Пустая колыбель

      Они в ресторане «Резерв». Погода стояла ясная и безоблачная. Лучи солнца били сквозь окна, освещая лица гостей.        Мерседес, красивая и нарядная, не помнила себя от счастья и благоговения, что переполняло её душу и сердце. Сколько Дантес отвесил комплиментов её туалету, как только встретил её, готовую к обручению!       «Ты восхитительна, дорогая» — прошептал он, целуя её руки, будто знатной даме. После их близости он стал ещё более внимательным и ласковым — она непрерывно благодарила бога. Мерседес не раз слышала байки о том, как мужчины меняются после того, как познали жену в брачную ночь, отстраняются, смотрят как на последнюю блудницу или развратную деву. Её жених был не такой, он будет любить её любую: отдающуюся ему в их ложе или обычную её, по-детски весёлую, в целомудренном уборе или даже измученную и злую после рыбалки.       Встретив старика Луи и угрюмого и бледного Фернана (которого они, конечно, еле заставили выйти), они шли уже молча, но она чувствовала нежный взгляд Эдмона, достаточно только быстрого взгляда и его сильной руки. Фернан шёл позади, сверля их взглядом.       И вот они уже в «Резерве», слушают пожелания знакомых: тут и Данглар, бухгалтер «Фараона», господин Кадрусс и господин Моррель. Её любимый беседовал с друзьями, с гордостью отвечая на вопросы про их совместные планы. Невеста кивала и внимала каждой его фразе, нежно улыбаясь и не скрывая беспредельного счастья, лучившегося из её сердца, которое она желала раздать всем и каждому. Рядом с ней сидел Фернан и, уткнувшись взглядом в стол, ковырял вилкой цыплёнка. Мерседес положила ладонь на его руку, тот повернулся к ней и встретил милую улыбку девушки, в которой, кажется, читалось: «Несмотря ни на что, ты мне дорог». Хоть он для неё только как брат, она чувствовала его боль и хотела помочь его горю если не своей любовью, то хотя бы словами. Он натянуто улыбнулся ей, безуспешно пряча адский огонь, притаившийся в нём. Мерседес надеялась, что он скоро перетерпит эту тяжесть души, и они смогут проводить время втроем дружеской компанией. Она, Эдмон и Фернан.        Градус весёлости повышался, повсюду гремели стаканы, доносились обрывки разговоров, и уже прозвучал тост за их с Эдмоном счастье, а сам он с радостью пересел к ней на соседний стул, когда увидел, что Фернан удалился к Данглару, и те о чём-то шептались.       — Ты ждёшь? — весь счастливый спросил он, зная ответ, — у меня от ожидания совсем пропал аппетит.       — Больше всего на свете, — прошептала Мерседес и, не успев договорить, почувствовала нежный поцелуй на лбу.       Было в этой незаметной пьяным взорам сцене нечто личное, невыразимо интимное и недоступное чужому пониманию.        — Ой как милуются! Заглядение, не иначе! — донёсся до них голос предавшегося хмелю Кадрусса напротив. Молодая пара рассмеялась его доброй шутке и продолжила праздник. Мерседес погрузилась в сладкое чувство предвкушения и эйфории. Всё складывалось как нельзя прекраснее.       В этой атмосфере шумного увеселения и пьянства до гостей ещё не доносился стук копыт снаружи. Позже к ним примешался звук бряцания оружия. Через пару секунд он звучал у входа, погрузив ресторан в тревожное молчание. Все разом обернулись ко входу и ждали, что сейчас будет, досадуя о прерванном пиршестве. Мерседес инстинктивно взяла жениха под руку.       — Именем закона!       Двери с грохотом отворились и в помещение высоким шагом вошёл полицейский комиссар в мундире и шарфе в окружении четырёх солдат гвардии. Его твёрдый взгляд являл собой взгляд правосудия. Гости перешёптывались.       Мерседес, издав тихий вскрик, сжала руку Эдмона. Арматор Моррель вскочил со своего места.       — В чём дело, господин полицейский комиссар? — испуганный он вышел из-за стола, — это, должно быть, какая-то ошибка!       — Если это всего лишь ошибка, господин Моррель, то она быстро разрешится, вы продолжите свой праздник, и вам нечего будет бояться, — сурово ответил коммисар, — а пока мне был вверен приказ об аресте, и я его исполню. Так, кто из вас, господа, Эдмон Дантес?        Все взгляды обратились на него. Мерседес побледнела и вцепилась в него, не желая никому отдавать.       — Боже, что случилось? — еле слышно прошептала она, испугавшись не на шутку. Послышались тревожные ахи вокруг. Кровь прилила к сердцу, в голове промелькнула абсурдная мысль:        «Уж не за лишения меня невинности его хотят наказать? Нет, не может быть. Это просто недоразумение, за такое не сажают».       «Нет, мой жених не способен на всякого рода злодеяния» — начала было утешаться она этой мыслью, но страх усиливался.                   Эдмон, сделав знак своей невесте, хотел выйти из-за стола. Та, вся взволнованная и бледная, нехотя отпустила его руку. Дантес, держась достойно, вышел из-за стола и сказал:       — Это я, господин комиссар. Мерседес заметила, как на шее у него выступил холодный пот.       — Эдмон Дантес, — строго ответил комиссар, обернувшись, — именем закона я вас арестую!       — Арестуете? Но за что же?       Стол разразился вопросами и ахами.       Мерседес, обезумевшая, выбежала к Эдмону, наплевав на приличия.        — Не знаю, сударь, на допросе всё узнаете.       — Да как вы смеете! — воскликнула девушка, привлекая всеобщее внимание. Эдмон придержал её, грозную и свирепую, но та впилась ногтями в его предплечья.        — Мадемуазель, мне жаль, — не меняясь в лице, сказал комиссар, — но что поделаешь — закон.       Из глаз бедной девушки полились крупные слёзы, она ещё сильнее вжалась в молодого человека. К ним подошёл старик Дантес с горестными мольбами не забирать его сына и сохранить счастье молодым: есть в мире вещи, которые не объяснишь чуткому отцовскому сердцу. Он опустился на колени перед комиссаром, и боль исказила его морщинистое лицо. Это был маленький старичок на закате лет, державшийся в этом мире лишь за сына. Мерседес вздрогнула, глядя на эту страшную картину.       — Успокойтесь, сударь, должно быть, ваш сын нарушил карантинные или таможенные предписания. Он разъяснит всё прокурору и немедленно к вам вернётся.       Тем временем, пока комиссар отвлёкся, Эдмон отвёл невесту в сторону, притянул к себе и взял её дрожащие и похолодевшие руки в свои и прошептал:        — Мерседес, я скоро вернусь,— он поднёс её ладошки к губам и поцеловал со всей нежностью, — вот увидишь, — и бережно вытер слёзы с щёк, ставшие похожи на хрусталь.       — А если нет? — дрожа в его объятиях ответила она, — а если не вернёшься?       Эдмон, не ответив, прильнул к её сухим губам. Будто в последний раз, целовал молодую девушку уверенно, пылко. Тепло разлилось по её телу, согревая трепещущее в страхе сердце. Мерседес хотела ещё, но комиссар уже звал Дантеса своим холодным и невозмутим голосом, являющим голос закона.       — Я буду ждать тебя, мой капитан, — сказала она, всё ещё держа его руку, но он, пятясь к ним, неумолимо отдалялся.       — Всё будет хорошо, милая, — воскликнул он, уже отойдя, и отдался в лапы гвардейцам, которые уже увлекали его к карете, стоявшей у входа в «Резерв».       — Будьте спокойны, друзья, ошибка объяснится, и я, вероятно, даже не дойду до тюрьмы! — вскрикнул Эдмон гостям и скрылся в карете.        Мерседес, поражённая горем, съёжившись, осталась стоять на виду у всех, всё такая же нарядная, как в начале праздника. Четверть часа назад её Эдмон был рядом, весь в её распоряжении, а сейчас его нет.        Она подошла к господину Луи и обняла бедного старика, дрожащего, как дитя, и начала искать глазами Фернана. Его нигде не было, как и господина Данглара. Рядом ходил и ругался Кадрусс, после подошёл к отцу Эдмона и Мерседес и выразил своё сочувствие. Разочарованные гости один за другим удалялись. Старик Моррель принял отчаянное решение поймать карету и узнать, как обстоят дела.       Мерседес старалась не поддаваться отчаянию, ибо любимый заверил её, что всё образуется, но тревога никак не хотела отпускать её и пускала свои корни глубоко.       Девушка представила себе его в тюремном застенке, в рваной рубахе, отчаявшегося, ищущего путь на свободу, но тут же прогнала эту страшную мысль, сжав потные руки в кулачки.       Мерседес, сопровождаемая под руку стариком Дантесом, шла домой и ёжилась, будто от холода, уже скучая по любимому. Произошедшие полчаса назад события легли отпечатком на её сердце и представали в её голове снова и снова. Страх поселился в душе бедной каталонки.       — Господин Дантес, мне страшно… — вторила она.       Старик ничего не отвечал, но взгляд его выражал горькие думы и бесконечную скорбь:       — Дитя моё, как сказал однажды один человек, — он прокашлялся, —вся человеческая мудрость заключается в двух словах: ждать и надеяться.