Самый отстойный день

Уже битый час Ваня не может попасть домой. Как назло замок не поддаётся, скрипит надрывно, а ключи переплетаются с пальцами и успевают тысячу раз упасть. Ванька вздыхает и материт эту чёртову дверь. Голова пьяная, перед глазами кружится все, что попадает в поле зрения. Углы на лестничной клетке сплетаются в причудливые узоры, и расплывчатая видимость не даёт сконцентрироваться на небольшой скважине. Пока баталия пусть и не на жизнь, но на тёплую постель все идёт, Ваня пытается вспомнить, как он вообще оказался здесь, а не в удобнейшей кровати с Ванечкой под боком и котиком Гришей в ногах. Наверное, все началось еще с момента, как он выехал на утреннюю фотосессию, прошедшую просто ужасно. Изначально все пошло не так: объектив был взят не тот, свет падал некрасиво, а девушки, которые и заказали съёмку, устроили истерику на ровном месте. Разъяренный Ваня молча ушёл, даже не став с ними разговаривать. С гадким настроением он зашёл домой, где Ванечка, весь растрепанный, не мог что-то найти. Как только куртка оказалась повешена на вешалку, до него донеслось: -Иван! По спине сразу пробежал табун мурашек. Если Ванечка зовёт его так, то дело плохо. — Иван, я не вижу, чтобы ты был здесь, — на этот раз прозвучало ещё нетерпеливее и громче. Ваня, уставший и совсем никакущий, поплелся на кухню, послушно принимая всё, что бы ни случилось. В дверном проёме его уже ожидал взъерошенный Ванечка, который, видимо, опаздывал и к тому же жутко злился. Он сверкнул колко глазами и строго начал: — Иван, я сколько раз тебе говорил, приноси с работы контейнеры от еды. Говорил тебе это? — Говорил, Ванечка, — послушно бурчит себе под нос. — Тогда где они все? — тут уже голос берет более высокие ноты, — Я ничего из посуды не могу найти, ты снова все в студии оставил, хотя обещал все принести еще три дня назад! — Ну Вань, — попробовал Ваня, но все тщетно, разозлились на него сильно. — Что «ну Вань»? Что я сделаю? Заметь, не я все тащу из дома, Иван. Вот где моя бутылка для воды? Я её в том месяце купил, и видел её я всего лишь раз —когда покупал! — Она удобная, ещё красивая такая. — Красивая?! Удобная?! — Ну Ванечка, я все принесу завтра, сегодня я дико устал, правда, — Ваня тоже начинает закипать. Да, вина была, безусловно, но как же человеческий фактор? Забывчивый он в этом деле, бывает, принесёт все, а день и правда совсем не задался. — Знаешь что, Иван? — глаза Ванечки блестели обидой и такой яростью, которой обладал лишь он, пусть и недолгой, но очень колючей. Он даже не стал договаривать, а просто прошёл мимо него в прихожую, оделся и вышел, закрыв за собой дверь. Ваня ещё пару секунд растерянно смотрел перед собой, пока не почувствовал, что кто-то ходит у его ног и трется о них. Гриша не то поддерживал, не то подсказывал отмереть и пойти извиняться перед Ваней, в ответ на что, если честно, хотелось взвыть. Только этого не хватало. Добил вид стола, на котором стояли любимые оладьи и свежесваренный кофе. Не было сомнений, что приготовлено оно все было для него: пока он утром был на работе, Ванечка перед своей сменой в книжном решил приготовить ему что-то вкусное. Обида на себя, на день, и вообще на весь мир захлестнула Ваню. Он удостоверился, что корма для Гришеньки и воды в мисках достаточно, а затем сдернул куртку с вешалки, и вышел из дома, захлопнув дверь. Потом был бар у дома, были шоты и ужасная тоска, что съедала и разъедала. Как он дошёл до дома и поднялся по лестнице на третий этаж — одному Богу известно, ему же и благодарности, что безумно заплетающиеся ноги целы и невредимы, а сам Ваня ни разу не упал. Замок не поддаётся, вина и злость не уходят. Ванька снова ловит себя на мысли, что да, это — его дом, все это — правильно. Он возвращается туда, где его ждут. Где его любят. И это уже правда стало сродни привычке — возвращаться покоцанным котом, скрестись в дверь и ждать, пока откроют, погладят, примут. Даже несмотря на то, что поссорились. Несмотря ни на что, всегда. Когда-то и правда нужно было стучаться, а сейчас есть свои ключи. И от дома, и от Ванечкиного сердца.От этой мысли Ваня сам себе же улыбается, пьяно и по-доброму. Ванечка, наверное, весь изнервничался, пока ждал его. Замок чудом поддаётся, поворачивается и открывается. На пороге сидит Гришенька и как-то смотрит осуждающе, мол снова глупые какие-то хозяева. Может, это и так, может, и правда глупые, дурные, но они, влюбленные и счастливые. Ваня проходит, закрывает за собой дверь и пытается освободиться от верхней одежды, которая вся пропахла табаком и тем самым особо неприятным запахом, который образуется вечером в баре, забитом людьми. Куртка со второго только раза вешается на крючок, Ваня проходит в комнату, а Гриша в свою очередь попутно получает поглаживания. Как только он заходит, его слегка обдувает мартовский ветерок, что едва проникал через открытую форточку, которую захлопывает Ванька снова не с первого раза. И только с хлопком приходит понимание, что кроме него и кота в доме больше никого нет: Ванечка не дома, не ждал и не тревожился. Тоска с новой силой закружила в голове, мысли вихрем сносят все здравые порывы понять, в чем же дело и где тот мог быть. Ваня ходил кругами по их комнате, которая накренялась под причудливыми углами в пьяном сознании, когда слышится быстрый щелчок двери. А следом за ним появляется Ванечка: встает в проходе с пакетами в обеих руках, уставший и грустный. Ванька, хватаясь по пути за косяк двери, беспомощно мажет руками по стенам, спешит помочь и облегчить ношу хоть как-то, забирая пакеты. — Ты где успел надраться так? — удивлённо проносится у уха, когда он наклоняется за покупками. Ничего не отвечая, Ваня уносит все на кухню. Ванечка снимает свою куртку, только вешает на крючок, рядом с курткой Ваньки, как к нему тихо подкрадываются и обнимают со спины, утыкаясь в шею. — Ну Вань, дай хоть руки помыть, отпусти, — даже не пытаясь вырваться шепчет Ванечка, совсем расслабляясь в полукруге рук. И наконец понимает, как на самом деле были напряжены весь день мышцы тела, и как сильно он ждал вечера, чтобы прийти домой и выдохнуть. Ваня его разворачивает к себе, заглядывая в самую глубь глаз, а затем мягко утягивает в их комнату, вынуждая пятиться, пока ноги не упрутся в кровать. Ваню мягко толкают, и вот Ванька уже над ним нависает, а потом просто падает, обнимая крепко-крепко. И обдает теплом хриплый шепот суматошных слов прямо на ухо: — Ванечка, прости меня, я все-все принесу, и купим ещё контейнеров разных, каких захочешь. И бутылку новую тебе купим, любую, даже две, давай? — язык заплетается, но слова складываются, не могут иначе. Ванька вздыхает и продолжает как-то совсем умоляюще, — все купим, все сделаем, и я принесу, и больше не буду забирать на работу надолго, хорошо? Ванюш, прости, а? Пьяное дыхание уже у щеки, обдает жаром, и Ванечке уже не до обид, да и не обижался он, это так, вспылил, а к вечеру уже остыл, но Ванька его не любил никогда ссоры, вон как переживал их с трудом. Любимые пальцы, все в грубоватых татуировках, нежно гладят кожу, большим пальцем проводя вдоль линии подбородка и скул. Губы касаются щек, сцеловывают мягко всю усталость, развевают все беспорядочные мысли, оставляя вместо них одно только имя. Ваня заглядывает в глаза, так же пьяно, но до одури влюблённо, всем своим видов показывая, как сильно он ему необходим, как он обожаем, как любим. Ванька не касается губ, он спускается поцелуями ниже, дразнит, опаляя нежную кожу: — Ваня, Ванечка, — самым сладким голосом с пробивающейся хрипотцой шепчет, мажет прикосновениями вдоль шеи к ключицам, где россыпь веснушек, которые совсем как созвездия. Ванечка млеет, тает: холодные простыни и горячий Ваня сводили с ума. С него, будто почувствовав чужой дискомфорт, зуд от желания быть ближе — кожа к коже — стягивают кофту, а он послушно поднимает руки, чтобы сразу после обхватить ими спину Ваньки. Сминает рубашку, медленно ведет вниз ладонями, едва царапая ногтями,и возвращается по кромке рубашки к пугавицам. Они поддаются, быстро пролезают в петельки и выныривают послушно.Одежда летит в сторону, а тонкие пальцы по памяти обводят контуры татуировок на спине, и Ванечка вздыхает надрывно, когда Ваня в ответ оттягивает кожу на шее чуть сильнее зубами, тут же зацеловывая, и все шепчет беспорядочно: "Ванюша", "мой", "люблю". Его руки бродят по всему телу, будто впервые изучая, сминают под собой, обнимают и пытаются вписать в себя, словно историю в книжный переплет, стать ещё ближе. Ванька проводит нежно где-то ниже, водя едва заметно подушечками, и сопровождая касания покусываниями, а Ванечка наблюдает и вздыхает уже совсем нетерпеливо. Он вплетает пальцы в волосы своего Вани, оттягивает, привлекая к себе внимание, и закусывает изнутри щеку — «какой же он красивый, весь красивый, тем более сейчас» — думает. И Ванечка его целует, сминает губы, сильнее сжимает пальцами волосы на затылке, кусает, почти не дышит, на что Ванька приоткрывает рот и все позволяет, встречая языком. Любовь ощущается терпко, ярко, и Ванечка будто сам пил с ним весь вечер, будто сам пьяный совсем, весь извивается, бёдрами непослушно трется, а Ваня, не отрываясь, перекладывает руки на бедра и прижимается ближе. И жар окутывает с головой, сильнее с каждым движением, с каждым новым вздохом и поцелуем. у Ванечки шумит в голове нещадно, он что-то бормочет, сам того не слышит, что-то просит, хвалит Ваню, прогибается чувственно и сладко под любимыми руками, прощает и сам извиняется, все, что не может сказать так, в глаза, но то, что и так знает Ваня. Джинсы Ванечки совсем в ногах сбились, ему помогают избавиться, точно так же снимая свои. Его Ваня хмыкает, улыбается — довольные искры в глазах — но помогает, обнимает, целует везде, прижимается все ближе. Все словно переворачивается с ног на голову, срывается — первый хрип вместе со стонами — тяжёлое дыхание наполняет комнату, и только тогда звучит: -Люблю тебя, Вань.