Упадок

Хлопнула входная дверь. Возвещая о возвращении хозяина домой, в прихожей загорелся свет. Раздался щелчок ключа в замке. Сняв зимнее пальто, Куджо Джотаро прошёл в гостиную, бросая на рабочий стол файл со стопкой бумаг. На дворе стояла зима 1999 года, за окном протяжно выл холодный зимний ветер, согласно прогнозу погоды грозившийся перерасти в один из сильных снегопадов, достаточно редких для Японии. Закипел, отключаясь с громким щелчком, чайник. Джотаро прошёл к рабочему столу, отхлебнул растворимый кофе, достаточно мерзкий на вкус, однако годившийся для того, чтобы дать какой-никакой заряд бодрости на ближайшие сорок минут, пока он будет возиться с бумагами. Необходимо было перенести в цифровой формат последние исследования о новом виде водорослей, которые в последней экспедиции обнаружили его коллеги-учёные. На дальнем краю стола зазвонил телефон, помешавший Джотаро начать работу. На определителе высветился номер матери. Мужчина вспомнил, что так и не перезвонил ей после сегодняшнего звонка – тогда он был занят в исследовательском центре и коротко пообещал связаться позже, чего так и не сделал. Пока он мешкал, телефон смолк. Набирать номер в ответ мужчина не стал – в конце концов, он и так знал, зачем могла звонить мать и о чём был бы этот разговор. ,,С Днём Рождения, Куджо" – сказала бы она, а затем стала бы расспрашивать о его жизни, о том, почему он так редко приезжает, не появилась ли девушка, которая бы его заинтересовала, ведь к тридцати годам пора бы уже и задуматься о семье.... Точно, ему ведь тридцать уже в следующем году. Решив отложить разговор и бесконечные расспросы до лучших времён, Джотаро наконец сел за стол, включил компьютер и лампу, пододвинул ближе внушительную папку с бумагами, информацию с которых требовалось внести в архив базы данных их исследовательского центра. Мрачно созерцая листы, сверху донизу заполненные мелким шрифтом с двух сторон, все эти диаграммы и пояснения, Джотаро невесело вздохнул, нахмурился. Взглянул на часы – задержался на работе, а пока добрался домой, стрелки указывали уже на одиннадцать двадцать три. Понимая, что ночь сегодня будет долгой, а рабочий день завтра – тяжёлым из-за головной боли от недосыпа, сделал ещё глоток мерзкого кофе и принялся за муторную работу. Джотаро жил в соседней от матери и его родного дома префектуре, находящейся на берегу Тихого океана, где расположился исследовательский центр – место его работы. Холи настояла на том, чтобы после школы он получил профессию, с которой сможет устроиться на обычную оплачиваемую должность, и он выучился на океанолога, в угоду матери получил профессорскую степень. Несмотря на то, что изначально рвался сотрудничать с Фондом Спидвагона вместе с дедом Джозефом. Несмотря на то, что, в общем-то, плевать он хотел на всю эту подводную флору и фауну, равно как и на прочие естественные, точные или гуманитарные науки. Несмотря на то, что свыкнуться с обычной жизнью после пережитого в 1987 году было довольно сложно. Но так матери было спокойнее – в конце концов она никогда не требовала от него ничего особенного, спускала с рук все многочисленные выходки, пока он был подростком: не ругала за драки, хоть и беспокоилась, но не особо донимала за молчаливость, стойко выносила все родительские собрания и выговоры по поводу его одежды, не соответствующей принятой школьной форме. Поэтому Джотаро решил хоть раз пойти ей навстречу – да и что особенно плохого было в том, чтобы получить хоть какую-то профессию? Учёба была ему не особо интересна – его в целом не интересовало в жизни ровным счётом ничего, но он стойко перенёс несколько университетских лет, хотя вопреки утверждению матери, уверенной, что в этот период своей жизни он встретит много друзей, с которыми потом пойдёт по жизни, приятелей или даже хороших знакомых в университете Джотаро так и не нашёл. Не помогла даже давняя теория, что пользователей стандов самой судьбой притягивает друг к другу – мужчина не встретил никого выдающегося за всё время учёбы. Получилось так, что идти по жизни оказалось не с кем, потому Джотаро всё ещё был полностью одинок – дальше формальных вежливых ,,Здравствуйте – до свидания" разговор никогда не клеился. И хотя с коллегами по работе он не общался, обязанности свои выполнял всегда исправно и был образцовым работником – приходил без опозданий, справлялся со всеми задачами, которыми требовалось, не брал отпусков и больничных, задерживался, как сегодня, если это было нужно. Однако при этом держался особняком и ни с кем особо не сближался: здесь, как и прежде в школьные и университетские годы не заводил знакомств, не присутствовал на праздничных корпоративах, не рассказывал о себе и не интересовался жизнью других людей. В рабочем коллективе из-за его отстранённости о нём ходили разнообразные слухи. Большинство считало, что в школьные годы он состоял в бандитской группировке или участвовал в боях без правил, кто-то даже был уверен, что из-за этого он затем попал в тюрьму, где встал на путь исправления – и хотя никаких подтверждений этому не было, версия стала популярна благодаря крепкому телосложению, явно намекающему на опыт участия в драках, мрачному выражению лица и паре-тройке замеченных людьми старых шрамов. Из-за многочисленных догадок, вызванных недостатком информации, многие побаивались Джотаро, и никому бы не пришло в голову спросить о правдивости слухов – да что там спросить, даже заикнуться о том, что какие-то слухи вообще существуют. Встречая мужчину в коридоре, коллеги отводили взгляд и замолкали – суровое выражение лица Джотаро, которое на самом деле объяснялось полным отсутствием интереса ко всему происходящему, ошибочно принималось за злость и раздражение. Женщины уже не бегали за ним как прежде во времена старшей школы и первых курсов института – если тогда он казался им крутым, таинственным и мужественным, сейчас скорее имел вид мрачный и угрожающий, да и его некий особый шарм с возрастом исчез без следа. Хотя кто-то до сих пор заглядывался на него издалека, да и грубить Джотаро перестал, на серьёзные отношения не было и намёка. Не то чтобы он переживал по поводу отсутствия знакомых – о слухах в коллективе не задумывался, а до женщин ему, в общем-то, никогда не было дела. Он не пытался самостоятельно заводить знакомства – считал, что в рабочем коллективе, среди бумаг и лабораторий невозможно найти настоящих товарищей, а фальшивые временные друзья ему были не нужны. Его не интересовал их бессмысленный трёп – будь он по поводу осточертевшей за несколько лет работы, или уж тем более по поводу чьей-то чужой жизни: чужих семей и детей, чужих насущных проблем, чужих бытовых трудностей. Он не собирался тратить время, выслушивая кого-то или рассказывая о себе, поскольку был равнодушен ко всем и всему, что его окружало. Если бы кто-то спросил, он ответил бы, что, несмотря на прожитые годы, единственными товарищами всегда считал только пятеро человек (а если быть точнее – четырёх человек и одного пса породы бостон-терьер, как бы странно это ни прозвучало), да только и те остались теперь в далёком прошлом. Поработав некоторое время, Джотаро откинулся в кресле, потёр глаза, взглянул на часы – время перевалило за полночь, мерзкий кофе давно кончился, да и эффект от него, кажется, исчез вместе с ним. Мужчина широко зевнул и, чтобы хоть как-то размяться, сходил на кухню за новой порцией отвратного напитка. По правде говоря, сейчас бы он предпочёл несколько бутылок пива, а то и чего-нибудь покрепче, но завтра был обычный будний день, поэтому усиливать и без того намечавшуюся головную боль желания не возникало. Вернулся за стол, взглянул на стопку бумаг, которая, казалось, совсем не уменьшилась, вздохнул, молча продолжил работать. В доме стояла тишина и темнота – единственными источниками света была лишь настольная лампа и экран компьютера, куда Джотаро вглядывался, напрягая глаза, а единственными звуками – усиливающийся вой ветра, да едва слышимое тиканье секундной стрелки настенных часов. Это была не первая ночь, проводимая вот так – без сна в ущерб собственному здоровью. Джотаро тихо ненавидел подобное, но знал, что иного выхода нет – скандалить с начальством по поводу переработок было бы глупо, а уволиться он не мог – ближайший исследовательский центр находился в другой префектуре, что означало мороку переезда и возню с устройством на новом месте, к тому же ещё более далёком от дома. Больше вакансий для его профессии не было, податься было некуда. Помнится, по окончании института он связался с Фондом Спидвагона – теперь, когда желание матери было выполнено, он надеялся на сотрудничество, а может даже и постоянную работу. Фонд Спидвагона, славящийся изучением стандов и сверхъестественных явлений, связанных с ними, имел несколько мелких филиалов в Японии. На его попытку связи сразу откликнулись – назначили дату встречи в филиале Токио, пообещали в кратчайшие сроки сообщить руководству о его желании и готовности сотрудничества. Джотаро ехал на встречу одухотворённым и полным самых смелых надежд, будучи практически уверенным, что всё сложится как нужно – у Фонда ведь всегда найдётся, что исследовать, а помощь с обладателями стандов в этом деле просто необходима – работники Фонда были хоть и хорошо обученными, но всё-таки обыкновенными людьми. Джотаро открывал дверь здания филиала с азартным блеском в глазах, которые по привычке прятал под кепкой, не желая открыто показывать радостного волнения. Управляющий филиала, казалось, был восхищён встречей с потомком Джостаров, и об отказе в сотрудничестве, конечно, не шло и речи. ,,Да, сейчас мы как раз проводим исследования в префектуре Х!", ,,Участившиеся странные случаи в ближайших городах, подозрения на нового обладателя сильного станда", ,,Мы направим вас на место исследований, если догадки верны, ваша помощь будет неоценима" – такие фразы слышались в кабинете в тот день. Джотаро возвращался домой, предвкушая новые приключения, новые сражения, глоток свежего воздуха в привычной среде со стандами и поджидающими опасностями после нескольких скучных лет в институте. Джотаро втайне надеялся, что ситуация станет опасней, чем предполагал Фонд – и тогда, может, из Америки прилетит дед, они снова будут сражаться вместе... Джотаро ещё никогда так не ошибался. Всё случилось как-то странно, неправильно, издевательски медленно, но неотвратимо. Поначалу его действительно направили в другую префектуру – прислали билет бизнес-класса на самолёт, машину с водителем от аэропорта до отеля с забронированным люксовым номером. Он ездил на ,,засады", когда Фонд Спидвагона следил за подозреваемыми, на операции по сбору улик – для подстраховки, на случай если объявится владелец станда. Раз за разом он был готов сражаться, предвкушал битву, раз за разом ни с чем возвращался в отель, слушая извинения за беспокойство от сотрудников Фонда. Ему звонили всё реже и реже, пока в один из дней Фонд не объявил это дело замороженным на неопределённый срок – найти пользователя станда не удалось, расследования о странных случаях ни к чему ни привели. Управляющий филиала принёс извинения по телефону, сказал что-то о надежде на дальнейшее сотрудничество при экстренных ситуациях, сообщил, что номер отеля оплачен ещё на неделю, и Джотаро может выбрать любой удобный день и рейс, чтобы вернуться домой, а Фонд оплатит билет и выплатит некоторую сумму в качестве неустойки за потраченное время. Надежды на продолжение юношеских приключений рухнули. Но к тому времени мужчина уже знал о исследовательском центре неподалёку – возвращаться домой к матери после таких больших надежд казалось провалом, и Джотаро принял решение остаться здесь – в префектуре, куда его завело неудачное расследование Фонда Спидвагона. Вместо оплаты обратного билета из дома ему доставили документы и вещи, и он перебрался в небольшой домик, подходивший для тихой одинокой жизни. Устроился на работу в центр, как и мечтала Холи, со временем обжился на новом месте. В конце концов, всего лишь работа, всего лишь самостоятельная одинокая взрослая жизнь. Это ещё ничего не значит, скоро Фонд Спидвагона найдёт ему дело.... Джотаро действительно считал, что не задержится в этой префектуре и на этой работе надолго – по приезде не обустроил дом как следует, поначалу даже вещи хранил в коробках и чемоданах. Убедил мать, что не нужно приезжать праздновать новоселье, ведь не сегодня-завтра он может уехать. Шли дни, недели, уже сменилось время года, а каких-либо вестей, звонков и срочных вызовов всё не было. Постепенно вещи из коробок перекочевали на полки шкафа, а затем и коробки за ненадобностью отправились в мусор. А затем полетели уже не дни, а годы. И вот, не успел Джотаро оглянуться, как из подростка, тоже немногословного и сдержанного, но втайне полного надежд на продолжение приключений и горящего своими способностями и тем, что они могли принести, он превратился в мрачного взрослого, из тех, что живут по инерции без увлечений и планов на будущее. Так, сам того не заметив, он утонул в рутине – нет, даже не жизни – существования, в котором не было ни цели, ни смысла, ни счастья. Телефон зазвонил ещё раз. Не глядя подняв его и поднеся к уху, Джотаро приготовился слушать восклицания матери по поводу его забывчивости, но услышал только вопросительное ,,Алло?", произнесённое старческим голосом. ,,Бабуля Сьюзи Кью" – прочитал Куджо на определителе номера. Они поговорили. Бабуля извинялась за поздний звонок. ,,Просила Джозефа напомнить мне, но он и сам забыл, старый негодник" – добродушно ругалась на мужа старушка. Принимая единственное за день поздравление – он не праздновал, не веселился и вёл себя как обычно, поэтому коллеги по работе ничего не знали – Джотаро задумался о забывчивости деда Джозефа. Старик в последнее время совсем сдал: начались проблемы с памятью, да и передвигаться он мог теперь только с помощью трости. Бабуля давно попрощалась и повесила трубку, а Джотаро так и сидел, сжимая в руке затихший телефон и не притрагиваясь к компьютеру – слишком затянули его мысли о старике Джозефе. Они давно не виделись – Джостару затруднительно было путешествовать на далёкие расстояния в силу проблем со здоровьем – Сьюзи Кью настаивала, чтобы он оставался дома, под присмотром доктора, а сам Куджо не приезжал из-за работы. Иных особых поводов встретиться, как в 1987, больше не представлялось, хотя втайне ото всех и даже от себя самого, глубоко внутри мужчина даже жаждал этого. Сам Джотаро не знал, как сейчас выглядит дед, но судя по тому, что изредка рассказывала по телефону мать, состояние его заметно ухудшилось за всё это время. Крепче стиснув корпус телефона в руке, Джотаро нахмурился от тяжёлых мыслей. Трудно было поверить, что такого человека как Джозеф Джостар вообще могли настигнуть старческие болячки – он выглядел даже слишком бодро в свои 68 на момент их встречи в памятное лето 87-го года. Тогда дед, помнится, был полон сил – иногда ворчал по поводу протеза и спины, но сражался вровень со всеми и держался молодцом. И хотя, судя по его же словам, он был уже далеко не так молод и горяч, как в былые времена, старик всё ещё выглядел и чувствовал себя намного лучше, чем многие его ровесники. Тогда Джотаро и не подумал бы, что по прошествии чуть более десятка лет всё настолько изменится. Джозеф, кажется, ещё шутил про порох в пороховницах и приписывал свои незаурядные бодрость и здоровье влиянию Хамона, которому обучался в молодости. ,,Видать, не сильно-то и помог Хамон" – безрадостно думал Джотаро, выслушивая от матери очередную новость о ухудшении здоровья старика. До седьмого десятка, конечно, дотянул неплохо, но дальше годы неумолимо взяли своё – и дед стал сдавать в здоровье. Единственным напоминанием о прошлом кроме деда был лишь самовлюблённый француз. Спустя какое-то время после переезда в новый дом Джотаро пробовал связаться с Польнареффом – тот сообщил, что тоже обращался в Фонд Спидвагона, где стал исследовать появившиеся некоторое время назад таинственные стрелы, как-то связанные со стандами, но подробности требовали внимательного изучения, поэтому француз путешествовал, пытаясь найти эти стрелы по свету. Жан не пытался пригласить на поиски Джотаро – может считал, что тот уже занят в Фонде другими исследованиями, а может, услышав о упоминании исследовательского центра и обыкновенной профессии океанолога, решил не лезть в чужую жизнь. Они списывались ещё несколько раз, но встретиться возможности не выдавалось, а долго задерживать товарища у телефона Куджо не хотел. При воспоминании о 87-м взгляд мужчины ненароком упал на рамку, стоявшую в той части стола, куда не попадал свет лампы. Джотаро попытался отвести взгляд, зная, что в таком состоянии, да ещё и в ночное время, ничем хорошим это не кончится. Однако было уже поздно – фотография в рамке, склеенная из нескольких частей прозрачным скотчем, привлекала внимание, не позволяла взгляду скользить дальше. Мысли понеслись ещё быстрее, увлекая в головокружительный поток, заставляя вновь переживать уже случившееся, пробуждая воспоминания, лица, события, против воли и наплевав на все старания не вспоминать, возвращая в самый яркий момент его жизни – лето 1987. Фотография, сделанная в том самом путешествии, осталась единственным материальным напоминанием о былых временах, о их невероятном приключении, преодолённых совместными усилиями трудностях. На фотографии они вшестером – Крестоносцы Звёздной Пыли, стоящие где-то в пустыне на пути к Египту. Фотоаппарат, помнится, доставили на вертолёте люди из Фонда Спидвагона, позже трагически погибшие от атаки вражеского станда. В тот день их компания впервые встретилась с Игги – неугомонным раздражающим псом, любящим кофейную жвачку и своевольничество. В тот месяц они пережили больше десятка самых разнообразных сражений, пока добирались до Египта – города, в котором обосновался Дио – их главный враг, главная проблема, которую требовалось уладить совместными усилиями. В то памятное лето он стремительно обрёл, а затем столь же стремительно потерял единственных на всю жизнь товарищей. В тот год он был жив, кажется, так, как никогда после. Сквозь годы, словно сквозь толщу воды, нечётко, медленно, но неотвратимо стали проступать подробности тех времён, куски событий, снова восстающие в памяти назло всем попыткам забыть. Джотаро ещё крепче стиснул зубы, ещё сильнее сжал телефон в руке, ещё пристальнее вперился взглядом в фотографию – столь же любимую, сколь ненавистную. Уже не впервые она заставляла его испытывать подобное. Сколько раз Джотаро клялся себе, что избавится от неё, сколько раз убирал подальше, но вновь доставал, не находя сил, чтобы не смотреть на неё. Сколько раз держал в протянутой над мусорным баком руке, чтобы так и не решиться её разжать, а потом вернуть на своё место на рабочем столе. Фотография погружала в прошлое, но затем отрезвляюще возвращала назад. Она позволяла взглянуть на юную, застывшую во времени версию себя, однако будто назло так разительно отличалась от отражения в зеркале. Она давала возможность вновь увидеть лица товарищей, но взамен напоминала, что половина из них уже мертва. Клятая фотография насмехалась над ним. Сколько раз Джотаро в ярости смахивал фотографию со стола, раскалывая стекло, сколько раз потом менял рамку на новую, чтобы она снова дождалась своего – быть расколотой в порыве гнева. Раз за разом. Тот неприятный инцидент, случился, кажется, в зимние праздничные выходные. Новый Год Джотаро не отмечал от слова совсем – не готовил традиционные блюда, не ходил в храм, и уж тем более никого не звал – это было не по нём, и потому праздничные дни, столь желанные в бессонные ночи переработок, быстро становились почти такими же невыносимыми. Одиночество, пустота дома, пустота на душе. Это был один из таких дней – его нельзя было назвать скучным или неинтересным, поскольку сотни дней до него были ровно такими же; а признавать безынтересными несколько лет своей жизни было совсем уж грустно. Однако же, этот день превзошёл прочие похожие – он был настолько бездарен и пуст на события, что можно было сказать, будто Джотаро целые сутки не занимался вообще ничем, и не соврать при этом. За окном, как и сейчас, раздражающей моросью летел снег, небо потемнело, улицы быстро погружались во мрак. Неудивительно, что это случилось именно в такой момент. Джотаро не успел понять, когда погрузился в мысли настолько опасно глубоко, но поймал себя на том, что сидел на диване в полной темноте и смотрел на фотографию. Ещё немного – он был уверен – и проклятая вещица издевательски посмотрела бы на него из темноты в ответ. Говорят, такое происходит – несовершенства человеческого организма, переработки, кризисы и прочая чепуха. Говорят, люди склонны идеализировать прошлое, запоминать только хорошее и искажать события – да Джотаро плевать было на все эти рассуждения. В тот момент он настолько остро почувствовал одиночество – огромное и безлюдное пространство дома, простор улиц, опустевших из-за непогоды, в конце концов отсутствие хоть кого-то, с кем можно было поговорить по душам, что это всё стало вдруг для него последней каплей. Джотаро схватил фотографию и в нахлынувшем порыве ярости разорвал её. Стало ли ему легче после этого? Хотелось бы ответить утвердительно, только вот нет – отнюдь не стало. Просидев несколько долгих минут, обхватив голову руками, Джотаро молча поднялся и аккуратно собрал все кусочки. Пожалуй, смириться с отсутствием нелепого куска бумаги с изображением товарищей он бы не смог. Несколько дней мужчина разглядывал разорванную фотографию, которую по частям собрал на столе, злился на себя за эмоции, за внезапную неконтролируемую ярость, за разорванное напоминание о том, что путешествие 1987 года вообще было. Подумывал позвонить деду – попросить копию, но не стал, и просто склеил фото прозрачным скотчем. С тех пор такого не повторялось. И вот теперь, столько времени спустя, Джотаро снова чувствовал это всеобъемлющее одиночество, оглушающую тишину вокруг, тоску, от которой щемило в груди. Чувствовал, что подобное может случиться снова и всеми силами пытался не допустить этого. Чувствовал, и тщетно пытался отвести взгляд от фотографии. Мужчина почти уже ощущал этот опасный край, по которому ходил, предаваясь подобным мыслям – а ведь столько раз уже клялся забыть это путешествие, чтобы стало легче – как вдруг его выручил очередной звонок. Несмотря на то, что телефон находился прямо у него в руке, сжатый настолько сильно, что побелели и онемели пальцы, Джотаро не сразу услышал его. Лишь через несколько секунд непонимания происходящего он обратил внимание на громкий звук, который уже какое-то время пронзительно разрывал тишину комнаты. Определитель номера остался пустым, и мужчина почувствовал смутное беспокойство, но трубку снял. ,,Куджо Джотаро?" – поинтересовались по ту сторону. После утвердительного ответа, звонивший представился сотрудником Фонда Спидвагона. У Джотаро ёкнуло сердце. ,,Согласно нашим данным, Ваш коллега и давний знакомый Жан-Пьер Польнарефф трагически погиб в Италии при столкновении с главой местной мафии, когда пытался отследить перемещение обнаруженных стрел. Примите наши соболезнования. Желаете ли Вы–" И Джотаро сорвался. Договорить звонившему уже не удалось. Мужчина резко сжал руку, и телефон разлетелся вдребезги. Джотаро вскочил с кресла. Перед глазами помутилось, и, чтобы не упасть, мужчина мёртвой хваткой вцепился в стол. Глядя перед собой невидящим взглядом, чувствовал грохот пульса – настолько сильный, что отдавался в ушах. Упав на колени, мужчина схватился за сердце, пальцы стиснули ткань одежды. В голове крутилась только одна мысль – если что-то случится ещё и с дедом, он останется один. В целом мире больше не будет кого-то, способного понять его. Несмотря на участившиеся прерывистое дыхание, воздуха не хватало. Рваные вдохи не приносили достаточно кислорода. Прошлое медленно, но безвозвратно рассыпалось на куски. Сквозь годы расплывалось во времени и событиях и исчезало их путешествие, но хуже того – исчезали и доказательства того, что это вообще происходило, исчезали люди и память о них. Джотаро склонился над полом, пытаясь хоть как-то унять боль в сердце. В голове роились мысли, десятки мыслей. Пройдёт ещё какое-то время – сколько? много ли? год? два? – умрёт и дед, и что тогда? Некому будет разделить с ним воспоминания, не с кем будет поговорить о тех событиях, не останется никого, кто вспоминал бы с ним тяготы и радости прошлого. Дыхание участилось ещё. Запоздало пришло сожаление – нужно было поддерживать связь лучше, чаще видеться и созваниваться, а то и напроситься отслеживать стрелы вместе с Польнареффом – по крайне мере, так было бы безопасней, и если погибли бы – то вместе... Когда-то раздражающий, легкомысленный и самовлюблённый француз был теперь не просто старым товарищем, приятелем по сражениям – он был одной из нескольких тонких и редких ниточек, ведущих назад – назад в приключения, назад в молодость, назад в лето 1987. И эта ниточка теперь оборвалась. И пусть тогда Джотаро хотел быстрее расправиться с Дио, чтобы спасти мать – сейчас он жалел, что у них было всего пятьдесят дней. Плевать на опасности, подстерегающие на каждом углу, плевать на угрозу собственной жизни, плевать на трудности путешествия – сейчас Джотаро отдал бы все эти треклятые двенадцать лет, прошедшие с того момента, чтобы вернуться в прошлое и снова прожить эти пятьдесят дней. Если бы представилась такая возможность – он согласился бы не раздумывая. Джотаро попытался вдохнуть хоть немного больше воздуха, но сердце кольнуло так, словно его насквозь проткнули раскалённой иглой. Не без усилий разжав хватку и отпустив наконец край стола, мужчина поставил вторую руку на пол и оперся на неё, чтобы совсем не упасть. Нужно было срочно успокоиться, но желание разнилось с действительностью – Джотаро не мог сделать ни вдоха, пытаясь прервать этот замкнутый круг боли, но терпя неудачу снова и снова. Нет, он всегда желал матери только хорошего, всегда помнил, ради чего была совершена та поездка и почему они так торопились. Разумеется, он не хотел, чтобы здоровью Холи снова что-то угрожало, но – как там говорят? – ,,что ни делается – всё к лучшему", ведь в конце концов они встретились и сплотились перед лицом опасности и общей цели. Уже задолго после событий 1987 года, когда мужчина видел очередной кошмар, в котором в очередной раз на его глазах погибали товарищи, разделившие с ним тяжесть пути, и когда после такого он подрывался с кровати среди ночи, к нему не раз закрадывались пугающие, далёкие от нормы мысли, что, возможно, лучше было бы погибнуть в битве с Дио – славный финал, смерть в честном бою от рук врага, глупый самовлюблённый француз оценил бы столь благородный поступок. Теперь Джотаро, кажется, понимал известный слоган рок-звёзд, предписывающий жить быстро и умереть молодым – да, товарищи, дед и мать бы расстроились, сильно расстроились, но так по крайней мере все остались бы живы, а ему не пришлось бы доживать в одиночестве и вечной тоске о прошлом жалкие, скудные на события годы, ставшие бессмысленными и пустыми с уходом молодости и смертью друзей. Наконец удалось вдохнуть – от неожиданности мужчина захлебнулся воздухом, закашлялся, прижал вторую руку к груди. Голова кружилась, но Джотаро, наплевав на это, упрямо поднялся, краем глаза заметив рядом привычный фиолетовый силуэт и услышав вопросительно-тревожное ,,Ора?". Родной Стар Платинум, как всегда, не подвёл, и теперь огромными руками ухватился за стол, придерживая хозяина от падения. Мужчина взглянул на собственный станд, всё ещё пытаясь отдышаться, однако при взгляде на Стар Платинум снова почувствовал моральный упадок, а вместе с ним тянущее ощущение в груди. Конечно за эти годы Стар Платинум, оставшийся без достойных тренировок и регулярных высвобождений, изменился тоже, что и послужило теперь ещё одной причиной злости и горькой тоски Джотаро. Тяжело было смотреть на станд, потерявший былую мощь и силу. Если поначалу, после возвращения из памятного путешествия, мужчина глушил боль от смерти товарищей постоянными тренировками до изнеможения, с поступлением в институт и течением времени всё изменилось – Стар Платинум всё реже видел свет, да и поводов к частому вызову тоже не было – обладателя станда окружали теперь не бодрящие кровь сражения и враги, а книги, да стены аудиторий. И сейчас, спустя столько времени, станд мог впечатлить и одолеть многих, если бы эти ,,многие" были – он всё ещё оставался одним из самых мощных, однако Джотаро давно заметил, что Стар Платинум изменился и ослаб, как бы горько ни было это признавать. С годами всё только ухудшалось, и в конце концов дошло до того, что мужчина избегал лишний раз вызывать станд – невыносимо было смотреть на остатки былой мощи и силы боевого духа. Вот и сейчас, отвернувшись от станда, Джотаро попытался отозвать его, но Стар Платинум, удивлённо моргая, уставился на обладателя. ,,Ора?". Тогда мужчина стиснул зубы до скрипа и внезапно оттолкнулся от стола. ,,Ора!" – мгновенно переняв перепад настроения хозяина, воинственно взревел станд. В следующую секунду, повинуясь душевному порыву, Стар Платинум размахнулся и ударил. Стена, у которой стоял диван, пошла паутиной трещин от места попадания. В центре явственно отпечатался кулак. Джотаро не знал точно, смог бы станд с былой мощью разрушить здание с одного удара, или же нет, но что-то внутри подсказывало, что совершив такой удар двенадцать лет назад, он вызвал бы куда больший ущерб, нежели ничтожные трещины в стене. Мужчина снова согнулся от пронзившей его новой волны острой боли – на этот раз не в сердце и не в груди, но где-то глубоко внутри, она была разъедающей и всеобъемлющей. Он весь – всё его существо – погрузился в пучину бесконечных сожалений – о ушедшей молодости, о погибших товарищах, об упущенных возможностях и о его собственной жизни – о целой жизни, прошедшей, казалось теперь, бесславно и бесследно. Джотаро рывком поднялся, схватил со стола пачку сигарет – вредная привычка, от которой он так и не отказался с подростковых лет, но которая здорово спасала в моменты, когда бывало совсем невмоготу. Привычным движением зажал в зубах бумажную трубочку, наполненную табаком. Нужно было найти зажигалку, но взгляд снова помутился. Мужчина зажмурился, но темнота под закрытыми веками взорвалась миллионом звёзд и вспышек. Вспомнив, что зажигалка осталась в кармане, едва добрёл до прихожей, и там, доставая искомый предмет из пальто, уронил одежду с вешалки, но поднимать уже не было времени. Хотелось только одного – курить, курить, так, чтобы в лёгких не осталось кислорода, так, чтобы желанный никотин вытеснил из головы все лишние мысли и переживания; так, чтобы запершило в горле и от чрезмерно сильной затяжки заболела голова. Джотаро торопился настолько, словно это была последняя сигарета на Земле, грозившаяся вот-вот исчезнуть. Нетвёрдой поступью вернулся назад в гостиную, пришла скучная взрослая мысль – ,,Надо бы открыть окно, иначе будет дымно", но плюнул на это – слишком долго. Мир вокруг плыл и покачивался, непослушные пальцы едва смогли откинуть металлическую крышку. Чиркнула зажигалка, но сигарета не загорелась. Ругнувшись сквозь зубы, мужчина нажал снова и снова, но рука предательски дрогнула, выдав осечку ещё несколько раз. Джотаро поднял разъярённый взгляд на метель за окном, и неожиданно увидел в стекле своё отражение, представшее перед ним внезапно жалким зрелищем – извечная любимая кепка съехала набок, одежда смята в тех местах, где он впивался в неё пальцами, стремясь унять боль – от невозмутимого семнадцатилетнего Джотаро, которого невозможно было застать врасплох даже нападением со спины, не осталось и следа. Ссутулившаяся фигура, в давние времена поражающая статностью, была теперь фигурой взрослого человека, потерянного в жизни, потерявшего товарищей и теперь медленно теряющего себя самого. Когда-то пылающий в глазах огонь тлел где-то в глубине уже остывшими углями. Сигарета выпала из дрогнувших губ, а следом из ослабевшей руки вывалилась зажигалка. Не зная куда деть себя, ища способ успокоиться, Джотаро выскочил в коридор, взгляд метнулся в сторону кухни – о нет, только не снова этот поганый кофе! Куда бежать, наверх? И что дальше? Нет, нужно больше пространства, нужен воздух, и ему непременно станет лучше. Нужно взять себя в руки и подождать – сейчас станет легче дышать, мысли вернутся в норму, и тогда... Что – ,,тогда"? Тогда он вернётся к этим чёртовым бумагам, отчётам и диаграммам о водорослях? Тогда завтра он снова встанет с головной болью от недосыпа, и снова пойдёт на работу? Тогда дальше потечёт жизнь – неспешным бессмысленным потоком в никуда? На этом моменте судорожных размышлений наступил предел – мысли, гудящие в голове, сжались в крохотную точку, готовую рвануть, как Большой Взрыв при создании Вселенной. Джотаро увидел разом всё пространство дома – места, в котором он в заключении доживал остатки своей жизни, как докуривают до фильтра надоевшую сигарету – уже без удовольствия, просто потому, что жалко выбрасывать. Увидел включённый компьютер, лампу, дурацкие отчёты о водорослях, грязную кружку из-под горького невкусного кофе, стопки одежды в шкафу, гору немытой посуды в раковине, остатки разломанного телефона, трещину в стене, зажигалку на полу, упавшее пальто, фотографию. Находиться здесь больше было невыносимо. Осознание происходящего вдруг обрушилось на него. Джотаро сделал пару шагов спиной вперёд, желая отгородиться от всего этого – не может быть, чтобы это был его дом, его жизнь, его судьба. Всё должно было сложиться по-другому. Разве может быть такое, что твоя жизнь становится чем-то неуправляемым, чуждым тебе самому и совсем не таким, каким ты это представлял? Джотаро мог поверить, чтобы циклом дом-работа-дом жили сотни и тысячи человек по всему миру, но чтобы так жил он сам – никогда. Он буквально физически ощущал давление дома – эти стены почти надвигались на него, всё пространство уменьшалось и не оставляло ему места – и это был момент, когда он развернулся и бросился к двери. Одеться как следует не хватало времени – он ни секунды больше не мог провести здесь, не мог выносить этого – поэтому пальто осталось лежать на полу, а Джотаро, едва нашарив рукой в темноте ключ в замочной скважине, крутанул его таким резким рывком, что в замке что-то неприятно щёлкнуло. Вывалившись из дома, он бросился в воющую метель, поглотившую его в свою снежную развёрзнутую пасть. Он бежал и бежал вперёд, не в силах остановиться и бездействовать, не имея возможности разглядеть дорогу. В глаза нещадно бил ветер, постоянно меняющий направление и гоняющий поток снега в разные стороны. Но не снег и не ветер были преградой – куда хуже них были сотни мыслей, преследовавших Джотаро даже во время бега. Когда он успел стать так жалок? В какой момент загнал себя в мысленную клетку тяготившей рутины? Мог ли он поступить по-другому тогда, двенадцать лет назад, или после института, когда связывался с Фондом, и если мог, почему же не стал? Что стало с его юностью, его рвением к приключениям? Мимо проносились улицы, переулки, фонарные столбы и бесчисленные дома. В конце-концов мужчина замедлился, перейдя на шаг, но не останавливаясь. Он устал и замёрз без тёплой одежды, но о возвращении домой не могло быть и речи – он не мог снова убрать беспорядок и делать вид, что ничего не произошло. Он не мог пересилить неприязнь и вернуться к тому образу жизни, который вёл. По крайне мере точно не сейчас, не в этот холодный вечер, когда он вспомнил так много. Джотаро, пошатываясь от усталости, брёл вперёд, без цели и маршрута, когда слева, ослепляя, мелькнули фары автомобиля. В прежние времена мужчина среагировал бы мгновенно, сейчас же оказался дезориентирован на несколько секунд, выбит из колеи и отвлечён от своей меланхоличной задумчивости. Первой реакцией по привычке осталось не уклонение от опасности, а призыв станда – Стар Платинум мгновенно явился рядом. Не имея возможности как следует разглядеть, на каком расстоянии автомобиль и засомневавшись, получится ли в свои годы остановить его силой станда, Джотаро выбрал другой вариант. Станд взревел, останавливая время, но продлилось это от силы пару секунд. За несколько лет былая мощь была безвозвратно утеряна, и теперь авто понеслось дальше. Водитель изо всех сил жал педаль, машину увело в занос. Визг тормозов был оглушителен.