Скоморошья кровь

      …а кровь опальная всё помнит.

Март, 7201 год юлианскому календарю, 1693 по григорианскому. Русское царство

      Ах, дивен был Стальград, ужившийся на севере Руси, да не близок сердцу русскому, Московии, но верен богатырскому делу — ковали здесь лучшее орудие, ибо родина та была кузнецкая. Землица стальградская залежами металла усеяна была так, как ни в одном городе. Богат он был холмами и не шибко крутыми горами, однако добывались там угли, давали чёрную краску, и был народ стальградский богат на ткани тёмные. Не к трауру рядились люди в чёрные одежды, — в почёте был цвет, частью и духом славного города. Только попади стальградец в Московию, так плюнул бы местный на вид его, гаркнув: «Нечисть!». Но ничего, столица и столица на то, что Стальной град ей за семи холмами далеко. Сказ пойдёт о дерзком отроке, о затейнике-юнце.       Зимний холод бил по ставням старой харчевни, а внутри то — хлеб и празднество. Ускружился хоровод, разразился с песнями! Девки молодые хлопали в ладоши, мужики в пьянке подпевали, не отставая от хоровода. Играла домра, звенели и бубны и трещотки, стучали кружки с мёдом, и лихо вёл пляски бравый юнец, что скрывался в скоромошьей шкуре, увешанной бубенчиками, с маской дурашливой на всё лицо и в колпаке цветастом. Знало его всё село Смолёвское, потехи его любил народ, разве что, старый игумен ворчал себе под нос о небогоугодных забавах. А кружил то как пёс, — ух! Бабам на зависть. Скоморошье ремесло давно церковь не взлюбила, аж со времён Алексея Михалыча, но на престоле давно восседали другие цари. — Гей, народ честной! Ай, встаньте в круг, ай попрыгайте, коль хотите уйти с ногами! — прогремел глас шального скомороха, звонкий, как бубенцы-украшения на его запястьях и синем плотке поверх маски. Дядьки захохотали, стали обветшалые столы плотнее к стенам задвигать, места больше отхватывать; начал люд в широченный круг собираться, расталкивая друг друга, чтоб себе местечко отгородить, а удалец смеётся всё: подошёл к одному из столов, взял кнут с длиннющим хлыстом, с бубенцом на темляке и встал в центр круга. Они ему: «Владька! Владька!», а пёс сквозь маску ухмыляется да на толпу позыркивает. Стал он павой расхаживать по кругу, одна рука на боку, другая водит плетью по промёрзшему полу, будто бы дразня. Приговаривает: — Славная нынче погодка, мужики. Не грех в такую и на речку сходить, охладиться, рыбки к ужину наловить. Что скажете, а? — и в ответ ему довольный возглас.        Дивится себе Владька, тешится его гордость. Отрадно, как людей он подначивает. Удар! Вздрогнул круг, а скоморох залился смехом. Начал кружиться он как девица, озорливо звенели бубенцы на его одеждах, а голос запевал:

Гости радостно на реченьку ушли!

Ой, ушли, эх!

Да бояр с собою вместе сволокли!

Сволокли, эх!

      И поплёлся люд в неспешном хороводе, внемля Владьке-скомороху:

Гойда! Гойда!

Говори! Говори!

Говори! Приговаривай!

Говори да приговаривай!

На крючок бояр насаживай!

      Как свистнул пёс! Как расправил хлыст и давай его вращать по кругу под ноги зевакам, а тем прыгать да прыгать, — хлыст то тот злодей всё выше и выше поднимает, — того гляди, словится сейчас несчастная рыбёшка, а мужикам да бабам одна лишь потеха! Прыгают, поднимают ноги и горланят: «Ло-ви! Ло-ви! Ло-ви!». Упёртый народ попался, — ни одну рыбку Владька-скоморох так и не поймал! Или ж просто поддаться решил. Утихомирился, свистнув хлыстом, и снова принялся лебёдушкой расхаживать, держа дядек и тётек настороже.

Гостям вздумалось рыбёшек наловить!

Наловить, эх!

Стали судаков боярами удить!

Ой, удить, эх!

      Пошёл народ в противоположном прошлому направлении и тихо повторял:

Гойда! Гойда!

Говори! Говори!

Говори! Приговаривай!

Говори да приговаривай!

На крючок бояр насаживай!

      Свистнул снова Влад, пустил он плеть свою по второму кругу, кричит: «Ловись, рыбка, большая ли маленькая!», а люди подскакивают, кто выше может, лишь бы хлыст ноги не отсёк, и, краснея, харкают одно: «Ло-ви! Ло-ви! Ло-ви!». Ускорился черть поганый, хлестает по краям чужих валенок, как словил скоморох одного, хлопнув плёткой так, что остальной круг отскочил назад, аки трусливые зайцы. А «рыбка» сама и не шелохнулась, не скривилась от боли — поймал хлыст за ногу старца в лохмотьях, горбатого и невзрачного, в прохудившейся шапке и мешком, повязанном на кушаке. Опустил дед очи на свою культяпку и взглянул на «рыбака» из-под густых бровей, но без обиды или дивы, а так, с любопытством. Прохрипел ему старец: — Ловок ты для шута, родимый.       А Владька только свистнул изумлённо, одним махом распутав и прибрав хлыст к себе в длань. — А ты, дядь, шибко крепок для дряхлого старикана, — после слов его в толпе прошёлся слабый хохот по харчевне, но дед всё также вглядывался в скрытое маской лико скомороха. А харя та была красна, не скажешь ничего: с длиннющим синим носом, с белыми лентами по бокам, личиком как у матрёшки, расписанным узорами на ярких румянах и вокруг прорезей, откуда поглядывали васильковые очи. Не было токмо в них теплоты, — собран в той синеве весь хлад Стального града. Обвязана древесная маска платком синим, как и весь наряд скомороха. Поднимается грудь Владьки в попытке ухватить побольше воздуха — утомился скакать.        Покачал головой дед, довольно цокнув языком. — Знаешь своё дело, милок. Так ли не ведаешь, что скоморошьи потехи давно пресеклись на землях наших? Царя обижали песни, церкови гневались. Али на места эти законы государские не касаются?       Притихла толпа, будто вспомнив старые заветы. Гонения. Правда ведь, давно шутов гнали восвояси, ибо больно распутны были они в языке своём. Веселили людей, да, но могли посметь высмеять государя, веру православную, землю, которая кормила их, дык ещё рубль за все эти проделки обхватывать. Не по нраву пришлось эту тогдашнему царю, Алексею Михайловичу: упразнил он все эти потехи, запретил шутов окончательно, чтоб неповадно было над вседержателями и попами ржать. В Москве их след простыл, может, в каких-то тёмных углах ещё что-то брынчали по одиночке, до первого доноса. Ближних городов это тоже касалось, а что до таких, как Стальград… кому охота было б отсюда по ухабам ползти до сердца страны? Тем более, чтоб наговорить на какого-то недалёкого холопа из Богом забытого села о мелких проказах. Не видать здесь таких упёртых и за сотню вёрст. А тут нате — дед какой-то мутный — пришёл недовольство своё высказывать. Влад же снял маску с платком, отбросив назад чуть длинноватые вороновы патлы, и утёр с раскрасневшегося лица пот. Напугало ль напоминание старикацкое о законах? Да где там! На молодом, ладном личике, ни намёка на сомнение или робость. Лишь забава. — А кем ты будешь, дядь? — сделал удалец шаг навстречу ему. — Небось царёва псина, что не лень доносами заниматься. Так Московия в другой сторонке. — Я-то кто надо. Вот ты кто, а? Пляшешь, аки чёрт, красив, аки ангел, а языкастее змия любого. Нет в тебе ни страха пред Ляксеичами, ни ужаса от гнева Божьего, — поднял дед на скомороха худой палец, как если бы хотел осудить, но спокойно было его лицо, даже улыбался. Прокашлялся он хрипло, но продолжил: — знавала когда-то Русь таких проказников, даже при дворе плясали. Плясали-плясали, да отплясали своё. Так где все кончили шутники эти? Ясна дорога — на колах отправились сидеть. А ты за ними вдогонку ли путь держишь?       Сползла надменная ухмылка с лица Владьки, напряглись его плечи. Кулаки сжались так, что ногти вонзились в плоть. Нехорошее учуял он в словах дядьки, намекал он. Как есть намекал на что-то между строк, что для Влада имело вес, который он средь празднества ощущать не хотел. Хотя бы сейчас. — Ну так что, дружок, — не унимался старче, пялясь на раздосованного мальчишку тёмными очами. — Кто таков будешь здесь? Как звать тебя по отчеству?       Огрызнуться хотел Владька на любопытную морду, мол, не его это дело, да не дали люди ему, которых он развлекал: развякались, будто кто-то их просил: — Да Басманов это Владька, кузнецкий сына! — Сын Владимирской! — Лучшие мечи батя его куёт, нигде таких во всём Стальграде не сыщешь! — Отрок Басмановский!       Пошла молва, заставившая Влада паче прежнего скукожиться, хоть и виду старался не подавать. Однако шаг назад сделал, неразумно, просто тело волю обрело. Уловил дед взгляд Басманова: тревожный, едва мечущийся, немного обиженный даже. Хохотнул он, пригладив пушистую бороду, да и спросил: — Что ты, родимый, испугался так? Али постыдно тебе пред трухлявым стариком род свой называть? — Да с чего бы?! — гаркнул Влад слишком громко и поспешно для ответа, и прикусил себе язык. «Тише, Влад, тише» — повторял себе в сердце юнец, делая вдох-второй. — просто не разумею, на что пристал ко мне с вопросами. Так ли обижен, что кнутом хлестанул сильно? — Басманов… — задумчиво протянул дядька вместо ответа. — Имя это мне знакомо. Слыхал когда-то, ходили по Москве такие, токмо закончили паршиво, на плахе, якоже Иудовы отродичи.       Резко втянул ноздрями Влад воздух, всем духом своим стараясь побороть гнев на старого мухомора, посмевшего упомянуть его фамилию в таком свете, просто взять и втоптать. Это было не просто оскорбление, а куда глубже. Злоба лютая смешалась с обидой. Вцепиться Влад хотел в этого недалёкого простофилю и расквасить морду так, что мать родная с того света посмотрела и не узнала бы. Чувствовали это ротозявы местные, отошли подальше, не желая вмешиваться. — Никто никого не предавал! — воскликнул он, испепеляя очами грязного старикана, сделав шаг к нему. — а ежели тебе, дядька, по нраву верить во всю эту клевету, то ради Бога! Вот только почём здесь я и родичи мои? Неужто притащился сюда, чтоб нагадить в душу? Никого мы не трогали и не трогаем, живём себе честно и праведно, на царей не плюёмся, на игумена языки не подымаем, никому в жизни этой ещё зла не сделали, под Господом одним ходим и не противимся! Так с чего же память ворошить?        А дед в лице не изменился, несмотря на пыл Владьки. Лишь руку на плечо ему возложил и смял чуток, чтоб не отшатывался, а то тот сразу хотел. Зыркнул недобро на старика, но мужик не дал ему вставить словечко, перебив: — Ты это, сына, не держи зла на меня. Старый я стал, сказануть могу что-то ни попадя. Я уж вздумал, не добрый ты человек. Но верю те, Владька. И пляшешь ладно, чай, двор царский украсил бы собой.       Влад скривился, тут же взмотнув головой, будто от мух отмахивался. — Что я забыл во дворе том-то? И что я, цацка какая, чтоб украшением быть? — он обхватил харю двумя руками, проведя перстами по раскрашнному лику, узоры на котором самолично расписывал. — мне и здесь любо. А царей пусть тролли и бояре на плахах развлекают. — Что ж ты о плахах всё, Владька? — настаивал дед. — неужто думаешь, такие ли владыки наши изверги, что каждого второго недалёкого на казнь отправляют? Глух ты, чертёнок! Кончились те времена, когда загребали в костры всех подряд, не разобравшись. Есть ополчения, раскольники, но не в смуту же живём. — А чё ты, дядь, царей так страстно выгораживаешь? Ой ли правда от них? — поставил Владислав руки в боки и давай прищуренно таращиться на старика, выискивая в оборванце подвох. Не нравилась «рыбка» ему эта, так и подванивало тухлятиной изнутри. Только снаружи пах чище горного воздуха, отдавая неведомыми травами и ладаном. Оттого и напрягал. — Отего же мне воротить нос от царей? Не ополченец я какой, чтоб умышлять злобное про них! — Не злобное, — поправил Басманов. — просто нет у нас в привычке государев быт трогать. Чем дальше от царя, тем спокойнее живётся. Нам до Москвы, что до ливонцев на петухах, зато как жадно отсюда их купцы оружия скупают — видеть надо. Одно судно за другим. А ты, деда, кажись, от них и приплёлся. Всё в тебе кричит — нездешний.       Посмеялся по-молодому старик со смекалки удальца, похлопав того по плечу. Владислав поёжился, но дёру назад не дал. — Ай, да Владька! Ай, хорош Басман! Смышлённый малый! — Не то, чтобы догадаться было сложно, — скоморох аккуратно взял худую ладонь старикана и убрал со своего плеча. — но стало быть, не просто так сюда ты пришёл. Говори, дядь, на кой здесь. — А ежели и от государей я? А ежели и цари меня послали?       И впервые за всю их непростую беседу Владька от души расхохотался, надрывая живот, а народ из харчевни подхватил смех, как если бы старый дуралей сказал самую глупую вещь на свете. — Ты-то? — Влад взмахнул на старика рукой, другой смахивая слезинки. — вы слыхали, а? — повернулся к людям. — ишь, помазанник нашёлся! — и кинул в ноги мужику свой синий платок. — думал я, ты на мя хочешь порчу какую навести, а ты сам в скоморохи просишься, народ со мною забавлять. Так носи же на здоровье, старый шут! — повертел он пару раз перед лицом своей харей писанной и спрятал себе за спину. — а маску свою тебе я не отдам. Дорога она мне, хлебом кормит. Ты давай, спляши с народом, на гуслях сыграй, авось примем тебя здесь аки брата родного, и состряпаю тебе тоже какую-нибудь рожу, чтоб на пару дурью маяться. — О, я спляшу, родимый, — прикоснулся дед к рваной шапке и сбросил её к себе под ноги, где лежал Владькин платок. — я на самом деле очень люблю веселье, того и глаз на твои потехи лёг, — заговорил он молодо. Сбросил с себя лохмотья, кинул бороду сальную и волосы седые в одну кучу, оголяя парчу кафтана, богато расшитую золотом, с прорехами. На груди большой золотой крест, усеянный дорогими камнями. Не все люди знали здесь, как глава государства выглядит, но всё кричало в этом человеке — Царь всея Руси. Сам Иоанн Алексеевич явился по их души. Как заохал народ в харчевне, как попадал в ниц на колени, и давай креститься, челом а земле припадать. Загромыхал люд, стал пощаду за невежество своё вымаливать. Один только остался стоять непреклонным: Владислав Басманов даже головы своей не склонил пред помазанником, с которого он минутой ранее хохотал во всю глотку. Очей не опустил, хоть и раскрыл их шире. Всё-таки не всякий день увидишь государя перед собою. А Алексеич дивой давался, глядя на кузнецкого отрока: где б ещё ему видать такую вольность? Экая диковинка! Оценочно смотрел Иоанн карими очами, а Владька и ничего — вздёрнул только подбородок, да упёр на батюшку синевой, як не государь московский перед ним, а всё тот же старикашка. Но Иоанн Ляксеич, напротив, на старика похож не был. Худоба перекрывалась рубахами под кафтаном, на лице тёмная борода. Молод был царь Иоанн. — Чудной ты парень, Владька, — заметил царь, рассматривая Басманова. — не страшишься пред своим государем, обратно, упрямство своё показываешь. Не боишься меня, сокол ясный?       Неприступен Владислав, не собирался он этому царю в ноги падать, как бы не била дрожь в перстах. Обет детский держал — не преклоняться, не покоряться, особенно правителям, считавщим себя на сто глав выше простых людей. Думалось Владу, каждый из них поголовно вдвое и втрое будет упёрше него, и нет в них ничего святого. Крепче сжал он кулаки, не сводя ясного взора с батюшки-царя. — Не имею довольства привозносить простых смертных паче Христа.       Ахнул сброд от Владькиной дерзости, кто-то схватился за головы, кто-то прикрыл в изумлёнии рот и бормотал: «Ой, что дурень делает! Ой, погубит себя и всех нас!». Даже царь, по глазам видно, ошалел от сего заявления, не ожидавши такой резкой, необдуманной, но смелой речи. А половой Семёшка, бочковатый молодец, подполз на коленях ближе к ополоумевшему скомороху и начал за штанину его дёргать, тихо шипя: — Шо творишь ты, Владюш! Попроси у государя прощения, чай, не тронет тебя. Проси, проси давай!       В ответ Влад только отошёл в сторону от надоедливого мужика и снова выпрямился перед царём, ожидая его слова. Иоанн Ляксеич цокнул языком, но без раздражения, а наоборот, — кажись, восхищённо. — Не видывал ни я, не братец мой, чтоб называли нас таковыми. — А цари разве не смертники? — Влад склонил голову, пуще растормошив людей. — Смертники, смертники, — покладисто согласился Иоанн, переминая края бороды двумя пальцами. Камни в его кольцах поблёскивали в свете свечей. — твоя правда, Владька, вот только не всякий осмелится сказать то мне в лицо. А ведь народа мы ничем, кроме рода и шуб, не краше. Всё одно стоять на Суду одинаково, — царь отошёл от своего места, став медленно расхаживать вокруг Басманова, пока тот стоял, держа осанку ровно. — столько ты, шутник, умён, сколько талантлив и изворотлив. А ещё горд не по-детски, — сидели люди на коленях, опустив головы и что-то бормоча, молились угодникам, чтоб государь не велел поочерёдно пустить их висеть на верёвке, однако самому Иоанну, кажись, неинтересен был дрожащий сброд: всё внимание на Владьку. — сколько лет тебе, родимый?       Иоанн оказался у Басманова за спиной, чем заставил последнего чувствовать его тяжкий взгляд у себя на затылке. — Осьмнадцать как отроду, государь. А почём тебе? — Да так, Владюш, любопытно мне. И кормишься этим делом? Не пошёл по стопам батьки твоего? — Знаю я отцовское ремесло, вот токмо отраднее мне дурачиться и людей дурачить. Грех ли стало тешиться плясками? — Да что ты, Владь! Пляски — это всегда хорошо, до первых непотребств. — А сделал ли я что богохульное, отче? — Языком мелешь много. Не во благо себе, — наконец Иоанн Алексеевич вернулся обратно взору Басманову: непонятливы были мотивы в его лице. — Так и не понял, Иоанн Ляксеич, восхищаешься ты мной или угрожаешь расправой? — прощупывал почву, даже улыбку выдавил, но кривую, более для своей уверенности, потому что понимал прекрасно, чем слова его обернуться могут. Но играл с ним надёжа, ой, как есть, играл! А что, Владьке тоже хотелось заиграть по-своему! Не одной же государевой душе строить из себя хитрого затейника. Страна под его с Петром рукой, да, но эта трухлявая харчевня, этот сброд в чёрных тряпках — Владькино владение, внимание в котором с кем-то другим он не планировал разделять ещё очень долго. Даже с самим царём. Больно много чести. Чего он тут, во Стальграде, вынюхивает? — И сразу о наказаниях! Ну что ты, сокол, совсем меня за изверга держишь! Не такой уж я на слова обидчивый, особо на правдивые. По делу я, по делу. Скомороха себе во двор жалую, ежель знать ты хочешь. В том и весь секрет.       Утратил на миг Влад бдительность, впав в ступор. Как оно это? Чтоб царь — и лично себе шута искал. Дык где? Не в Московии, не вокруг да около, а далече, в мёрзлых землях Руси, куда ещё поспеть сквозь бурные воды надо. Попытался скоморох представить себе эту картину — не вышло. Слишком дико, слишком чужеродно. — Ты ль? — только и крякнул Владька, уставившись на владыку удивлённо. Чего-чего, а такого услышать он не ожидал. — скомороха? Здесь? Никак в бреду, надёжа! — А вот не прав ты, Басман! — вскинул рукою царь. — попробовал бы на месте моём подписывать указы налево и направо, и так каждый Божий день. Скукой замаешься! У Петра, братца моего, дела государские более насущнее моих: промышляю я одинаково с ним, но тише. Так уж вышло, что обделил Отче меня крепким здоровьем, и делать приходится то, на что сил хватает. Но грех мне жаловаться, раз уж и так Руси услужить могу, лишь тоска меня, собака, съедает. Скучно мне при дворе, понимаешь, Владька? — он наклонился и поднял с сырого от хлада пола синий платок маски Басманова, рассмотрев простые тёмные узоры в виде кружков. — и прежде чем обвинить меня в безделии — погоди. Несу я на плечах державу также, как и Петрушка, но служение моё почти без разнства — всё одна стать. В компании, тебе подобной, я нуждаюсь. Бояре? Полезны для управления, но язык у них без костей — шибко много судачат за глаза. Ты же, Владюша, напротив: честнее самого трезвого будешь. Коли не по нраву что, то мне прямо в лицо говоришь, не боясь. Ещё пляшешь дивно! А на гуслях? — Боле люба домра, — дал уточнение Влад, кивнув в сторону одиноко лежащей домры на одном из длинных столов. Не нравилось это всё ему, чуял подвох от царя. Ну как поверить в то, что он прибыл сюда из Москвы скомороха искать? Бредни всё это! — а что ж ты не сыскал шута себе в Московии? Или в городах поближе, чтоб за три-девять земель не топать. — Так нет у нас в Москве гусляров! — раскинул руками Иоанн. — батюшка мой ещё в годы своего правления всех их на Руси перетравил! Извёл, как нечисть, за иной склад ума, что был не понраву ни церквям, ни ему самому. Всех запугали, разогнали. — А чё ж Стальград то? Не далековато ли забрался ты, государь? — Так мимходом же. Наслышан я был о тебе, родимый, от холопов наместника моего, к которому я по делу в Стальград и наведался. Пожаловали посадские к нам земельные вопросы решать, меж сим я из любознательства расспросил их о последних сплетнях, в чём молва по земле вашей идёт. Многое мне наговорили. Сказали, мол, ходит по кабакам и харчевням шут гороховый, пляшет, поёт, народ развлекает. Жаловались, что он одному из этих чуть лапы кнутом на оттяпал. Про тебя ль молва, Владюш?       А Владюша стоит, не знает, чего б сказать на сие откровение. Да чтоб он каждого в рожу помнил, кого он кнутом гонял! И не в этом только суть: расплелись какие-то черти языками — и царь по первой же сплетне ударился в эту глушь? — Чудной ты, государь. Так загорелся новостью, что сюда ко мне притопал? Где ж такое видано? — В первую очередь по делам царским. А ты, небось, думал, что я к тебе одному наведался? Не лопнет морда твоя бабья? — Уж твоей краше будет, — с вызовом ответил Влад на царскую грубость, вырвав из толпы павших наземь сдавленный хохот где-то там в дальнем углу, за что тот бедолага получил от своего соседа добротного леща. Затвердил про себя скоморох: «Ух, перегибаешь палку, Владька. Роешь яму и себе, и людям. Совсем ведь Ванька разгневается». А царь, собака, непробиваемый. И носа от столь грязной дерзости холопа не сморщил. — Не сомневаюсь, родимый. Худой я, хворью, как псина, забитый, — и раскашлялся Алексеевич, прижав кулак ко рту. Ни то болезнь била, ни то показа ради. — куда мне до тебе, месяце красного? Ты так всем вышел: и станом, и ликом, и талантами Бог не обделил. Пляшешь себе по-лебяжьи в уродливой маске и бабьей косынке, яко девка соромная, а я чего добился? Подумаешь — послов принимаю, вон, к воеводе Воронскому в ваш славный город наведываюсь, земли осматриваю, бумаги подписываю, и то, порой, за меня подписи дьяк ставит. Руки дрожат. Другое дело — брат мой младшой, да куда мне до него? Или хоть до тебя, Владька! Скачешь тут, лентами размахиваешь, лядвеями крутишь перед носами мужиков, чай гляди, норовишь к ним сам из штанов своих гуслярских выпрыгнуть!       Взорвалась харчевня новым всплеском смеха до сей минуты притихших холопов, хватались за животы, а Басманову не до смеху было: по больному царь ударил, до того, что закралось в нутро отрока липкое, мерзотное чувство, похожее на месиво обиды и стыда, которое прошлось мурашками по его спине вместе с пьяным хохотом толпы. Часто ловил в свою сторону Влад осуждающие взгляды и шёпот негодующих. Порой, люди крестились, видя его в харе с длинным синим носом, приговаривали «Ну точно бес поганый!». Что уж там молить о батюшке с матушкой, которые с малечка пытались пристрастить Владюшу к кузнецкому делу, а мальчишке скучно, — бежал к другим холопским детям, на ходу частушки кривые придумывал и устраивал средь ребятни хороводы, дурачился от души. И сколько бы не отмаливали родители разумения у Бога и образов святых дать сыне разумения, вырос Владька шутом гороховым. Много судачеств приходило на его голову, но ему все ни по чём было. Не переходил он той черты, которая была б Святому Духу неугодна, не осквернял веру, не богохульничал, за что когда-то скоморохи того времени схлопотали по первое число. А тут царь, кривя душой, почти прямо сказал такую мерзость! — Зря, — голос Влада надломанно скрипнул. Парень сам со своей слабины поморщился. Он прокашлялся и попробовал снова: — зря ты, кормилец, наговариваешь на меня. Не так уж я и соромен, каким кажусь. Ты б замес того, чтоб упрекать, сказал бы, что тебе надобно от меня.       И то правда, разгалделся тут Иоанн, забил голову речами своими, лишь народ перепугал. Дело матушка Владькина говорила — лучше б дома сегодня отсиделся, батьке помог, с братом младшим повозился, ан-нет, — пошёл дурака валять и напоролся на беду. — А разве ль не сказал уже, Владька? Видно, в самом деле глухой, — длань государева снова легла на плечо Владу. — быть по сему, повторю ещё разок.       До последнего скоморох надеялся, что царь-батюшка просто решил пошутить, а было бы куда лучше, если б и не царь это был, а очень и очень искусный шутник с богатым выбором золотой одёжи. Но последнее было бы вряд-ли, Влад это разумел ясно. Оставалось только молить всех святых, что за порогом этой харчевни не ждал целый полк вооружённых до зубов стрельцов по душу бедного скомороха. Хотел бы шут сейчас оказаться дома и греться у печки, хоть бы по волшебству, которое Владислав так презирал, но Иоанн Алексеевич пресёк все мысли о тихом завершении этого вечера, когда сказал следующее изволение: — Я жалую тебя к нам на царский двор своим скоморохом.