Let me out

Тэхен сидит на скамье перед двумя небольшими серыми памятниками и, сложив ладони перед лицом, опустив голову молится. Его глаза закрыты и он не сразу замечает, как к нему подсаживается Хосок и вторит его действиям. Прошло два месяца с тех пор, как случилась резня в загородном доме и парни за это время пережили ещё больший ад. Прессконференции, допросы в полиции и похороны. Им не дали времени на траур и оправиться от прошедших событий, поэтому пришлось справляться быстро. – Как в универе? – наконец подает голос Хосок. Он опирается локтями о колени и складывает пальцы в замок, смотря на памятники с высеченными на них именами и датами. –Если не считать того, что за мной теперь бегают любители трукрайма, то нормально. – равнодушно отвечает Тэхен. Он смотрит прямо перед собой безчувственным взглядом, но покрасневшие глаза выдают его с потрохами. Недавно плакал. Хосок хмыкает горько, разворачивает небольшую круглую конфету и, скинув фантик в стоящую рядом урну, закидывает леденец в рот. Тэхен хмурится, когда твердая карамель неприятно стучит по зубам друга и глубоко вздыхает. – Язык не стёр ещё? – язвит младший и получает тычок локтем в бок. – Я был в клинике, где лежал Чимин. В тот день он со своим амбалом сбежали оттуда. Тэхен напрягается, услышав имя Пака, слушает внимательно, будто боится пропустить хоть что-то, будто от этого зависит его собственная жизнь. Он бы и рад найти своей реакции логичное объяснение, да сам не понимает, боится даже вспоминать о том утре, что в прессе красиво обозвали "Кровавым рассветом", нослушает, словно это знание способно освободить его от ночных кошмаров. Хосок достаёт из небольшой черной папки бумаги и протягивает другу. " Пак Чимин. 25 лет. Посттравматическое стрессовое расстройство. Депрессия. Постоянные приступы панических атак." Тэхен проходит глазами по тексту ниже, еле понимая смысл написанного и останавливает взгляд на маленьком сером фото в углу личного дела. На него смотрит уж слишком худой патлатый парнишка с темными кругами под глазами и тяжелым взглядом. Его лицо не выражает никаких эмоций, лишь впалые щеки говорят о недоедании и общей усталости парня. Ким жует губу, пытаясь понять, какие чувства он испытывает. Он хочет возненавидеть Чимина. Хочет сорвать горло в проклятиях, пока Хосок сжимает его, сотрясающегося в истерических конвульсиях, в объятиях. Но он не ненавидит. Он опустошен настолько, что не чувствует совсем ничего. Иногда ему удается поплакать, но плачет он не эмоционально, а лишь по потребности организма. Тихо, совсем не вслипывая, лишь успевая стирать непрошенные слезы с щек и втягивать сопли. – При побеге были убиты двое охранников. И два санитара попали в реанимацию с тяжелыми ранениями. К счастью, остались живы. – Чон причмокивает и перекатывает конфету за щеку. Он что-то вычитывает, листает, и останавливается на втором личном деле, поворачивая его к Тэхену. – Чон Чонгук, восемнадцать лет. Тот еще псих. Хосок хмыкает. Он пробегается взглядом по тексту, сдвигает брови к переносице и складывает губы в трубочку присвистывая. – Пишут, он всю семью перебил и пару детей, с которыми ходил в один класс. С ним обращались жестоко, вот и отомстил. Чон снова присвистывает. Тэхен удивляется стойкости этого парня. Он пережил то же самое, но сейчас читает описанные в деле мерзости с таким видом, будто это чей-то детский фантастический рассказ. Он даже немного пугает. Хосок, замечая, как напряжено тело друга, вздыхает. Он отбирает дело Пака, разрешая оторвать парню его фото. Не спрашивает для чего, просто позволяет и прячет бумаги обратно в свою папку. – Не думаю, что он когда-нибудь простит меня. Но надеюсь, что в нем не будет столько злобы к следующей жизни. И что он родится и проживет долго и счастливо, за все те грехи, что мы совершили. Хосок разгрызает с громким хрустом конфету и откидывается чуть назад, подпирая себя руками. Он смотрит поочередно на серые каменные плиты с высечанными на них именами. – Знаешь. Я ведь их защищал. Верил, что Чимин и правда был чертовым извращенцем. А потом после новости о его смерти я увидел..– Хосок молчит пару секунд, собирая мысли в кучу. Он смотрит на синее небо, на облака. Такие белые и тяжелые, закрывающие собой почти всё пространство и грозясь вот вот обрушить на мир теплый летний ливень. Это его, Хосока исповедь. – Увидел, как Намджун скорбит. Это было не просто чувство вины, я точно это знал. Однажды он напился. Долго рассказывал. О том, что соврал. О том вечере, когда они остались наедине и о том, что он испугался. Себя, Сокджина. Тэхен слушает Чона и чувствует, как к горлу подступает ком, а глаза начинает пощипывать от, вновь навернувшихся слез. Он смаргивает пару слезинок и, в отличии от Хосока, лишь сильнее сгорбливаяется, пряча красное лицо. – Он был чертовски влюблён в Чимина. – выдыхает друг. – Когда я узнал, что Намджун соврал мне, я избил его. Это было до того, как ты вернулся с учёбы. Чох тихо смеется, вспоминая то время, когда всё это с ними произошло. Он вспоминает свою ярость и как громко кричал на лучшего друга, как обвинял его в убийстве человека. Да, Хосок тогда поствпил с Намджуном не лучше, чем с Чимином. – Я ведь тогда его сдохнуть попросил. Мне казалось, что хуже него в этом мире больше никого нет. А Сокджин.... Черт, Сокджин все же хуже всех нас... – Ты говоришь о моём мертвом брате.– тихо перебивает его Тэхен. Он говорит полушепотом, пытается контролировать дрожащий голос. – О мертвых нельзя плохо. Хосок ядовито хмыкает. – О мертвых нужно правду. – парирует друг.– Я говорю о человеке, с которым дружил. Он никогда не жалел о смерти Чимина, не сожалел о содеяном нами так, как жалели мы. Я, Намджун. Мы испытывали такой тяжелый груз вины, что хотелось удавиться. Если бы я узнал раньше, я бы самолично бросился Чимину в ноги и молил о прощении. А Сокджин жалел лишь о том, что наши действия имели последствия. Тэхен хмурится. Он не понимает почему друг рассказывает ему это всё. – Теперь это уже не имеет смысла. – бормочет он. – Все в нашем мире имеет смысл. Я не хороший человек, но, Сокджин был и правда тем, кого можно винить во всём произошедшем. Не будь он такой скотиной, Намджун бы не солгал. Он слишком идеализировал брата и боялся его. Ты тоже. Киму нечего сказать на эти слова. Он понимает, что чертов Хосок прав, ведь и сам никогда не смел идти против старшего и до дрожи боялся, что тот узнает о его предпочтениях. Тэхена такая правда бесит. Он встает рывком на ноги и, развернувшись на пятках, уходит прочь, тяжело ступая по каменным дорожкам кладбища, меж одинаковых памятников чудих ему людей. Хосок не останавливает, прикрывает глаза на несколько секунд. Он вынимает из папки личное дело Чимина, в котором больше нет его фотографии и виновато улыбается. – Ты уж прости меня за тот розыгрыш. И за то, что выжил тоже прости. Кому-то придется позаботиться о твоей боли. Хосок ведет подушечками пальцев по напечатанным черными чернилами буквам имени и прикрывает глаза мысленно моля бога о прощении. Не своём, Чимина. Чон всегда был дальновидным парнем, пусть и казался бестолковым и был весьма ленив. Он открывает глаза и смотрит на имя своего лучшего друга, выгравированное на надгробии и поджимает губы. – Ты там хорошенько постарайся, чтоб заслужить его прощение, ладно? Хосок хмыкает, опуская голову вниз так, что острый подбородок почти касается ключиц и поднимает взгляд вновь, уже на имя Ким Сокджина. – И ты, придурок. Прекращай быть таким мудаком. Если бы не ты, всё было бы иначе. Я виноват, бесспорно, но черт возьми, я бы всех их принял, знай я правду. И брата твоего я принимаю, ясно? Чон раздосадовано треплет волосы и поднимается на ноги. Он отчитывает чертов памятник, будто перед ним сидит живой человек. Будто его слушает не холодный серый камень и не пепел, перемешанный с остатками уцелевших фрагментов костей и зубов. Хосок одной рукой трет лицо, а второй упирается в бок, выглядя точь в точь, как его отец, узнавший о случившемся с парнем. Тогда его впервые не отчитали, впервые не лишили ни карты, ни привилегий, впервые по-отцовски, заботливо обняли. Тогда он впервые рыдал в родительских объятиях, цепляясь за дорогой костюм-тройку и пачкая подолы темно-синего пиджака слезами и соплями. Тогда он бросил курить и пообещал себе и Тэхену, что позаботится обо всём. Хосок недолго еще стоит у могил и возвращается к своей машине, обнаруживая на пассажирском сидении, уже спокойного Тэхена, пальцами барабанившего по собственному бедру. Чон садится за руль, тут же пристегивая ремень безопасности и закидывает в рот очередную конфету. – Напомни мне записать тебя на вождение.