Три руки правосудия

Рассудов стоял у запылённого окна своей скромной квартирки при сыскном отделении, задумчиво глядя на серое небо над притихшим городком. Вечерняя мгла уже легла на сибирские просторы, и угольное зарево заката таяло за чёрной полосой далёкого леса. Холодный ноябрьский ветер просачивался сквозь щели рамы, шевеля пламя керосиновой лампы на столе; дрожащие тени метались по обшарпанным стенам, как безмолвные свидетели тревожных дум следователя. Он скрестил на груди руки, пытаясь согреться в промозглом воздухе, и прислонился лбом к прохладному стеклу. В груди его томилось беспокойство: события последних дней не давали успокоения ни сердцу, ни разуму. Днём Северин Артёмьевич был у начальства с рапортом, но разговор окончился ничем: всё тот же вежливый отказ в поддержке, всё те же уклончивые взоры чиновников. Голицын. Это имя произносилось там шёпотом, с опасливой оглядкой, точно само оно обладало недоброй силой. Властное лицо Голицына вставало в воображении следователя на фоне кабинета прокурора — надменное, холодное, с едва заметной усмешкой в тонких губах. Ровно час назад, на исходе дня, Северин Артёмьевич встретился с ним вновь, и теперь, прокручивая в памяти их тяжёлый разговор, Рассудов чувствовал, как по спине ползёт леденящий холод, не уступающий ветрам с Оби. Он отступил от окна и тяжело опустился на стул у стола. На столе, среди развернутых папок с документами по железнодорожному делу, лежала простая деревянная шкатулка. В той шкатулке следователь хранил улики и письма, добытые им за время расследования. Под тонким лучом лампы поблёскивал окованный медью уголок. Рассудов нерешительно провёл пальцами по крышке: там, внутри, покоилось письмо, которое он получил тайно накануне. Письмо, написанное дрожащей рукой неизвестного, предупреждало: «Остерегайтесь князя И***. Он не так прост, как кажется. Истина у него под замком, и три руки держат ключи от того замка. Одну из тех рук вы уже видели…» Ни подписи, ни ясных указаний — только эти тревожные строки. Северин Артёмьевич перечёл их десятки раз, пытаясь разгадать: «три руки держат ключи». Не об этом ли железнодорожном деле речь? Три сообщника? Три силы, сплетённые воедино? Голицын… кто ещё? Не те ли загадочные персоны, чьи тени временами мелькали в ходе следствия? Но каждая ниточка либо обрывалась, либо уводила в сторону. Рассудов встрепенулся, услышав далёкий гудок паровоза: где-то за городской заставой протяжно ревел локомотив, точно чудище, пробирающееся через зимнюю ночь. На сердце у следователя вдруг отозвалось щемящее чувство. Железная дорога... Сколько надежд возлагалось на неё, сколько сил и средств вложено, а взамен — череда загадок, несчастий и преступлений. Строительство новой линии, что должно соединить этот забытый край с центром империи, превратилось в источник небывалых тревог. Северин Артёмьевич машинально провёл ладонью по лицу. Усталость смягчила суровые черты его и без того измождённого лица. За последние недели он спал урывками — всё больше в разъездах да допросах. Перед внутренним взором вставали картины: то изувеченное тело мастера Платона Ивановича, найденное месяц назад возле насыпи, то обезображенное лицо молодого кондуктора, погибшего при странных обстоятельствах на путях, — два смертельных случая, положившие начало этому делу. Тогда всё казалось несчастным случаем: мастера придавило ночью брёвнами в лесу на складе шпал, кондуктор же якобы оступился на ходу и попал под вагон. Но чем глубже Рассудов вникал, тем явственнее проступала чья-то злая воля за этими «случайностями». А затем появились и иные загадки: исчезнувшие сметы, подменённые чертежи, странные свидетели, тени в полях... И всякий раз, стоило следствию подойти ближе к разгадке, неведомая рука словно стёрты оставляла главные следы. Точно кто-то играл с ним — то ли насмехался, то ли испытывал. «Одна из тех рук вы уже видели…» — слова письма вновь стали перед глазами. Рассудов вспомнил, как дрожали губы бухгалтера Матюхина на допросе: тот что-то знал, но так и умер, не раскрыв тайны. А ведь незадолго до смерти Матюхин упоминал о князе Голицыне — шёпотом, с суеверным ужасом. Воспоминание об этом привело мысли следователя обратно к сегодняшней встрече с Голицыным. ...Была уже поздняя пора, когда Северин Артёмьевич, отправившись из прокуратуры, решился завернуть к дому Голицына. Вечерело. Князь квартировал в лучшем особняке на центральной улице города — белокаменном, с колоннами и обширным садом, ныне оголённым зимою. У парадного крыльца, несмотря на час, ожидал выезд: пара гнедых коней нетерпеливо перебирала копытами, разматывая повод у лакея. Раньше, бывало, в подобных домах следователь бывал желанным гостем — но не ныне. Сегодня он шёл, как на бой, сам не зная, удастся ли выйти победителем. Лакей у двери встретил его с учтивой ледяной миной: — Кого изволите? — Следователь судебного ведомства, коллежский асессор Рассудов. По делу, срочное дело к Его Сиятельству князю Голицыну, — ровно, но твёрдо произнёс Северин Артёмьевич, вглядываясь в бесстрастное лицо слуги. Лакей было нахмурился, однако долг службы велел пропустить чиновника. Проведя гостя через тёмный вестибюль, он довёл его до двери кабинета и доложил о посетителе. Вскоре раздался глуховатый голос: — Пусть войдёт. Рассудов переступил порог просторно́й, полутёмной комнаты. Густой запах табака и дорогого лака ударил в нос. У камина, в глубоком кожаном кресле, сидел князь Голицын. Пламя камина полыхало жарко; отблески огня выхватывали из темноты массивный дубовый стол, заставленный бумагами, стену с книжными шкафами и высокую фигуру хозяина дома. — Северин Артёмьевич, — протянул Голицын, не вставая, но внимательно глядя на гостя блестящими глазами. — Какими судьбами в столь поздний час? Или новое ЧП на нашей железной дороге? В тоне князя звучало притворное участие, однако тень ехидной улыбки скользнула по его лицу. Он жестом указал на стул напротив. Рассудов подошёл ближе, чувствуя, как под мокрыми от талого снега сапогами утопает мягкий ковер. Сердце его колотилось — он не боялся Голицына как человека, но сознавал опасность положения: этот высокомерный сановник обладал влиянием. Сейчас он, быть может, единственный, кто стоит между правдой и её похитителями. — Мне, действительно, надобно переговорить с вами о деле, — начал Северин Артёмьевич негромко, опускаясь на край предложенного стула. — Простите за беспокойство, князь, однако обстоятельства вынуждают. — Что ж, говорите, — Голицын сделал мимолётное движение рукой, подбадривая гостя, но взгляд его был настороженным. — Сегодня днём, как вам известно, состоялось заседание комиссии по расследованию причин... несчастного случая на семидесятой версте. Вы, князь, возглавляете комитет по строительству железной дороги, и ваше присутствие там было весьма кстати, — ровно сказал следователь, следя за выражением лица собеседника. — Однако вы не явились. — Увы, государственные дела, — отозвался Голицын лениво, — не всегда позволяют уделять время частностям. Я получил отчёт: кажется, там всё ясно — роковая случайность, сапёр по неосторожности подорвался при закладке порохового заряда под скалой. Печально, но, — князь сделал подчёркнуто сочувственное лицо, — подобное случается. Дорогу строим, батюшка, через дикую землю, без жертв нельзя. Рассудов помедлил, потом твёрдо произнёс: — Позвольте не согласиться. Слишком много жертв, слишком много совпадений. Сапёр Миронов был опытным человеком; те, кто его знали, уверены — он не мог так ошибиться. К тому же, в отчёте, присланном из вашего управления, указано одно, а у нас появились факты, которые прямо противоречат официальной версии. Князь слегка подался вперёд, пламя осветило его резкие скулы. — Факты? Вы, батюшка, шутите? Какие же факты? Рассудов ощутил, как у него пересохло в горле. Он давно хотел задать князю Голицына эти вопросы, но теперь, очутившись под тяжёлым взором собеседника, понял, что пути назад нет. — Например, обнаружилось несоответствие в времени взрыва, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — По вашему докладу, взрыв произошёл в полдень, а свидетель из местных, крестьянин, утверждает, что громыхнуло глубокой ночью, ближе к утру. И таких несовпадений немало. — Свидетель из местных? — переспросил Голицын с усмешкой. — Темнота, страх... Обыватели много чего наговорят с перепугу. Или, чего доброго, выпьют и привидится чёрт знает что. Вы же человек образованный, Северин Артёмьевич, не станете полагаться на бабьи слухи. — Важно любое расхождение, князь, — возразил следователь настойчиво. — Затем, вчера ночью неизвестные напали на нашего пристава, который вёз из деревни Журавки свидетеля. Пристав ранен, свидетель исчез. Не находите ли вы, что слишком много «случайностей» окружает это дело? На мгновение по лицу Голицына скользнула тень беспокойства, но он быстро овладел собой. — Вы намекаете на злой умысел? — в голосе слышалась сталь. — И кто же, по-вашему, стоит за всем этим? Рассудов встретил взглядом прищуренные глаза князя. В горле комом встал подавляемый гнев: этот человек изощрённо издевался над ним, испытывая его решимость. — Вот это и предстоит выяснить следствию, — твёрдо сказал он. — Однако ниточки, как ни странно, тянутся к вашему ведомству, князь. По крайней мере два погибших, о которых я упомянул, работали под непосредственным началом вашего человека, господина Поливанова, начальника участка. Голицын скривил губы: — Поливанов — честнейший человек и предан делу. Я ручаюсь за него. Неужели вы думаете, что он замешан в какой-то… интриге? Да к чему ему это? — Он внимательно следил за Рассудовым, и в уголке его рта затаилась насмешка. — Впрочем, позвольте угадать: на него наговорил кто-то из рабочих, небось обиженный строгим порядком? Этак можно любого строителя очернить. Рассудов почувствовал жар в висках. Он понимал, что Голицын ни на миг не допустит возможности собственной причастности или близких ему людей. Но долг требовал давить дальше: — Строгий порядок — дело хорошее. Однако чем объясните, что господин Поливанов внезапно отбыл в длительный отпуск буквально на третий день после гибели Миронова? В такое напряжённое время бросить пост… странно, не правда ли? Глаза Голицына сузились, голос прозвучал сухо: — Никакой странности. Поливанов заслужил отдых, здоровье пошатнулось. Я сам распорядился отпустить его: живого человека надо беречь, не то все поумирают, как тот несчастный Миронов. — Последние слова князь проговорил со скрытой усмешкой, отчего у Рассудова внутри всё закипело. — Князь, — Северин Артёмьевич подался вперёд, уже плохо сдерживая волнение, — позвольте говорить прямо. Всё указывает на то, что за чередой несчастий на строительстве стоит чья-то злая воля. Слишком многое завязано на лиц, вам близких. Я опасаюсь, что если мы немедля не раскроем заговор, последствия будут роковыми. Голицын молчал несколько секунд, буравя следователя немигающим взглядом. Пламя в камине потрескивало, выбрасывая снопы искр. Наконец князь поднялся. Высокий, статный, он навис над сидящим Рассудовым. В наступившей тишине голос его прозвучал негромко, но отчетливо: — Заговор, говорите... Вы, господин следователь, далеко заходите. Не слишком ли? Северин Артёмьевич тоже поднялся, невольно выпрямив спину. Разница в званиях и положении более не смущала его — совесть требовала ответов: — Если я заблуждаюсь, князь, убедите меня обратном. Иначе долг заставляет меня идти до конца. Голицын подошёл вплотную, почти касаясь лица следователя своим суровым, надушенным присутствием. От камина тянуло жаром, но по телу Рассудова пробежал холодок. — До конца? — повторил князь тихо. — Ах, Северин Артёмьевич, вы человек ревностный и, вне сомнения, честный. Но подумайте сами: кто вы такой и кто я? Я стою на службе Его Императорского Величества, отвечаю за величайшее предприятие века — соединить Сибирь с Россией. От меня зависит судьба тысяч людей и честь империи. А вы... вы — мелкий судебный чин, которому почему-то заблагорассудилось искать чёрта средь ясного дня. — Правда превыше чинов, — жёстко ответил Рассудов, побледнев. — Перед Богом все равны, и перед законом должны быть равны. Голицын хмыкнул: — Бог? Закон? Вы, любезный, в идеалисты ударились. Думаете, я не желаю правды? Да мне ли нужен скандал на дороге, о которой завтра весь Петербург будет говорить? — Он поднял перст, на котором сверкал перстень с тёмно-красным камнем, и почти ткнул им в грудь следователя. — Нет, мне нужен покой, порядок, соблюдение субординации. Если вы станете качать лодку, рассуждая о равенстве, то очень скоро из лодки выпадете. — Это угроза, князь? — глухо спросил Северин Артёмьевич, и сердце его сжалось. — Предупреждение, — Голицын отступил на шаг и вдруг сменил тон на более мягкий. — Вы, право, меня расстраиваете. Такой талантливый молодой человек... Кажется, еще недавно мы вместе пили чай у губернатора, а теперь вы на меня смотрите как на преступника. Не горячитесь, прошу. — Князь направился к столу, налил из графина воды в хрустальный стакан. — Возьмите, остыньте. Рассудов не шевельнулся. В душе его боролись гнев и разочарование. Он помнил тот вечер у губернатора: как князь Голицын тогда любезно расспрашивал его о службе, даже обещал содействие в карьере. Теперь же все эти улыбки обернулись ложью. «Да, он водит нас за нос, прикрывая чьи-то грехи или свои собственные», — думал следователь. Голицын подошёл ближе со стаканом: — Возьмите, друг мой. Ну-с… Что вы намерены предпринять? Северин Артёмьевич молча поставил стакан на стол, даже не пригубив. Он почувствовал, что дальнейшие слова бесполезны: князь не скажет правды, скорее удавит следствие в своих бархатных перчатках. Взяв перчатки, оставленные при входе, он сухо поклонился: — Благодарю за беседу, князь. Всего доброго. Голицын пожал плечами: — Вы ведь не уймётесь, я вижу, — произнёс он вполголоса. — Что ж, пусть каждый делает своё дело. Надеюсь, вы одумаетесь, Северин Артёмьевич, и найдёте настоящих злодеев где-нибудь в лесной чаще, а меня оставите в покое. — В этих словах звенела скрытая угроза, и оба это понимали. Рассудов ничего не ответил. Стиснув челюсти, он развернулся и быстрым шагом вышел из душного кабинета. Спускаясь по ступеням особняка Голицына, он на миг остановился на крыльце, переводя дыхание. Сумерки сгущались; в небе ни луны, ни одной звезды — сплошной чёрный саван над безмолвными улицами. Лишь вдали тяжелый храп паровоза и стук колёс, да извозчик, кутаясь в тулуп, поглядывал на следователя в ожидании заказа. Северин Артёмьевич махнул ему рукой, и через минуту дроги несли его прочь от зловещего дома. Лошади мерно цокали по промёрзшей дороге, пронзительный воздух остужал горячий лоб. Душу же охватило смятение. Голицын явно дал понять: не лезь не в своё дело, иначе пожалеешь. В памяти всплыло, как князь произнёс: «кто вы такой и кто я?» Да, со стороны это походило на безумие — маленький коллежский асессор бросает вызов влиятельному вельможе. Но если не он, то кто? Другие отмахнулись: прокурор лишь развёл руками — мол, без твёрдых улик против высокого начальства не пойдёшь; полицейский пристав и тот советовал поумерить прыть. А отозвать из столицы приказали — дело, видите ли, должно быть доведено до конца на месте. Уж не хлопотал ли Голицын, чтобы убрать отсюда лишние глаза? Извозчик довёз его до городского трактира «Сибирский огонёк», где на втором этаже помещалась временная канцелярия следственной группы. Там его ждал помощник — молодой судебный следователь по фамилии Балуев. Иван Балуев, услышав шаги начальника, поднялся навстречу встревоженный: — Северин Артёмьевич, ну что? — спросил он тихо. В опущенных глазах читалась тревога. Рассудов снял шапку, отряхнул с плеч иней. — То, что и ожидалось, Ваня, — глухо молвил он. — Князь настаивает на случае, никакой поддержки. Напротив, чувствую, что вставляет палки в колёса. Молодой Балуев сжал кулаки: — Так и знал! Теперь… Что же делать? Они ведь прикроют всё. Северин Артёмьевич прошёл к своему столу, заваленному бумагами, опустился на стул. Керосиновая лампа едва теплилась — фитиль на исходе. В углу комнаты потрескивала дровами буржуйка, давая жалкий свет. Рассудов медленно покачал головой: — Не знаю. Я чувствую, что мы близки к истине, но... Балуев придвинулся ближе, горячо зашептал: — Позвольте говорить откровенно, Северин Артёмьевич. Ведь все понимают — Голицын завязан. Если не он сам, так приближённые. Но докажи... Люди боятся. Сегодня один сторож на станции наконец признался мне по пьяному делу: он слышал ночью перед взрывом, как какие-то двое говорили у вагонов про «приказ князя». Только протрезвел — в ноги мне: “Сболтнул лишнее, не губите!”. Я, ясное дело, записал со слов его, но в протокол не соглашается — насмерть перепуган. Рассудов вскинул глаза: — «Приказ князя»? — переспросил он. Сердце его кольнула догадка. — Значит, сторож слышал это непосредственно перед тем, как Миронов погиб? Выходит, подрыв не несчастный случай, а умысел... Балуев кивнул: — Выходит так. Наступило молчание, лишь ветер завывал за узким оконцем. Рассудов сцепил пальцы перед лицом, потер переносицу. Теперь у них были косвенные доказательства: слова сторожа, сомнительные передвижения Поливанова, да и само поведение Голицына — все ниточки сходились. Но косвенных улик мало, а прямых всё ещё нет. — Ещё вот что, — тихо продолжил Балуев, озираясь на дверь, словно опасаясь подслушивающих. — Помните того каторжника, что бежал месяц назад из этапа под Утуликом? Ходили слухи, что он прятался где-то у линии. Сегодня жандармы отчитались: так и не нашли. А мне попадался слух, будто он что-то видел на стройке и потому бежал, боялся, что и его сотрут. — Каторжник? — Рассудов смутно припоминал: да, в сводке мелькало — некий Иван Чугайнов, ссыльнопоселенец, осуждённый за разбой, бежал с приисков. Но какое отношение... — Думаешь, и он связан? — Может, и нет, а может, лишний свидетель. Надо бы узнать. Да где его сыщешь теперь, Сибирь бескрайняя, — Балуев тяжко вздохнул. Рассудов встал и принялся ходить из угла в угол крохотной комнаты, хмуро наклонив голову. Логическая цепь вставала перед ним: гибель мастера Платона, смерть кондуктора, взрыв под скалой, исчезновение свидетеля, страх сторожа, беглый каторжник... И везде, везде тень Голицына, его людей. Три руки держат ключи, пронеслось вновь. Три руки... Голицын, Поливанов... а третья? Неужели тот неизвестный, кто спланировал убийства? Или какой-нибудь сановник из Петербурга, о котором они не подозревают? — Нам нужна прямая улика, — произнёс он наконец, остановившись. — Без неё — пропадём. — А улика, скорее всего, где-то там, на линии, — откликнулся Балуев. — Погодите... — Он порылся на столе в груде бумаг, выудил пожелтевшую телеграмму. — Вот. Помните, инженер Гарин писал нам из Таёжного полустанка? Мол, при перестрелке с неизвестными исчез журнал учёта взрывчатки. — Конечно, — Рассудов вспомнил: инженер Гарин сообщал о странном нападении на склад динамита месяц назад. Тогда этот случай отнесли на счёт бродяг. А пропажа журнала казалась несерьёзной... Но если подумать: журнал учёта — документ, где отмечено, кто, когда получал взрывчатые вещества. Если его похитили, значит, хотели скрыть записи... Возможно, там были имена, чреватые разоблачением. — Таёжный полустанок, — повторил он задумчиво. — Балуев, сколько верст отсюда? — Верст сорок, не более, — ответил помощник. — Дорога трудная: леса, болота. Но можно на дрезине по рельсам, линия ведь почти готова на этом участке. Рассудов решительно кивнул: — Мы поедем туда сейчас же. Балуев удивлённо поднял брови: — Ночью? По морозу? — Немедля, — твёрдо сказал Северин Артёмьевич, уже надевая шинель. — Не могу отделаться от мысли, что там ключ. Если сумеем найти журнал или хотя бы выяснить, кто брал взрывчатку, у нас будет нить. Кроме того, инженер Гарин — честный человек, ему я верю, он поможет. Балуев не спорил. Он быстро собрал необходимые бумаги, захватил револьвер. Оба, натянув меховые шапки и подняв воротники шинелей, спустились вниз, вышли на улицу. Ночь встретила их колким ветром и тишиной. Город спал, лишь изредка с дальнего постоялого двора доносился лай собак. У конюшни при трактире им удалось нанять одного возчика с лошадью довезти их до железнодорожной линии. Морозное небо поблёскивало редкими звёздами, когда маленькие сани, скрипя полозьями, понеслись через поле к чёрной ленте насыпи, видневшейся на горизонте. Рассудов закутался в полушубок и молчал всю дорогу, сосредоточенный и мрачный. Балуев дрожал от холода, но также хранил молчание, лишь поглядывал исподтишка на начальника. Северин Артёмьевич думал о том, что отважился на опасный шаг. Если Голицын действительно заправляет заговором, то, верно, уже знает о каждом их движении. Князь, конечно, не предполагал, что они сунутся этой ночью куда-то на полустанок, но... Риск велик. Вдруг ловушка? Но нельзя останавливаться: если не он, то никто не доведёт дело до правды. Мысль эта немного остудила страх. Рано или поздно зло должно быть пресечено, иначе какая же жизнь? Через час их довезли до сторожки у насыпи. Дальше путь лежал по самой железной дороге. Луна выглянула из-за рваного облака, озаряя метёлкой снега два стальных блестящих рельса, уходящих в темноту лесов. Возчик спешил повернуть назад — не хотел оставаться в глухом месте, — поэтому следователям пришлось продолжать путь самим. К счастью, у сторожа была ручная дрезина — небольшая платформа на колесах, приводимая в движение рычагом. Сторож — старичок лет шестидесяти с рябым лицом — плохо расслышал их, вышел спросонья в полушубке. — Батюшки, куды ж вы ночью? — пробормотал он, узнав про полустанок Таёжный. — Да там пусто, никто ночами не сидит, обмёрзнете, господа хорошие. — Нам необходимо, отец, служба, — только и ответил Рассудов, помогая Балуеву устанавливать дрезину на рельсы. — Мы управимся и вернёмся до рассвета, даст Бог. Сторож лишь перекрестился на прощание: — Уж осторожней там, лиха не оберитесь... Нонче ведь и тигры вон объявились в тех лесах, народ сказывает. Рассудов благодарно кивнул и, заняв место у рычага напротив Балуева, налёг на рукоять. Скрипнули оси, дрезина тронулась, наезжая колёсами на стыки с размеренным туком. Они отправились по серебристым рельсам в глубь безмолвного леса. Ветки вековых сосен склонялись над путём, точно пытаясь остановить незваных гостей; кроны шумели на ветру глухим шепотом. Луна то выходила, освещая дорогу призрачным светом, то скрывалась вновь, и тогда казалось, будто они плывут в чёрной бездне, где впереди лишь два блика на стыках, похожие на глаза ночного зверя. Балуев пыхтел, нажимая на рычаг. Северин Артёмьевич, привстав, всматривался в темноту впереди. Уши его ловили каждый звук. Казалось, кроме скрипа колёс, дрезина слышится ещё неясный шум где-то далеко. Но то мог быть ветер... или эхо их собственного движения. Спустя около получаса показались огоньки: Таёжный полустанок. Это была крохотная станция, поставленная для снабжения путевых бригад лесом и водой. Сейчас она казалась заброшенной: маленький склад, водокачка, навес да будка сигнальщика. Ни души. Огоньки, что они заметили, оказались тлеющими угольями в бочке у будки — видимо, оставались с дневной смены. — Приехали, — выдохнул Балуев, спрыгивая. Он помассировал замёрзшие руки. — Тихо как… Рассудов вгляделся: действительно, полустанок был пуст. Не удивительно — стройка замерла на зиму, работы велись южнее. Но инженер Гарин, по слухам, оставался где-то тут, охраняя имущество. Верно, сейчас он ночует в вагончике. — Нужно найти инженера или хоть кого-то, — шепнул Северин Артёмьевич. — Без них тут ничего не обследуем. Они сошли на обочину насыпи. Под тонким слоем снега поскрипывал гравий. Лес вплотную подступал к линии — чёрные стволы ели и сосен толпились стеной. Внезапно Рassудов почувствовал странное беспокойство: будто кто-то невидимый следит из чащи. Он остановился, прислушиваясь. Сердце заколотилось, как тогда, у Голицына, но теперь это был инстинкт опасности. Тишина. Только их собственное дыхание да треск остывающих углей в бочке. — Инженер Гарин! — негромко окликнул Балуев, направляясь к тёмному вагону на запасном пути, стоящему чуть далее. — Господин Гарин, вы тут? Ответа не было. Рассудов пошёл следом, настороженно поводя лучом фонаря, который Балуев заранее захватил из канцелярии. Свет выхватывал из мрака сугробы между путями, металлический брус вагонной топки, обитую железом дверь служебного вагона. Северин Артёмьевич поднялся по маленькой лесенке и постучал. Тишина. Балуев попробовал дверь — та отворилась. Внутри было темно и пусто, пахло гарью. Видимо, инженер отправился в город днем, либо... — Нету, — прошептал Бaluев, заглянув внутрь. — Чёрт… Рассудов нахмурился. Почему Гарин отсутствует ночью на посту? Это подозрительно. Но больше его тревожило неприятное ощущение чужого присутствия вокруг. Он провёл фонарём по опушке леса, по нагромождению брёвен возле склада. И внезапно заметил: дверь самого склада приоткрыта настежь. Её качал ветер. — Они тут были, — вырвалось у него. — Кто-то в складе. — Постойте, — Bалуев тронул его за рукав. — Смотрите! На белом снегу, что слегка припорошил деревянный настил перед складом, виднелись тёмные пятна. Кровь. Несомненно, следы крови, тянущиеся от двери вглубь склада. Оба следователя переглянулись. Рассудов достал револьвер, взвёл курок. Бaluev сделал то же. Затем Северин Артёмьевич, стараясь не скрипнуть доской, шагнул внутрь. Вонь ударила в нос — запах крови, пота и порохового дыма. Луч фонаря скользнул по полу. Там, среди ящиков и бочек, лежало тело. Человек — в распахнутом солдатском полушубке, с всклокоченной бородой — лежал навзничь, уставившись пустыми глазами в потолок. На груди его чернело кровавое пятно. Рассудов опустился на одно колено у мёртвого, коснулся шеи. Холодный. Но кровь ещё не совсем застыла — смерть наступила, вероятно, час назад или меньше. — Боже... кто это? — прошептал Bалуев, озираясь. Северин Артёмьевич осветил лицо покойника. Лицо было едва знакомо — кажется, в розыскных ориентирах мелькало… Да, вот шрам на щеке — это тот самый каторжник Иван Чугайнов, беглый. Увидев приметы, он узнал: низкий лоб, рыжеватая борода, шрам. — Чугайнов, — выдохнул Рассудов. — Тот самый беглец… Значит, слухи не лгали: прятался у железной дороги. И вот его настигла смерть — вероятно, за то, что видел лишнее. Бaluев перекрестился: — Убит, наверное... Но кем? Рассудов поднял фонарь повыше, осматривая помещение. Потолок закопчен, вокруг валяются щепки. В дальнем углу будто пробоина — да, доски выбиты, как от выстрела. От порохового запаха он понял: здесь стреляли недавно. — Он успел стреляться с нападавшими, — прошептал Северин Артёмьевич, показывая на старый револьвер у мертвеца в разжатой ладони. Все патроны использованы. — Не сдавался... Бaluев побледнел: — Выходит, не одни мы тут. Они могли засесть поблизости. Рассудов кивнул, чувствуя, как учащенно бьётся сердце. Он тихо прокрался к выходу, выглянул. Сначала — тишина. Но вдруг... да, едва различимый хруст снега сзади склада, за стеной. Кто-то есть! Он жестом указал Бaluеву на угол склада. Тот понимающе кивнул, отступил в тень. Северин Артёмьевич, держа револьвер наготове, мягко вышел наружу и боком двинулся вдоль стены, стараясь не наступать на хрупкие сучья. Затаив дыхание, он заглянул за угол. Увы, поздно. Метнулась смутная фигура в полумраке и, ослепив Рассудова внезапной вспышкой выстрела, исчезла в зарослях. Пуля просвистела опасно близко. Одновременно раздался крик Бaluева: — Стой! Бросай оружие! В ответ грянул второй выстрел — громкий, раскатистый, эхом разнёсшийся по пустой станции. Бaluев выстрелил в ответ. Засверкали всполохи между деревьев. Секунды смолкли, лишь пороховой дымок застилал тропинку. Рассудов бросился к Бaluеву, который, прислонившись к бревну, зло прижимал ладонь к рукаву. — Ранило? — хрипло спросил Северин Артёмьевич. — Царапнуло, пустое, — процедил тот, показывая, как на предплечье его шинели расползается тёмное пятно. — Не в кость, пройдёт... — Ушёл мерзавец, — прорычал Рассудов, вглядываясь в тёмный лес. Ни звука, ни движения. Противник знал местность и не собирался вступать в ближний бой. Кромешная тьма покровительствовала ему: гони его теперь — только сами заблудимся. Бaluев выругался сквозь зубы: — Их, может, несколько было… — Похоже, один, — отозвался Северин Артёмьевич, припоминая мелькнувший силуэт. — Но, быть может, напарник поблизости. Надо уходить. — А… Чугайнов? — Baluев покосился на склад. — Бросим? Рассудов тяжело вздохнул. Бросать тело не хотелось, но взять с собой тоже не могли сейчас. Нужны носилки, люди... — Утром пришлём за ним отряд, — решил он. — А пока… Он вернулся в склад, быстро обыскал убитого. В карманах — помятый документ об освобождении (парадокс: каторжанин был формально отпущен на поселение, но бежал), огрызок карандаша, носовой платок с вышитыми буквами «Н.Г.» — странно, откуда у каторжника платок с инициалами, несвойственными его имени? — и сложенный клочок бумаги. Северин Артёмьевич развернул его: на грязном обрывке была начертана схема или план — кривоватая линия, похожая на участок железной дороги, отметка крестиком и рядом неровный почерк: «ключ у старого домныча — спросить Варлама». — Что там? — спросил Бaluев, перевязывая рану ремнём. Рассудов спрятал бумажку в нагрудный карман. — Возможно, зацепка. Разберёмся позже. Он поднялся и в который раз окинул взглядом безмолвное тело Чугайнова. Тени плясали по бородатому лицу покойника — казалось, он хотел что-то сказать, но уже никогда не скажет. Третий из трёх? — вдруг мелькнуло у следователя. Кто знает, может, этот несчастный и был той третьей рукой, пусть и невольно — пешкой, использованной и устранённой. А может, открылся новый узел загадки: кто такой домныч, кто Варлам? В груди затеплилась горькая решимость. Каждая смерть, каждая капля крови тут — на совести виновных, кого он обязан вывести на свет. «Правда превыше чинов…» — его собственные слова вернулись к нему. Кто бы ни встал на пути — Голицын ли со своей властью или неизвестный убийца в ночи, — остановиться он уже не сможет. — Уходим, — тихо сказал Рассудов, и они с Бaluевым поспешили к дрезине. Погружая раненого помощника на платформу, Северин Артёмьевич заметил вдали, среди деревьев, еле уловимое мерцание — будто отблеск фонаря. Противник, возможно, всё ещё был рядом, наблюдал. Но стрелять больше не пытался. Может, одиночный убийца, а может, приманка. Северин Артёмьевич напряжённо вглядывался, пока Бaluев устраивался. Мерцание исчезло. Дрезина покатила обратно тем же путём, только теперь гораздо медленнее — Бaluев был ранен, помогать толком не мог, и Рассудов почти в одиночку приводил механизм в движение. Руки быстро занемели от стужи и напряжения, тяжёлые мысли жгли сознание сильнее ветра. Перед глазами стоял князь Голицын — спокойный, насмешливый. Неужели он мог так далеко зайти, чтобы руками наёмных головорезов убивать свидетелей? Или таинственный убийца действует по своей воле, прикрывая кого-то другого? Кровь каторжника на снегу — явное свидетельство того, что в этой игре на кону стоят жизни, и цена истины высока. «Три руки держат ключи… одну вы уже видели…» — снова и снова всплывали строки тайного письма. Теперь, после всего случившегося, Северин Артёмьевич был уверен: одна рука — Голицын, вторая — Поливанов или похожий приспешник, третья — кто-то скрытый, возможно, убийца. Все вместе они держат правду взаперти. Но ключи можно выбить и по одному. Дрезина подскакивала на стыках, Бaluев тихо стонал, прижимая раненую руку. Ночь сгущалась. Северин Артёмьевич бросил взгляд на небосвод: клочья облаков закрывали луну, и только далекая Полярная звезда чуть мерцала, словно одинокий маяк в бурю. Так и он сейчас — один среди тьмы, где враги окружают со всех сторон. Но звезда сияет — слабо, упрямо. Значит, надежда есть. — Северин Артёмьевич… — вдруг хрипло позвал Бaluев. — Вы… не… не подумайте сдаваться, а? Рассудов крепче сжал рукоять, мускулы его ныли от утомления: — Ни за что, Ваня, — отозвался он негромко, но твёрдо. — Пока жив, буду идти до конца. Правда ведь — одна. И она победит, иначе зачем жить… Голос его затих, и они вновь молчали, слушая постукивание колёс. Когда до города оставалось верст пятнадцать, вдруг впереди в темноте послышался дальний гудок. Северин Артёмьевич насторожился. То был паровоз, причём приближался быстро. Но не было расписания движения: ночью по недостроенной линии поезда не ходят… — Тормозите… — начал было Бaluев, но было поздно: навстречу, из-за поворота, ударив ярким светом, неслась дрезина с прикреплённым фонарём, и на ней — фигуры людей. — Стой! — выкрикнул Рассудов, вонзаясь всем телом на тормозной рычаг. Их дрезина затряслась, замедляясь. Встречная тоже пыталась затормозить, скрежетали колёса по рельсам. На миг показалось, столкновения не избежать — но, содрогнувшись, платформы остановились шагах в десяти друг от друга. — Кто такие?! — голос оттуда, сиплый и грубый. Северин Артёмьевич поднял фонарь, освещая незнакомцев. Их было трое на дрезине, одеты по-походному, при оружии. Один, видимо старший, с седой бородкой и в поношенном армяке, вытаращил глаза, увидев форму следователей: — Господи, да вы ли это, господин Рассудов? — Знаете меня? — насторожился Северин Артёмьевич. Человек шагнул ближе. В неверном свете Рассудов узнал лицо — тот самый инженер Гарин! — Иван Петрович! — выдохнул он. — Какими судьбами? Мы вас искали на полустанке. Инженер выглядел взволнованным: — А я был в городе — за помощью ехал… Только там никого не нашёл, все либо спят, либо… — Он замялся. — Тут такое, Северин Артёмьевич, беда… — Знаю, — кивнул следователь мрачно. — Чугайнова убили. Гарин перекрестился: — Значит, вы нашли его… Ах, если б чуть раньше — я пытался его уберечь. — Вы знали, где он прячется? — Рассудов переглянулся с Bалуевым. — Он ко мне пару раз приходил, со стройки еду брал. Я сперва боялся его, он же беглый… А потом понял, что не опасен, наоборот — страха ради как зайчишка бегал. Я его убеждал сдаться властям, а он всё твердил: “Убьют, как Платона и того кондуктора… Видел я, как их убирали, потому и бежал”. И еще: “князь не простит, если узнает, что я знаю”. — Гарин тяжело вздохнул. — Я и решил: надо в город в охранку донести, чтоб ему защиту. А назад возвращаюсь — он уж мёртв... Северин Артёмьевич молчал, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони. Вот подтверждение их догадок, но ценой жизни… — Господин Гарин, — сказал он серьёзно, — теперь вы под присягой должны будете рассказать всё это официально. — Конечно, — кивнул инженер. — Я, признаться, опасаюсь, но молчать грех. Ведь и меня убрали бы, кабы не вы. Я тут парней взял, думал, хоть тело его вывезем до прихода тех мерзавцев обратно... Балуев не выдержал: — Вы видели нападавших? — Нет, — Гарин покачал головой. — Я издали услышал хлопки, понял — стреляют. Пока добрался, они скрылись. Только силуэты в лесу мелькнули, двое точно. — Значит, двое, — повторил Рассудов. — Одного мы спугнули, второго, видимо, выманили ваши люди, и они отступили. Он перевёл дух. Хоть что-то: инженер Гарин был надёжным свидетельством, а то, что Чугайнов рассказал ему перед смертью, — ценнейшая улика. Прокурор уже не посмеет отмахнуться. — Надо скорее в город. Друг, — обратился он к одному из парней Гариnа, — поможешь моему товарищу, он ранен. — Так точно, поможем, — откликнулся крепкий путеец, пересаживаясь на их дрезину и бережно поддерживая Балуева. Объединившись, все пятеро двинулись обратно, быстрее прежнего — две дрезины порознь и при осторожности. Рассудов ехал рядом с Гаринoм на первой. Холод уже не замечался. Сердце следователя, хоть и сжималось от горечи за напрасную смерть, теперь горело решимостью. Гарин по пути с жаром выкладывал ему всё, что знал: и про подозрительную спешку, с которой начальство вело работы на семидесятой версте, гналo людей день и ночь; и про то, как Поливанов ругался в телеграфе с самим князем за день до взрыва — явно о чём-то спорили; и как после взрыва Поливанов бледный ходил, а ровно через день исчез в отпуск, даже жалованье не получив. Всё сходилось, картина вырисовывалась всё отчётливее: страшная игра за власть и деньги, где лишних свидетелей убирают, чтобы не мешали. Когда ближе к рассвету Рассудов и Балуев вернулись в город, Северин Артёмьевич сразу распорядился поднять полицию, выслать телеграмму в губернию о случившемся. Полусонные городовые вскоре отправились на полустанок за телом Чугайнова. А Балуева забрал доктор; рана, слава Богу, оказалась лёгкой. Пока помощнику перевязывали руку, Рассудов в одиночестве стоял на крыльце больничной избы и смотрел, как на востоке медленно сереет небо. Новое утро рождалось над заснеженными равнинами. Прохладный свет озарил колокольню далёкой церкви, лес в отдалении, крыши домов под инеем. Город потихоньку просыпался — где-то кукарекнул петух, заскрипели ворота. Впереди ждал трудный день: предстоит официально оформить показания Гариnа, готовиться предъявить обвинения. Рассудов понимал: он собрал достаточно, чтобы затеять решающий бой с князем Голицыным. Но тот не сдастся без боя. Более того, наверняка уже плетёт новые сети. Не исключено, что прежде чем закон настигнет злодеев, они попытаются ударить снова. Северин Артёмьевич хмуро усмехнулся: теперь и его жизнь, и жизнь Балуева, и честного инженера — все под ударом. Придётся быть начеку. Он достал из кармана платок с вышивкой «Н.Г.», поднятый у Чугайнова. Бросив взгляд, невольно вздрогнул: Н.Г. — Николай Голицын? Имени князя он не знал достоверно — Николай? Николай Дмитриевич? Если инициалы совпадают… Нет, может, чужой платок. Но сердце екнуло: вещь эта явно не принадлежит простолюдину, дорогая вышивка. Как она попала к беглому каторжнику? Уж не князь ли даровал ему милость какую — или сам отнял, когда… Холод пробежал по спине следователя. Эта маленькая вещь могла стать прямой уликой против Голицына, если доказать, что она его. А может, принадлежит кому-то из его дома с такими же инициалами — Надежда Голицyna? жена? сестра? Но, кажется, жены у него нет… Рассудов бережно спрятал находку. Он видел, как над угольными кучами на станции показалось солнце — бледное, зимнее. Лучи его прорезали туман, упали на лицо следователя. Он невольно жмурился от слепящего света. Новый день принёс луч надежды: сегодня правда шагнула вперёд, сколь бы страшна она ни была. Князь думал сломить его дух, но лишь укрепил решимость. Да, ещё многое неясно: остались загадки, тайные имена, затаившиеся убийцы. Интрига ещё далека от развязки — всё запутано до предела, и каждое новое знание лишь множит вопросы. Но отступать нельзя. Сверху, с колокольни, ударил первый звон — к утренней службе. Звонкий, чистый звук разлился над притихшим городом. Рассудов перекрестился, почувствовав, как странное спокойствие опускается на душу. На мгновение ему почудилось, будто над ним и всем городом простёрлись три невидимые длани: рука судьбы, рука правды и рука возмездия. Какая из них настигнет виновных первой? Он не знал. Но верил — вместе они не упустят своего. Следователь поправил на плечах шинель, набрал полную грудь морозного воздуха и твёрдым шагом направился вниз по улице — навстречу тревожному дню, навстречу неизвестности, где уже вырисовывалась тень новой, решающей схватки. Позади осталась ночь, но рассвет не принёс облегчения. Напротив: впереди сгущались тучи. И всё же в душе Северина Артёмьевича жила непоколебимая уверенность, что даже в самом густом мраке можно отыскать путь, если сердце питает огонь искания правды. Он шел и шел вперёд, пока утренний туман не поглотил его силуэт, оставив читателя в неведении о том, какие испытания готовит грядущий день...