С днём рождения!

      Пальцы ритмично стучали по клавиатуре. На экране появлялись буквы, которые неторопливо складывались в слова. Глаза устали, начали зудеть, а тело инстинктивно реагировало на эти сигналы и время от времени заставляло веки сомкнуться. На самом деле это далеко не все неудобства, которые раздражали. Был неприятный стул, который каждой своей деталью приносил дискомфорт. Начиная от качества материалов и сборки, заканчивая неудачными инженерными решениями. Ведь какой-то гений в толпе конструкторов крикнул «Эврика!» и с глазами, полными первобытного огня, создал нечто. Кресло, рычаг регулировки которого был невероятно тугой, и чтобы изменить его положение, надо обладать силой сверхчеловека. Так и с чисто функциональной точки зрения это было просто ужасно, ведь ручка отвечала одновременно за высоту кресла и угол наклона спинки. Это исключало возможность точной настройки, а значит, полностью лишало комфорта. Не подумайте, главным противником и причиной раздражения нашего героя было далеко не офисное кресло. Ведь помимо него был ряд других факторов: помещение, в котором было трудно дышать в особенно жаркие дни, потому что окон просто нет; коллектив, что вечно затевает бессмысленные диалоги ни о чём. «Ой, мой кот вчера так интересно наблюдал за голубями из окна, ну прям охотник». И после этого начинается бурное обсуждение, ведь каждый считает своим долгом как-то отреагировать или задать несколько вопросов. Это же так необычно и интересно, что мы будем умиляться этому весь обеденный перерыв. Если задуматься, то и тут есть свои нюансы. Ведь просто ненавидеть диалоги было бы глупо. Это фундамент социального взаимодействия между людьми. Раздражала бурная реакция и разбор темы до молекул, хотя сами по себе они не требуют такого внимания.      Подняв слегка покрасневшие глаза, наш герой видит часы. Они показывают пять минут восьмого. А это означало уже целый час переработки. О таком лучше лишний раз не думать, ведь подобных дней было слишком много, и каждый новый был как под копирку схож с предыдущим. — Эй, готов отправиться ко мне домой и замутить самую кайфовую вечеринку! – этот праздный, звонкий голос был до боли знаком. Со временем даже появляется странное ощущение, что он отдаёт эхом прямо внутри черепа. Лучший друг, с которым они странно познакомились. Невозможно вспомнить историю целиком, только фрагменты. Наш герой был частью целой группы новичков, которых взяли на стажировку, как и его. Дальше была курилка, человек пять, стоящих рядом друг с другом, не меньше. Всё заволокло дымом, кто-то ныл, что его гоняют как лошадь, другие же могли просто молчать или оживлённо спорить, говоря о самых разных перспективах работы именно в этой компании. Это было банально и не вызывало ничего, кроме скуки. Но всё изменилось, когда он попросил у молодого человека напротив зажигалку, так как у него закончился бензин. Парнишка на вид был ровесником и оказался добрым и отзывчивым, поэтому без лишних слов протянул руку и быстро поджёг кончик сигареты. Далее всё как обычно: представились, слово за слово, и разговорились. Честно, не вспомнить, что конкретно тогда обсуждалось, но в памяти как шрам или клеймо запечатлелись ощущения. Было интересно и приятно разговаривать.      Это стало ритуалом, частью распорядка дня. Начальство распределило их в разные отделы, поэтому пересечься можно было, но не слишком часто: в обед или по случайности, когда мозг требует никотин. Хотя будет ложью, если не сказать, что даже это со временем утратило глубину. Рассказывать что-то новое и, главное, интересное становилось всё труднее. Но, судя по всему, это была позиция только нашего героя, ведь друг мог спокойно рассказывать одно и тоже с периодичностью примерно в месяц. Стали даже заметны триггеры некоторых историй. Например, если указать на не слишком уверенного в себе парня, то, скорее всего, в ближайшее время ты будешь слушателем того, как твой товарищ со своими друзьями развлекался в школе, ведь тогда был один из лучших периодов его жизни. Он брал от жизни не несколько лимонов на лимонад, он тряс источник этих цитрусовых и не видел в этом проблемы. Даже тот факт, что большая часть баек заканчивается потасовкой, не заставляет задуматься.      Быть слушателем оказалось проще и удобнее. Более открытые и уверенные в себе люди делятся опытом, при этом никто их не перебивает. О чём многие из таких могли только мечтать. Есть одно очень большое но. Личность нашего героя начала давать трещину. Ведь всё, что было у него внутри, не находило выхода. И в момент переполнения что-то щёлкнуло. И даже выслушивать людей стало скучно. Они что-то говорят, а ты просто стоишь, киваешь головой, а твои мысли где-то далеко. Обычно люди обижаются за такое несерьёзное отношение, но такие люди, как «герой», им нужны. Ведь кто ещё в сотый раз будет слушать истории бухгалтерши о её молодости? Пожалуй, вернёмся в настоящее… — Ага… Весь день ждал этого момента… – слова выходили сами собой. Это было похоже на автопилот. — Отлично, тогда поторопимся! – товарищ бодро, как молодой пёс, побежал по коридору. Было ощущение, что он совсем забыл о часах безвылазной работы над чертежами нового, очень важного проекта.      Его энергичность поражала. За все три года дружбы он, кажется, не потерял мотивацию. Всё такой же активный и позитивный. Сегодня его юбилей, им была прожита целая четверть века. И он всё ещё рад этой простой формальности? «Я прожил ещё один год и не умер, надо отпраздновать!»      Помотав головой, дабы выбраться из этого странного омута мыслей, мужчина медленно начал собирать вещи в рюкзак. Почему именно он был столь нетороплив, определить было сложно. Может, усталость, а может, он не любит торопиться или, как вариант, ему всё равно, поэтому он не спешит. Уложив ноутбук и быстрым движением застегнув молнию, он побрёл к выходу. Ноги были словно из металла. Почти не поднимались и ощущались крайне тяжёлыми.       Кое-как пройдя несколько коридоров, он оказался у выхода. Осталось лишь пройти через турникет, и он окажется на свободе. Но даже это, по идее простое действие, вызывает сложности. Приложив белую пластиковую карточку, комнату наполнил механический писк. Недобрый знак. Обычно всё проходит тихо. Приложив пропуск ещё пару раз и вновь услышав этот мерзкий звук, левый глаз дёрнулся. Раздражение зарождалось. Искра где-то глубоко внутри. В следующий раз он начал двигаться всё более агрессивно. Теперь каждое столкновение карты со сканером было твёрдым и грубым. Кажется, ещё чуть-чуть, и что-то из них сломается. — Эй, полегче, – прикрикнул охранник, резко встав из-за стола рядом с турникетом. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, а глаза сузились, оставив между веками минимум пространства. Мужчина просканировал своего визави. Низкий, худой, одежда немного потрёпанная и грязная. Его пустое лицо не вызывало ничего, кроме ещё большего раздражения. Это мастерски спровоцировало то, что преследовало нашего героя уже очень давно. Мир слегка замедлился, а перед глазами начали появляться крайне неприятные образы. Это было похоже на кадры из какого-нибудь кино, причём довольно жестокого. Сейчас его сознание нарисовало сцену, где он выхватит карандаш с его стола, который лежит рядом с почти решённым кроссвордом, а в следующее мгновение со всей возможной силой вобьёт ему в правое ухо, вгоняя его внутрь полностью. Были ещё сцены, но чуть менее изобретательные, нежели предыдущие. Наконец, зажмурившись и резко открыв глаза, он возвращается в реальность. Он стоял, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Звук турникета, наконец благосклонно щёлкнув, слился с отдающимся в висках гулом крови. Охранник смотрел на него с настороженной гримасой, но уже без агрессии, скорее с недоумением и брезгливостью. Эта брезгливость – вот что подлило масла в огонь. Этот взгляд свысока от человека, чья жизнь явно не сложилась лучше, чем у него. Сжатые кулаки дрожали, и он с усилием разжал пальцы, ощущая, как ногти впились в ладони. — Ты чего? – бросил охранник, но голос его уже потерял командные нотки, прозвучав неуверенно. Мужчина не ответил, просто резко развернулся и шагнул за стеклянные двери навстречу вечерней прохладе, которая не принесла облегчения. Воздух снаружи был спёртым, городским, пропитанным выхлопами и пылью. Его друг уже махал рукой у припаркованной старенькой иномарки, лицо сияло нетерпением. — Чувак, я уже думал, ты слинял через чёрный ход! – засмеялся он, открывая пассажирскую дверь. – Залезай быстрее, время – деньги! А нам сегодня их тратить – ого-го сколько! Автоматически сел, бросил рюкзак к ногам. Салон был пропитан дешёвым освежителем, старым пластиком и чем-то сладковато-приторным. Друг врубил музыку – какой-то бессмысленный электронный бит, заполнивший всё пространство. Звук бил по вискам, сливаясь с остаточным гулом в голове. А бессмысленный набор слов, который был квадратно зарифмован, только усиливал боль. — Представляешь, Сашка уже там, привёз целый ящик энергетиков! А Ленка, та, из бухгалтерии, помнишь? Такая... – он сделал неопределённый жест рукой, – она торт обещала испечь! Говорит, фирменный! Хотя... – он вдруг хохотнул, – помнишь её "фирменные" пирожки на прошлый корпоратив? Половина отдела потом в сортире сидела! Ха-ха! Кап-кап-кап. Мысли текли вязко, как патока. Каждая шутка друга, каждый его вздох восторга, каждый удар баса в колонках – всё это было как наждачная бумага, терзающая нервы. Он смотрел в окно на мелькающие огни, на силуэты людей, спешащих по своим делам. Все они казались ему какими-то механическими, лишёнными внутреннего содержания, просто фоновым шумом для его личной агонии. В голове всплывали обрывки утренних диалогов, скрип ужасного кресла, лицо охранника с его брезгливым взглядом. И поверх всего – яркие, кровавые кадры его же собственного воображения. Карандаш. Ухо. Глухой хруст. — ...и я ему говорю, Вась, ты что, с дуба рухнул? Сто тыщ за такую машину – это же грабёж! А он... Эй, ты спишь? – друг ткнул его локтем в бок. — Нет, – буркнул он, не отрываясь от окна. – Слушаю. — Да ну? А по лицу не скажешь. Весь какой-то... зомбированный. Ладно, не кисни, ща развеселимся! Ещё пятнадцать минут – и мы на месте! Огонь будет, обещаю! «Огонь». Слово странно отозвалось где-то в глубине, как эхо в пустой пещере. Не огонь веселья. Другой огонь. Первобытный. Тот, что горел в глазах горе-конструктора его кресла. Тот, что сейчас тлел у него внутри, под грудой пепла усталости и раздражения, ожидая лишь дуновения ветра, чтобы сжечь всё вокруг. Квартира друга встретила их стеной шума, тепла и смешанных запахов – дешёвого пива, пота, сигарет и чего-то жареного. Уже было человек десять-пятнадцать. Знакомые лица с работы, пара девушек, которых он видел впервые. Все галдели, смеялись слишком громко, двигались резко и хаотично. Музыка гремела ещё громче, чем в машине. Его сразу охватило чувство клаустрофобии, хотя квартира была не маленькой. Воздух был густым, дышать трудно. — Вот он, именинник! – заорал кто-то, и на друга тут же набросились с поздравлениями, похлопываниями по спине, подталкиванием к столу, ломящемуся от бутылок и закусок. Его самого словно не заметили. Он замер у двери, чувствуя себя дискомфортно. Его рюкзак бесцеремонно отпихнули ногой в угол. Кто-то, проходя мимо, плеснул ему на рукав пивом. Даже не извинился, просто громко засмеялся чему-то своему и растворился в толпе. Кап-кап-кап. Капли пива медленно растекались по ткани рубашки. Он смотрел на это пятно, и оно казалось ему символом всего – грязи, небрежности, вторжения в его и без того крошечное личное пространство. Гул голосов нарастал, превращаясь в сплошной рёв. Кто-то включил ещё одну колонку. Звук ударил по барабанным перепонкам физической болью. Его друг, уже явно навеселе, что-то орал в центр комнаты, размахивая бутылкой шампанского, и все вокруг него хохотали. Этот смех резал слух, как стекло. Он попытался протиснуться к крошечному балкону – единственному месту, где, казалось, можно было глотнуть воздуха. По пути его толкнули. Потом ещё раз. Не со зла, просто потому, что все метались, жестикулировали, занимали всё пространство. Каждый толчок был как удар тока. Нервы были обнажены до предела. Внутри всё сжималось, сжималось, превращаясь в маленький, невероятно плотный и раскалённый шар ненависти. Ненависти к этим лицам, к этому шуму, к этому душному аду, к самому себе за то, что он здесь, к другу за его слепое, оглушительное веселье. Наконец, он добрался до балкона, открыл дверь. Но и здесь было не лучше. Курили трое. Дым висел тяжёлой пеленой. Один из курящих, тот самый Сашка с ящиком энергетиков, неуклюже развернулся и наступил ему на ногу. — Ой, сорян, братан! – буркнул Сашка, даже не глядя на него, затягиваясь сигаретой. Это было последней каплей, последней каплей в переполненном сосуде, который уже давно трещал по швам. Непроизвольно вырвалось хриплое: — Смотри куда... – но голос сорвался. Сашка обернулся, ухмыльнулся сквозь дым: — Чего? Не расслышал. Веселись, чувак, не грусти! – Он протянул руку, чтобы похлопать его по плечу. Дружески, по-пьяному, снисходительно. Щёлк. Всё произошло мгновенно. Точно так же, как в видении у турникета. Мир сузился до точки. Звуки пропали, сменившись высоким звоном в ушах. Цвета слились в серо-красную пелену. Он не думал, он реагировал. Его рука, сжатая в кулак, сама собой взметнулась с нечеловеческой силой, вложенной в удар годами подавленной ярости. Теперь сцена была больше, нежели его воображение. Удар пришёлся точно в висок Сашки. Тот даже не успел убрать ухмылку. Раздался глухой, влажный звук, как падение спелого фрукта на бетон. Сашка рухнул как подкошенный, ударившись затылком о металлический порог балконной двери. Тело дёрнулось раз, другой и замерло. Глаза остекленели, смотря в потолок. Наступила доля секунды абсолютной тишины. Даже музыка, казалось, захлебнулась. Все замерли, не понимая, что произошло. Потом раздался женский визг. Кто-то ахнул. Его друг, именинник, стоял в двух шагах, бутылка шампанского выскользнула из его ослабевших пальцев и разбилась о пол с оглушительным звоном, оросив всё вокруг пеной и осколками. — Что... что ты наделал?! – прохрипел друг, его лицо, ещё секунду назад сияющее, исказилось ужасом и непониманием. Но он уже не видел друга. Он видел только тело у своих ног – и охранника, и ту самую искру первобытного огня. Она больше не тлела, она полыхнула, охватив всё. Гнев, холодный и всепоглощающий, вырвался на свободу. Он не просто убил Сашку, он освободился. Освободился от всего. И теперь этот гнев требовал больше – больше топлива, больше разрушения. Он повернулся к другу. В его глазах не было ничего человеческого – только пустота и ледяное пламя ярости. — Ты... – начал друг, отступая, поднимая руки. – Успокойся! Это же Сашка! Ты что, с ума... Он не дал договорить. Рывок вперёд был стремительным, звериным. Его руки схватили друга за горло. Тот захрипел, забился, пытаясь вырваться, но пальцы впились в шею с железной хваткой. Они свалились на пол, посреди разбитого стекла и лужи шампанского. Гул голосов сменился криками ужаса, топотом ног – гости метались, кто-то звонил в полицию, кто-то пытался открыть входную дверь. Но для него всё это было уже не важно. Был только враг под ним – враг, олицетворявший всё, что он ненавидел: этот навязчивый оптимизм, эту пустоту, этот шум, эту жизнь, которая завела его в тупик. Он бил. Не кулаками, головой. С размаху, снова и снова, об кафельный пол. Слышался страшный, глухой стук, хруст, бульканье. Каждый удар был освобождением, каждый звук ломающейся кости – музыкой. Он бил, пока лицо под ним не превратилось в кровавое месиво, неотличимое от осколков стекла и пены на полу, пока тело не перестало дёргаться, пока крики вокруг не слились в один сплошной вопль. Потом всё стихло. Он поднялся на колени, тяжело дыша. Его руки, лицо, грудь – всё было залито тёплой, липкой кровью. Не только друга и Сашки, но, возможно, и его собственной – осколки стекла впились в колени и ладони, но он не чувствовал боли. В квартире стояла гробовая тишина, прерываемая только сдавленными всхлипами где-то из угла и гудком не положенной трубки телефона. Оставшиеся гости в ужасе забились в дальнюю комнату или сбежали. Он оглядел результат. Два тела. Одно у балкона, другое – здесь, под ним, почти обезглавленное.       Искра погасла. Первобытный огонь, вырвавшись наружу и испепелив всё вокруг, потух так же внезапно, как и вспыхнул. Осталась только ледяная пустота. И усталость – такая вселенская, всепоглощающая усталость, что хотелось просто лечь здесь же, на липкий, кровавый пол, и уснуть навсегда. Он услышал далёкий вой сирен. Скоро. Но это совсем не пугало, простая часть фонового шума. Он сидел на корточках среди хаоса и крови, смотрел на свои дрожащие, окровавленные руки и слушал, как тихо, почти неслышно, капает кровь с его пальцев на пол. Кап... кап... кап...