды. Одной рукой он запихивал её себе в рот, а другой — притянул Чу Ваньнина ближе, усаживая его к себе на колени. Чу Ваньнин с удвоенной яростью попытался оттолкнуть его. — Мо Жань, ты чёртова псина! Бессовестный ублюдок! Прекрати быть таким, блядь, отвратительным и отпусти меня! Мо Жань не обращал внимания на слова Чу Ваньнина и кормил его по кусочку за раз. Чу Ваньнин усиливая ярость, бил и царапал его. Когда он понял что его попытки тщетны, переключился на лицо Мо Жаня, но молодой мужчина не обращал на это внимания, даже когда на его лице проступили красные полосы. Когда еда закончилась, Мо Жань потянулся к одежде Чу Ваньнина и сдёрнул её, небрежно бросив в сторону. Он сбросил и собственную одежду, едва сдерживая возбуждение, и, приподняв Чу Ваньнина за бёдра, вошёл в него резко и без предупреждения. Он задыхался у самого уха Чу Ваньнина, который вцепился в его плечи с силой. — Хах… Почему ты всё усложняешь? Будь послушным — и всё будет гораздо проще. Мо Жань без колебаний вошёл в Чу Ваньнина, чьи ноги дрожали от напряжения — он едва удерживал свой вес и выносил напор Мо Жаня. К счастью, тому, похоже, не хотелось заставлять Чу Ваньнина самому двигаться на нём, и он предпочёл действовать сам. Так они и продолжали: Мо Жань вгонял себя в его тело, одной рукой придерживая бёдра, а другой сжимая его талию. Он кусал и целовал шею Чу Ваньнина, прижимаясь к нему так близко, что между ними не оставалось ни щели. Затем Мо Жань положил его на стол. Миски разбились, подносы с грохотом полетели на пол, но ни один из них не обратил на это внимания. Чу Ваньнин в отчаянии провёл рукой по поверхности, смахнув ещё несколько предметов. Мо Жань тяжело дышал ему в ухо, горячий воздух обжигал кожу. Чу Ваньнин поднял ногу, скользнув ею по боку Мо Жаня — то ли пытаясь оттолкнуть его, то ли ища более удобное положение. Но Мо Жань тут же перехватил его икру, согнул ногу в колене, чтобы глубже войти в него. С широко раздвинутыми ногами и в новой позе, открывавшей Мо Жаню доступ к самому чувствительному месту, Чу Ваньнин не смог сдержать несколько стонов. А поскольку губы Мо Жаня были в паре сантиметров от его рта, тот слышал каждый звук. И каждый стон подталкивал его к собственному финалу, делая движения ещё более резкими и неровными. С протяжным стоном Чу Ваньнин кончил. Услышав это, Мо Жань наклонился и впился в его губы. Со вкусом Чу Ваньнина на языке, лёгким ароматом хайтана в ноздрях и приятным теплом, сжимающим его член, он сам достиг кульминации спустя ещё несколько яростных толчков. На мгновение удовлетворённый, Мо Жань ослабил хватку. Чу Ваньнин тут же рванулся со стола, едва не перелетев на другой конец комнаты. Тыльной стороной ладони он вытер рот, содрогаясь от омерзительного ощущения проглоченной смеси пережёванной еды и их слюны. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо пылало от стыда, когда он бросил Мо Жаню яростный взгляд. Тот тем временем пришёл в себя и, не торопясь, сбросил с себя всю одежду. Затем медленно, с грацией императора — или, скорее, хищника, подкрадывающегося к добыче, — приблизился к Чу Ваньнину и прижал его к стене. — Когда ты смотришь на Этого Достопочтенного вот так… весь краснея и дрожа, как я могу устоять? Он обвил его ногами свою талию и снова вонзился в него. Чу Ваньнин стиснул зубы, пытаясь унять дрожь. — Кто тебя звал? Уж точно не я. Мо Жань придвинулся ближе, слегка толкая его в стену. — Твоё тело зовёт меня постоянно. Умоляет, чтобы я трахал тебя, наполнял до предела… Разве могу я отказать своей наложнице Чу в том, чего она так жаждет? Чу Ваньнин скривился и попытался оттолкнуть его. — Заткнись. Ты слышишь себя? Не стыдно нести такую пошлость? Мо Жань лишь оскалился и снова приник к его губам, кусая и покусывая их. Ненадолго оторвавшись, чтобы прошептать его имя, он тут же вернулся, словно не в силах долго обходиться без его вкуса. — Ваньнин… Раз уж ты поел, теперь моя очередь. Ты ведь так любил рассуждать о справедливости? Так будь добр — накорми меня после того, как я накормил тебя. — Бред… Полная чушь. Прижатый к стене, Чу Ваньнин думал, что Мо Жань не может прижаться ещё ближе — но тот сделал это, и теперь всё, что он чувствовал, был жар его тела, медленно вытесняющий воздух из лёгких. И снова в груди Чу Ваньнина мелькнула тень нежности, но на этот раз он словно забыл, что Мо Жань всё ещё внутри него. Он едва мог дышать, лишь выдыхая воздух на его губы, и это лишь разжигало Мо Жаня ещё сильнее. Вскоре звуки их поцелуев заглушили даже шум кожи о кожу. Руки Мо Жаня скользнули вниз, сжимая его ягодицы, а его толчки становились всё жаднее, быстрее, глубже — такими, к каким Чу Ваньнин уже привык. Он не останавливался, снова и снова впиваясь в его губы, пока оба не перестали думать ни о чём, кроме вкуса друг друга. Мо Жань покусывал его шею, подбородок, плечи, но всегда возвращался к губам, словно не в силах насытиться. Его нечеловеческая выносливость позволила ему продолжать казалось бы вечность — целуя Чу Ваньнина так, словно тот был его кислородом, двигаясь так, будто остановка означала бы смерть. Когда Мо Жань наконец кончил, он всё ещё прижимал Чу Ваньнина к стене, его дыхание горячим шквалом обрушивалось на его лицо. Ненадолго отстранившись, он встретил его взгляд — и в глазах вспыхнул тот самый опасный блеск, всегда означавший новые мучения для Чу Ваньнина. Без единого слова Мо Жань оторвался от стены, но не выпустил Чу Ваньнина, всё ещё пронзённого его членом. Одной рукой он обхватил его спину, другой — плечо, и направился к зеркалу, на которое случайно упал его взгляд. Тяжёлое предчувствие сдавило грудь Чу Ваньнина — он уже догадывался, что задумал Мо Жань… — Мо Жань… Не делай этого… — Хмм? Не делай? Не делай что, Ваньнин? Что ты не хочешь чтобы Этот Достопочтенный делал? Кончики ушей Чу Ваньнина порозовели, создавая контраст с его мрачным выражением лица. Как он мог озвучить те бесстыдные действия, что задумал Мо Жань? Хотя... мог он или нет — итог был бы один. Мо Жань лишь хотел заставить его проговорить это вслух, чтобы унизить ещё сильнее. Мо Жань усмехнулся. Шесть месяцев в браке — и чего только он уже не делал с Чу Ваньнином? А тот всё ещё держался с напускным достоинством, будто не был всего лишь наложником, чьё предназначение — согревать ложе императора и рожать ему наследников. Мо Жань поставил Чу Ваньнина перед бронзовым зеркалом, перегнув его через туалетный столик. Вцепившись в волосы, он повернул его голову, заставив смотреть на отражение — туда, где их тела соединялись. — Теперь ты сможешь наблюдать, как Этот Достопочтенный трахает тебя. Разве это не волнующе? Увидишь, как горячо выглядишь, когда я вхожу в тебя. Он начал двигаться: мощные толчки внутрь и медленные, томные выходы. Чу Ваньнин безучастно наблюдал, как член Мо Жаня растягивает его мышцы, будто пытаясь вывернуть внутренности наружу, и отвернулся. — Ты смотришь, Шидзунь? Видишь, как твоё тело цепляется за меня, не желая отпускать? Кто бы мог подумать, что оно так взывает ко мне? Чу Ваньнин фыркнул. Краем глаза он видел отражение Мо Жаня — его красивое лицо, искажённое напряжением от неравномерного ритма. Какой смысл был в этом спектакле, он не понимал, но игнорировал его намеренно. Мо Жань снова дёрнул его за волосы, прижав щекой к зеркалу. Отражение расплывалось, но Чу Ваньнин различал надменное лицо Мо Жаня и своё собственное — растрёпанное, с покрасневшими глазами, затуманенными слезами. — Разве мы не прекрасная пара? — язвительно прошипел Мо Жань. — Наши дети были бы самыми красивыми в мире. Видишь, как усердно я стараюсь зачать их? Так поторопись уже забеременеть. — Какой бред! — взорвался Чу Ваньнин, топая ногой по стопе Мо Жаня. — Я мужчина, я не могу забеременеть. Хватит нести чушь! В зеркале Мо Жань скривился и закатил глаза. — Как скажешь, Шидзунь. Тон его был настолько снисходительным, что Чу Ваньнин не выдержал. Он замахнулся, пытаясь ударить, несмотря на неудобный угол. Мо Жань откинул его голову назад и обхватил горло, сжав так, чтобы перекрыть дыхание. — Этот Достопочтенный знает о твоём нраве, но моё терпение не безгранично. В чём дело? Если бы я не знал лучше, решил бы, что у тебя месячные. Чу Ваньнин скривился, царапая руку Мо Жаня, но в его взгляде было больше ярости, чем страха. Мо Жань прижал его лицо к зеркалу, выгибая тело в новом положении. — Я же предупреждал: каждый твой взгляд лишь заставляет меня желать сломать тебя окончательно... подчинить моей воле... — Он отпустил волосы, но усилил хватку на горле, а другой рукой провёл по животу Чу Ваньнина. — ...и трахать, пока не станешь молить о пощаде. Разве не этого ты хочешь, раз бросаешь на меня эти взгляды? Между зеркалом и рукой на горле Чу Ваньнин не мог ответить. Кожа головы горела от боли и слов Мо Жаня. Тот наклонился, поймав его губы в поцелуй, словно стремясь перекрыть и этот последний глоток воздуха. Голова закружилась, пальцы онемели, ноги раздвинулись ещё шире без его участия. Но сквозь туман сознания он отчётливо чувствовал, как его тело двигается в такт толчкам, растянутое над столиком. Мо Жань разжал пальцы. Чу Ваньнин сполз по зеркалу, и холод стекла стал желанным контрастом для пылающего лица. Раньше он старался втягивать живот в таких позах, но сейчас ему было всё равно. Всё равно Мо Жань не видел его отражения. Он поднял взгляд на Мо Жаня, тяжело дыша. Глаза, налитые кровью, уже не могли сверкнуть ненавистью — лишь тускло блестели в зеркале. Мо Жань крепко сжал бёдра Чу Ваньнина, изучая его отражение в зеркале. Дыхание Чу Ваньнина затуманило большую часть зеркальной поверхности — то ли от учащённого дыхания, то ли от жара их соития. Ноги его дрожали от изнеможения, но он знал, что Мо Жань ещё не закончил. Ему оставалось лишь покорно ждать, пока тот не насытится. Когда Мо Жань достиг кульминации, он перевернул его и принялся целовать, пока не был готов к новому раунду. После нескольких подходов у туалетного столика Мо Жань наконец потащил Чу Ваньнина к кровати, чтобы «официально» разделить с ним ложе. По пути он порылся в его одеждах и силой впихнул ему в рот ещё одну таблетку, протолкнув её языком в горло. Пока Мо Жань брал его снова и снова, Чу Ваньнин невольно задумался, как всё зашло так далеко. Когда Мо Жань накормил его, был ещё день, но к моменту, когда его стащили в постель, ночь уже давно окутала Павильон Красного Лотоса. Чу Ваньнин приподнял голову с постели, оглядев разбросанные простыни и подушки на полу. Мо Жань снова оставил его одного, и он, с трудом поднявшись, натянул на себя прежнюю одежду. Его взгляд скользнул по совершенно разгромленной комнате. Даже если беспорядок был для него привычен, сейчас всё выглядело так, будто здесь пронёсся тайфун. Разбитые чашки нужно было убрать как можно скорее, но самым постыдным зрелищем было зеркало — заляпанное отпечатками ладоней и разводами от конденсата. Это была непристойная картина, усугубляется тем, что Чу Ваньнин отчётливо помнил происхождение каждого пятна. Он не мог вынести этого ни на секунду дольше и потому провёл рукавом по поверхности, хотя это почти ничего не дало. На полу у туалетного столика кровь Чу Ваньнина и семя Мо Жаня смешались в точном отражении их отношений. Вид этой смеси заставил его опустить руку и прекратить попытки вытереть зеркало. Даже если бы он отчистил его до блеска, это не стёрло бы беспорядок, который Мо Жань устроил в его комнате — и в нём самом. Стоя перед зеркалом, Чу Ваньнин с болезненной ясностью осознал, как быстро он растолстел. И снова задался вопросом: как это произошло? Жира было не так много, но сам факт его появления казался необъяснимым. Он никогда не беспокоился о своём теле, никогда не задумывался о том, чтобы поддерживать форму. Почему теперь это стало проблемой? Из-за потери культивации? Он вырос в мире культиваторов и потому плохо понимал, с какими трудностями сталкиваются простые люди. Он впился пальцами в живот, нащупывая лишь мягкую плоть. Медленно прощупал каждую область, где появился жир. Даже будучи уверенным, что это именно он, он перепроверил — не мог же организм так быстро накопить жир? Но когда он надавил чуть ниже пупка, пальцы наткнулись на твёрдое уплотнение… и сердцебиение. Чу Ваньнин дёрнулся и отстранился. Сердцебиение? Как это возможно? Наверное, это просто его собственный пульс, который он почувствовал из-за давления. Да, это логичное объяснение. Такого не может быть. Он снова провёл руками по животу, надавливая с той же силой, но сердцебиение ощущалось только в одном месте — ниже пупка. И что хуже всего, его ритм был быстрее и отчётливее, чем его собственный. Это было чужое сердцебиение. Если не его, значит, оно принадлежало кому-то другому. Чему ещё, как не плоду? Чему ещё, как не ребёнку от Мо Жаня? Ярость вспыхнула в груди Чу Ваньнина, сжигая всё на своём пути, вытесняя все мысли огненным рёвом, от которого кружилась голова. Он не мог подавить гнев, не мог остановить дрожь, сотрясавшую его тело. Как он посмел! Как он посмел заставить его вынашивать ребёнка, которого он даже не хотел! Звон разбитого стекла нарушил ночную тишину и вырвал Чу Ваньнина из гневного ступора. Он моргнул, глядя на осколки зеркала, в каждом из которых отражался фрагмент комнаты — но не он сам. Его охватило желание растоптать их, раздробить в мелкую пыль, чтобы уже ничто не могло сложиться обратно. Хотя бы так он мог выплеснуть ярость. Так он и сделал — раздавил осколки босой ногой, ощущая, как острые края впиваются в кожу. Когда боль стала невыносимой, он переключился на другую ногу, оставив обе исколотыми и окровавленными. Он остановился, лишь когда под ногами не осталось ничего целого. Гнев немного утих, но всё ещё сжимал его горло. Мо Жань действительно нашёл способ сделать его беременным. Он закрыл лицо руками и медленно провёл ими вниз. По мере того как ярость отступала, головная боль усиливалась. Теперь, когда сознание прояснилось, в голове крутился лишь один вопрос: как? Он мужчина, он не может зачать, сколько бы Мо Жань ни старался. Но тут в памяти мелькнуло воспоминание: та самая таблетка, которую Мо Жань давал ему каждую ночь со дня их свадьбы, никогда не объясняя её назначения. Вот причина. Другого объяснения не было. Дрожащими руками Чу Ваньнин затянул пояс ещё туже, разгладил складки на одежде — будто боялся, что даже намёк на неряшливость выдаст его тайну. Он не мог позволить этому ребёнку родиться. Не в этом фарсе брака. Не в этих условиях. Жить с Мо Жанем было невыносимо. Невозможность покинуть гору делало всё ещё хуже. Он не мог допустить, чтобы кто-то рос в такой обстановке. С этой мыслью он отправился в уцелевшую библиотеку и перерыл все свитки в поисках способа прервать беременность. Но, опасаясь, что Мо Жань узнает о его исследованиях, он ограничился малым, маскируя их под обычное чтение. Той ночью Мо Жань снова пришёл к нему. К счастью, не для того, чтобы кормить насильно — Чу Ваньнин уже усвоил этот урок. Но лишь когда Мо Жань прижал его к постели, обнажённого, он заметил незажившие раны на его ногах. Мо Жань вздохнул. — Этот Достопочтенный слышал, что ты разбил зеркало, но не ожидал, что ты будешь настолько глуп, чтобы оставить осколки в ноге. Ловким движением он поднял его ногу для осмотра. Стопа была изрезана и опухшая, засохшая кровь скрывала цвет кожи, но осколки всё же можно было разглядеть. Мо Жань отпустил его ногу, резко поднялся и вышел, не дав Чу Ваньнину и шанса остановить его. Когда Мо Жань вернулся, в руках у него была чаша с водой, половина тряпицы, пропитанной влагой, а также различные инструменты вроде пинцета, бинтов и мази. Так Мо Жань принялся извлекать осколки, засевшие в его стопах. Очистив кровь после завершения, он нанёс мазь и перевязал рану, затем перешёл ко второй ноге. В конце он вытащил особенно крупный осколок, из-за которого сочилась свежая кровь. Охваченный порывом, Мо Жань наклонился и провёл языком по кровавому следу. Чу Ваньнин нахмурился от странного ощущения, что его ногу лижут. — Хватит дурачиться. Если не можешь сосредоточиться, давай я сам. Мо Жань провёл рукой по его ноге. — Если бы ты и правда хотел сделать это сам, то сделал бы раньше. — Просто забыл. — Ты… забыл. Чу Ваньнин сжал губы. Медные осколки в ступнях и вправду вылетели у него из головы. Он даже не заметил, как провёл весь день, пока они глубже вонзались в плоть. Мо Жань крепче сжал его ногу. Его взгляд был тёмным и тяжёлым, и он наклонился — то ли к самому Чу Ваньнину, то ли к его ноге, тот не мог понять. В конце концов, Мо Жань вздохнул и отпустил его. — Ладно. Нет смысла, когда твои ноги связаны. Мо Жань вышел из комнаты, оставив Чу Ваньнина в растерянности распластанным на кровати. Прошло несколько недель, и Чу Ваньнин проводил свободное время, листая свитки. На Пике Сы Шэн редко случались беременности — любые проблемы решались обращением к специалистам за пределами секты. Поэтому хранились лишь отрывочные сведения о контрацепции. Чу Ваньнин, не имевший возможности ни отправить сообщение, ни покинуть пик, не мог искать помощи без ведома Мо Жаня. Он отбросил свиток в сторону, затем, после колебаний, аккуратно свернул его. Теперь он понимал: искать здесь ответы было глупо. Даже при жизни Старец Таньлан мало что мог сделать с беременностью, так что ни один из оставленных им свитков не помог бы. Стук в дверь библиотеки вырвал Чу Ваньнина из раздумий. Это был вежливый, почтительный стук — скорее предупреждение, чем просьба о разрешении. Будучи и наложником, и пленником, Чу Ваньнин менял статус и права в зависимости от настроения Мо Жаня. В подтверждение этому дверь открылась без его согласия, и слуга сообщил, что настало время обеда. А значит, ему предстояло вернуться в Павильон Красного Лотоса. И он вернулся. Чу Ваньнин ел медленно. Даже если он привык трапезничать в одиночестве, раньше его хотя бы окружал шум учеников, вместе принимавших пищу. Но за последние полгода — нет, дольше — никто не осмеливался разделить с ним трапезу. Даже когда Мо Жань нагло кормил его, он сам не притрагивался к еде. Если Чу Ваньнин закрывал глаза и прислушивался, то улавливал лишь шелест ветра в ветвях хаитанов за окном. И больше ничего. Аппетит так и не вернулся, но он продолжал заставлять себя есть. Его тело содрогнулось при одной только мысли об этом. Он коснулся губ — странное ощущение еды, которую он не жевал, а просто проталкивали ему в глотку, всё ещё оставалось. Лицо постепенно заливалось жаром. Он резко отбросил палочки и фыркнул. Нелепо. Даже в уединении своей комнаты — на максимальном отдалении от Мо Жаня — этот бесстыжий пёс умудрялся влезть в его мысли. Сделав ещё несколько укусов, Чу Ваньнин сдался. Он больше не выносил ощущения пищи во рту, поэтому встал и занялся поисками дела. Его взгляд задержался на каменном столе во дворе, под густым пологом глициний, дававшим тень от солнца. За этим столом он любил чертить новые схемы, особенно в тёплые месяцы. Лозы глицинии смягчали солнечный свет, создавая место, куда проникал ветер, но не палящие лучи. Это был самый идиллический уголок его двора. Как и большинство вещей в Павильоне Красного Лотоса, стол оставался нетронутым, а значит, на нём было всё, что нужно Чу Ваньнину для чертежей… или писем. Он приготовил тушь, обмакнул кисть и начал писать. Если он не думал о своём заблудшем бывшем ученике, то вспоминал другого – Сюэ Мэна. Он страшно тосковал по своему любимому ученику. Но при этом искренне надеялся никогда больше его не увидеть. Ведь их встреча означала бы, что Сюэ Мэн пойман. И тогда даже Чу Ваньнин не смог бы гарантировать его безопасность. Он сделал всё возможное для защиты Сюэ Мэна, но эти меры были шаткими. Дальше всё зависело от того, сдержит ли Мо Жань слово. Раньше Чу Ваньнин ненавидел пустые разговоры. Он предпочитал переходить сразу к сути, и только с ясной целью. Всё остальное можно было пропустить. И вот теперь он наполнил письмо к Сюэ Мэну именно такой бессмысленной болтовнёй. Спрашивал, как у него дела, рассуждал о погоде, рассказывал о мелких событиях на Пике Сы Шэн. Ничего личного, ничего важного. Всего год назад Чу Ваньнин никогда бы так не поступил. Всего год назад он мог проглотить своё одиночество, каким бы горьким оно ни было. Но теперь… Теперь это чувство поглотило его целиком. Он больше не мог просто сжать зубы и терпеть. Он сделал паузу, затем дописал ещё одну строку – снова спросил о здоровье Сюэ Мэна, умолял его беречь себя. Отчаяние и вправду способно изменить человека до самого нутра. Вот только чаще всего эти перемены приходят слишком поздно. Он отложил кисть и положил руку на живот. Какое-то время он просто смотрел на письмо, размышляя, что же с ним делать. Отправить физически – невозможно, Мо Жань никогда не позволит письму покинуть гору. Без духовного ядра он не мог передать его и магическим путём. Он подумал сжечь его, но сразу отбросил эту мысль. Сожжённые письма – для мёртвых, а Сюэ Мэн всё ещё жив. Сжечь их было бы словно накликать беду. На каменный стол мягко опустились маленькие фиолетовые цветы, добавив красок монохромной картине – чёрным чернилам, белой бумаге и серому камню. Чу Ваньнин поднял взгляд на водопад глициний над головой. Его вдруг осенило: глициния – растение, которое должно взбираться по деревьям. А эти лозы, поддерживаемые шпалерой, были всего лишь украшением. Магия нарушила их естественный цикл цветения. Даже их сладкий аромат служил лишь для услады обитателей двора. Глупая мысль. Чувствовать родство с растением? Возможно, вынужденное одиночество потихоньку сводит его с ума. Чу Ваньнин вздохнул и перевернул письмо, рассыпав цветы. Содержание слегка проступило на обратной стороне, словно пытаясь быть увиденным, несмотря на все попытки скрыть его. Он уставился на письмо, затем придавил его пресс-папье. Оставалась проблема плода. Чу Ваньнин представлял, как будет время от времени писать Сюэ Мэну, когда одиночество станет невыносимым. Но никакие письма не решат того, что он беременен. Он даже не мог заставить себя признать это вслух. Чу Ваньнин вздохнул. Даже если он найдёт способ избавиться от беременности… Сможет ли он на это пойти? Он колебался, как и во всём, что касалось Мо Жаня. С раздражённым фырканьем он встал, отряхнул рукава. Если продолжать в том же духе, он доведёт себя до полного изнеможения. Угасающий свет солнца удлинял тени павильона, даруя Чу Ваньнину предвкушение вечерней прохлады. Он вышел из-под навеса и покинул павильон. Несколько месяцев спустя Чу Ваньнин больше не мог скрывать беременность. Прятать располневший живот стало слишком утомительно, даже с несколькими поясами. Он мог скрывать боль и дискомфорт, но не изменения в поведении, вызванные переменами в теле. Рано или поздно все заметили бы его медленную, неуклюжую походку. — Что ты прячешь, Ваньнин? — спросил Мо Жань. Он был глубоко внутри Чу Ваньнина, пристально наблюдая, как тот стискивает зубы, стараясь сохранить самообладание. Мо Жань двигался, но его взгляд был прикован к животу, который колебался в такт их движениям. Он давно подозревал, что Чу Ваньнин искусственно делает себя стройнее, но не был уверен. До этого момента. Мо Жань шлёпнул ладонью по его животу, затем нахмурился, не почувствовав ожидаемой податливости. — Если набрал пару фунтов, зачем так стараться скрывать? Этот почтенный не станет смеяться над тобой. Чу Ваньнин тут же отшлёпал его руку и прикрыл живот, словно защищая. Он уставился на Мо Жаня с каменным лицом. Ещё вчера тот насмехался, что Чу Ваньнин не может поспевать за ним, как раньше. "Не станет смеяться". Чу Ваньнин отвернулся, сжав губы, — явный знак, что разговаривать не намерен. Мо Жань приподнял бровь. Реакция Чу Ваньнина была странной. Шлепок был несильным, но тот инстинктивно попытался успокоить себя — чего раньше никогда не делал. Словно хотел успокоить ещё кого-то. Лицо Мо Жаня озарилось так, как не светлело уже много лет — он сложил воедино все странности в поведении Чу Ваньнина за последние месяцы. Это выражение поразило Чу Ваньнина и кольнуло прямо в сердце. Он слишком давно не видел Мо Жаня таким счастливым. — Чу-фэй. Ваньнин. Ваньнин… Ты ведь…? — взгляд Мо Жаня беспрестанно скользил к его округлившемуся животу. — Скажи, что это так, баобэй. Чу Ваньнин фыркнул. — Не будь смешным. Мо Жань положил руку на его живот, игнорируя попытки отогнать её. И почти сразу почувствовал движение — словно ребёнок внутри потянулся к отцу. Мо Жань дёрнулся, а Чу Ваньнин побледнел. Впервые ощутить шевеление ребёнка было странно — чуждо и непривычно. Это не было больно, но всё равно тревожило. До этого ребёнок почти не двигался, и ему приходилось прислушиваться к сердцебиению, чтобы убедиться, что всё в порядке. Его даже обуяло смутное чувство предательства — первое движение ребёнка оказалось для Мо Жаня. Мысль о том, что его ребёнок предпочтёт Мо Жаня, даже не узнав ни одного из них, была болезненной. Даже собственное дитя скорее будет с кем-то другим, чем с ним. Возмущение Чу Ваньнина прервалось, когда Мо Жань начал двигаться с новой силой. Тот не переставал бормотать ему на ухо, крепко прижимая к себе. — Я наконец-то сделал Чу Ваньнина беременным. Мой Ваньнин, моя Чу-фэй, носит моего ребёнка. — Я стану отцом… В смятении Мо Жань даже перестал называть себя "Этот Достопочтенный". Его взгляд был отстранённым, но движения оставались такими же яростными. Он повернул голову и захватил губы Чу Ваньнина, кусая и посасывая, пока они не распухли и не заалели кровью. — Баобэй… — Мо Жань прошептал прямо в его губы. — Почему ты не сказал мне? Ты же знал, да? Почему молчал? Чу Ваньнин не ответил. В этом не было смысла. Оба понимали, почему он не сказал Мо Жаню — возможно, даже почему не мог заговорить об этом. Даже сейчас он так и не подтвердил этого и, скорее всего, никогда не сделает. — Шидзунь, обрати на меня внимание. Ответь на мой вопрос. Чу Ваньнин не смог бы ответить, даже если бы захотел — Мо Жань снова захватил его губы в долгий поцелуй. Если бы не острые укусы, оставляющие кровь, это можно было бы назвать нежным. Но Мо Жань давно утратил способность к нежности. Чем дольше Чу Ваньнин молчал, тем жёстче становились его толчки. Он отпустил его губы, чтобы впиться зубами в другие доступные места. Чу Ваньнин вздрогнул, когда Мо Жань слизывал капли крови и засасывал оставленные раны. Он застонал, низко и протяжно, когда Мо Жань задержался на самых чувствительных участках. — Разве ты не рад, баобэй? Скоро у нас будет ребёнок… — Мо Жань… Глаза Чу Ваньнина покраснели от непролитых слёз. Он не был рад. С каждым днём его охватывало всё большее отчаяние. Он не ждал с нетерпением рождения ребёнка, не хотел оказаться полностью под влиянием Мо Жаня из-за этой связи. Горло сжалось. Мысли кружились в голове, мучая его, затягивая в бездну. Мо Жаню не нужны были его слова. Его не волновал возможный ответ. Ничто из сказанного или прочувствованного не изменило бы ровным счётом ничего — и оба это знали. Когда Мо Жань наконец отпустил его на ночь, он сделал нечто небывалое — остался. Вместо того чтобы одеться и уйти, как всегда поступал после удовлетворения, он притянул Чу Ваньнина к себе и стал гладить его живот — властно и благоговейно. — Что ты делаешь. Это был не вопрос, а констатация полного недоумения Чу Ваньнина. Действительно, психику Мо Жаня было не понять. Мо Жань усмехнулся. — Этот Достопочтенный не ожидал от шидзуня глупых вопросов. Я трогаю своего ребёнка. Чу Ваньнин онемел. У него были глаза, и он умел ими пользоваться, но знать и понимать — разные вещи. Он не привык к простому физическому контакту, особенно такому — целомудренному — со стороны Тасянь-цзюня. Чу Ваньнин и не подозревал, что слова "Тасянь-цзюнь" и "целомудренный" вообще могут стоять рядом. Ему оставалось лишь вздохнуть и позволить Мо Жаню делать что угодно — обнимать его или что-то ещё. На сегодня его уже осквернили, и если бы у Мо Жаня были планы на дальнейшие издевательства, он бы уже приступил. По мере того как живот Чу Ваньнина рос, Мо Жань всё неохотнее отпускал его от себя — он практически переселил его в свои покои. Именно тогда Мо Жань преподнес Чу Ваньнину точные копии всего его гардероба с одной ключевой разницей — эти одежды были сшиты из застывшего туманного шелка Куньлуня. Как бы ни менялось тело Чу Ваньнина из-за беременности, эти одеяния всегда сидели бы на нём идеально. Вручая их, Мо Жань произнёс: — Этому Достопочтенному следовало бы сжечь твои старые одежды — они тебе больше не понадобятся. Я буду держать тебя беременным, так что следи, чтобы на тебе было только это. Он откинул прядь волос Чу Ваньнина за ухо, затем схватил его за шевелюру и втянул в жаркий поцелуй. Прижав к кровати, Мо Жань сорвал с него одежду. Как и обещал, это был последний раз, когда Чу Ваньнин видел тот комплект — да и весь остальной свой гардероб. Вскоре после этого Чу Ваньнин перестал спать спокойно. Лежа или стоя, его спина ныла от непривычной тяжести. Ребёнок давил на внутренности, смещая их, из-за чего дышать стало труднее, а боль почти не утихала. Ночью единственным облегчением было прижаться спиной к Мо Жаню, чьё крепкое тело служило опорой. Но была и цена: проснувшись, тот приподнимал ногу Чу Ваньнина и входил в него сбоку — независимо от того, спал он или нет. Так что теперь Мо Жань обладал им дважды в день: утром и вечером, как обычно. Чу Ваньнин, истощённый ношей и бессонницей, уже не имел сил сопротивляться. И Мо Жань молча получил полную власть над его телом. Впервые Чу Ваньнин не испытывал абсолютного отвращения к их связям — боль и удовольствие хотя бы отвлекали его от постоянного дискомфорта. Мо Жань ущипнул его соски, ощущая явную припухлость, превратившую мускулистую грудь Чу Ваньнина в нечто, что можно было назвать маленькой грудью. — Прекрати… — простонал Чу Ваньнин. — Мне это не нравится… Как всегда, Мо Жань проигнорировал его и продолжил сжимать нежную плоть. Он сдавил основание, затем провёл рукой вверх, пока не добрался до соска, который дёрнул с мучением. Чу Ваньнин глухо застонал — прикосновения Мо Жаня хоть немного облегчали ноющую боль в груди, словно что-то давило изнутри, между мышцами и кожей. — Ты просишь остановиться, но стонешь, как шлюха. Как Этому Достопочтенному верить, что тебе не нравится, если твоё тело говорит обратное? — С этими словами Мо Жань надавил сильнее. Раздался стон громче, чем Чу Ваньнин планировал, и из его груди брызнула струйка молока. Оба вздрогнули от неожиданности — Мо Жань с любопытством, Чу Ваньнин с ужасом. Чу Ваньнин уже собирался оттолкнуть его, но Мо Жань наклонился и слизал каплю, скатившуюся по груди. Затем обхватил сосок губами и высосал ещё. Лицо Чу Ваньнина пылало, пока он осознавал, что Мо Жань пьёт из него, как младенец. — Что ты творишь?! — вскричал он. — Прекрати, животное! Впервые Мо Жань не ответил. Он дотронулся до второй груди и повторил тот же процесс, пока и оттуда не потекло молоко. Чу Ваньнин не понимал, хочет ли притянуть Мо Жаня или отшвырнуть. Стыд заставлял его отстраниться, но облегчение от исчезновения боли было слишком ценным. Вместо этого он заёрзал под Мо Жанем, вцепившись в покрывало. Мо Жань сжал грудь — молоко выступило, смешавшись с потом на его коже. Лёгкий запах молока витал между ними, становясь для Чу Ваньнина всё противнее. Он сморщился и отвернулся, но Мо Жань прижался губами к его уху, одновременно прижимаясь грудью к его телу. — Баобэй, у тебя столько молока… Наш ребёнок будет самым упитанным. Ты рождён, чтобы быть матерью… матерью моих детей. Этот достопочтенный позаботится, чтобы ты всегда был тяжел от плода… — Хах… Мо Жань… Заткнись. Просто… заткнись нахрен. Мо Жань схватил его за голову, развернул к себе и прижал губы в удушающем поцелуе, пока они не достигли завершения. Одним утром они поссорились. Настолько яростно, что Мо Жань остался с кровоточащей раной, а Чу Ваньнин в гневе покинул Дворец Ушань, чтобы провести день вдали от него. Даже если во Дворце — особенно в постели Мо Жаня — было тепло, а на улице холодало, Чу Ваньнин устал от принуждения к близости с неподъёмным животом. Он затеял ссору специально, чтобы выкроить ночь покоя. Лучше замерзнуть в Павильоне Красного Лотоса, чем терпеть унижение от невозможности справиться с потребностями своего тела. Остаток дня он провёл там, где холод и неповоротливость ограничивали его занятия. Он набросал чертежи нового механизма — такого, что мог бы помогать по хозяйству, даже если его никогда не представят миру. А ещё написал очередное письмо Сюэ Мэну, на этот раз выразив надежду, что тот живёт хорошо и сталкивается лишь с мелкими трудностями. Ему хотелось излить дискомфорт, боль и обиду — даже если «слушателем» была лишь бумага без адресата. Он сжал кисть, но так и не смог прямо назвать причину своих мучений. С тяжёлым вздохом он закончил письмо пожеланием встречи в будущем и отложил кисть. Едва он разжал пальцы, как острая боль пронзила живот. Чу Ваньнин ахнул, схватился за него и задышал глубже, ожидая, когда схватка отпустит. Боль утихла, и он лёг раньше обычного. Но сон не шёл — новая волна накатила, заставив его стиснуть зубы. А когда схватки участились, сознание поплыло, затягиваясь в туман между явью и забытием.

#

«Ваньнин. Чу Ваньнин». Кто-то позвал его — неторопливо, повелительно. Он очнулся от забытья. Осознание пришло мгновенно: это была высшая точка Пика Сы Шэн, кругом — хрустящая свежесть первого снега. В его руках лежал голый младенец, покрытый засохшей кровью, с пуповиной и последом, словно одеялом. Малышка не издавала ни звука, не шевелилась, но Чу Ваньнин знал — она жива: её тельце дрожало, а грудь едва заметно вздымалась. Краем глаза он увидел Мо Жаня, застывшего в отдалении. Тот сделал шаг — и Чу Ваньнин медленно повернулся к нему. — Ах, Ваньнин, ты и вправду умеешь быть невыносимым. Если бы не стражник, заметивший, как ты бредешь по снегу, словно призрак — кто знает, сколько бы мы тебя искали? — Мо Жань сбросил верхний халат и приблизился. Чу Ваньнин выдохнул. Дыхание превратилось в пар, растворившийся в морозном воздухе. Он уже не чувствовал рук и ног, но ощущал на коже странную субстанцию — липкую, с ржавым оттенком, местами осыпавшуюся, будто когда-то влажную, а теперь засохшую. Мо Жань накинул свой огромный халат на младенца и взял её из рук Чу Ваньнина. Тот дёрнулся, пытаясь воспротивиться, но было поздно. Мо Жань аккуратно закутал малышку, защитив от зимнего холода. Затем он развернулся, подставив спину. Минуты тянулись в тишине. Чу Ваньнин не двигался. — Ну? Что ты ждёшь? Этот Достопочтенный отнесёт тебя во Дворец Ушань. Или ты думаешь, у тебя хватит сил дойти самому? Чу Ваньнин по-прежнему не шевелился. Он не понимал причины своего колебания — лишь то, что не хочет прикасаться к Мо Жаню. И уж тем более не хочет, чтобы тот касался его. Устав ждать, Мо Жань развернулся, схватил его руки и обвил ими свою шею. Затем поднял Чу Ваньнина, обхватив его ногу вокруг своего пояса. Поза получилась неустойчивой — Мо Жань мог поддерживать его лишь одной рукой. К счастью, Чу Ваньнин сам ухватился крепче, чтобы не соскользнуть. — Тебе… так будет удобно? — его голос прозвучал тише лепестка, падающего на воду. — Вы с малышкой весите совсем ничего. Пустяки. Тепло тела Мо Жаня постепенно согревало его замерзшую семью, пока они спускались с горы.