Пустая колыбель

      Ночь в Марселе наступает как обычно. Пелена тьмы окутывает городок, погружая в забытье.       Если встать на выступ или подойти к самой крайней пристани порта, то далеко-далеко, у самого горизонта, можно уловить взглядом крохотную точку. То отплывал пароход, уносящий молодых людей в армию. В армию вернувшегося на престол узурпатора.       Эта новость повергла маленький городок, полный роялистов, в оцепенение и страх, но сведущие люди понимали, что император продержится недолго.        Бедная каталонка Мерседес, лишившаяся последней своей опоры в лице своего друга, брата Фернана, не была таковой. Для неё, восемнадцатилетней девушки, эти интриги были лишь поводом жестоко отнять близкого человека.       Она стояла у берега и высматривала уплывающее судно. Казалось, девушка желала запечатлеть его в своей памяти, запомнить каждую деталь этой точки, последнего её воспоминания о друге. Как бы сильно он её не раздражал своей навязчивой любовью, было больно его отпускать. Да, Фернан должен вернуться… Но ведь Эдмон тоже должен был! Эти два горя, вызванные уходом двух дорогих людей, слились в одно, беспредельное и всепоглощающее.       Господин де Вильфор нервно отнекивается при каждой попытке узнать вести о Дантесе. Сам Моррель пытался достать её возлюбленного тюрьмы, когда вернулся Бонапарт, ведь, фактически, «преступление» Эдмона при правлении узурпатора сочлось бы достойным чести. Результатов это не приносило, даже несчастное лицо бедной каталонки не шевелило нутро строгого Вильфора.       Каждую ночь Мерседес снились всё те же кошмары. Чем больше времени Эдмона не было рядом, тем недостижимее и совершеннее его образ представал в её памяти. Боль терзала ей грудь, но она не переставала ждать и надеяться, как завещал старик Дантес. Мерседес со всех сил старалась себя убедить, образумить, — Не так много времени прошло! Всего лишь три месяца, — но каждый чёртов день этой, быть может, нескончаемой муки убивал в ней что-то, день за днём будто вырывая кусочек сердца. Сколько ещё страданий способно вынести её девичье сердце? Сколько ещё ночей пролитых слёз? Сколько ещё ждать и надеяться?       Лучше уж броситься в воду, испить яда, убиться головой об стену и закончить этот ад!       Взор остекленел, лик её утратил былую свежесть и живость. Еще пару месяцев этого ужаса, и её нельзя будет отличить от трупа. Со здоровьем творилось что-то странное.       Общее состояние ухудшилось. Несчастная еле могла передвигаться, словно к её телу прицепили неведомый груз, утягивающий её обратно в постель (Фернан списывал это на стресс после ареста Дантеса, презрительно ухмыляясь при этом). Не хватало сил даже на слёзы. Иногда, когда приходилось выходить на улицу, ей делалось дурно, то ли от резкого рыбного запаха, то ли от яркого солнца, а в приступах исступлённых рыданий волосы вырывались подозрительно объёмными клоками.        Порой Мерседес настигала одна совершенно безрассудная мысль, но она вновь и вновь отгоняла её, будто не находя других, более весомых доказательств. И, отложив мысль в долгий ящик, выходила на рыбалку через боль и слабость.         Наутро нужно принести cтарику Дантесу рыбы. Бедняге становилось всё хуже. Она и Господин Моррель изо всех сил старались навещать несчастного и контролировать его безнадёжное состояние. Оба настаивают на том, чтобы господин Дантес переехал к Мерседес, но тот был непреклонен в своём намерении отдаться року. Одной ногой он словно был уже на том свете: вечно шептал молитвы и причитал, что Эдмон уже наверняка заждался. Очень пугающей эта картина казалась для Морреля с Мерседес.       Сейчас она, проводив друга, шла в Марсель, совсем одна, с плетёной корзинкой потрошёной рыбы в руке. Девушка знала, что старик Дантес откажется, но не могла не пытаться помочь, невзирая на всю его твёрдость.       Каким сейчас он ей предстанет? На сколько сильно себя измучил? Она не хотела об этом думать. Фернан уплыл, её Эдмон неизвестно где, надо теперь удержать бедного старика.       Солнце пригревало, ноша всё тяжелела, и тяжесть эта отдавалась в живот, очень неприятно и тянуще. Невольно схватившись рукой за место боли, она понуро ковыляла к дому старика. Та самая страшная мысль, что изредка закрадывалась к ней, вновь вышла на поверхность из закоулков разума, повергая в стыд. Мерседес вздрогнула, побледнев.        «Если помыслы мои правдивы… О милосердный! Я растоптала твои заповеди и, быть может…»       По спине побежала мелкая дрожь.       «Нет!»       Она выкрикнула последнее слово и тряхнула головой в яростной попытке отринуть домыслы. Мерзкое ощущение в животе медленной волной перешло к горлу. Не успев испугаться, она быстро сглотнула (должно быть, запах рыбы), подошла к входной двери и дважды постучала. Привратник узнал девушку, и та поднялась к старику Дантесу. Странно, пару недель назад она поднималась спешно и легко, сейчас же она еле-еле отталкивалась от ступенек.        В надежде застать старика в сносном настроении, Мерседес постучала. Тихо.        Она постучала снова.       На этот раз дверь отворили и на пороге предстал старик Дантес, всё такой же измождённый и истерзанный горем. Мерседес заметила, как худ он был.       Господин Дантес смотрел на неудавшуюся жену своего сына с тревогой, широко раскрыв глаза.        — Господин Дантес, я к вам с новым уловом, — приветливо сказала Мерседес, протягивая старику корзинку со свежими сардинами, но вдруг помедлила — что с вами?       — Дитя моё, что с тобой стало? — не ответив, он простёр к ней руки, — ты совсем бледна, тебе дурно? Забудь ты обо мне наконец! Как я могу принять твой гостинец, когда ты стоишь передо мной как живой труп!        — Со мной всё в порядке, а вам нужно непременно поесть, господин Дантес, — она нахмурилась и, пройдя вперёд, поставила корзинку на стол. В глубине сердца она не могла отрицать его слов. Дурно было.        — Милая моя, ты еле стоишь на ногах!        — Всё хорошо! Поешьте! — воскликнула Мерседес и сильнее побледнела, хватаясь за живот. Дурнота комом подступила к горлу, в ушах резко зазвенело. Она вытаращилась на Луи Дантеса. Тот тихо ахнул. Мысли метались. Кислый привкус появился раньше, чем осознание. Воздух отяжелел. Мерседес быстро сглотнула слюну, густую, как масло. Не зная, куда себя деть, она по памяти ринулась к сортиру.       Леденящий страх вкупе со стыдом о нарушенных приличиях ещё сильнее стянули живот. Девушка упала на колени, и предательская волна из горла, неумолимая, знающая, что ей не будет отказа, вырвалась наружу. Мерседес машинально схватилась за ободок, зажмурившись, стараясь не лицезреть свои гнусные последствия греха. Голова гудела. Исторгая мерзкую желчь, она понимала, что назад пути нет. Но что-то внутри всё ещё гневно вопило «нет» в ответ на очевидное. Вся грязная, жалкая и запачканная она вот-вот предстанет перед стариком Луи.        Тут Мерседес ощутила его теплые руки у себя на плечах. Морщинистые, худые, с выступающими синими жилками. Не в силах опомниться, она просто приняла этот жест.       — Бедная моя девочка…— изумленно прошептал старик Дантес.       Заметив, что девушке стало легче, он одной рукой приподнял её за плечи, отвёл в ванную, и умыл, причитая, как заботливый отец.       — Моя несчастная девочка…       Еле живую, он отвёл её в гостиную и усадил на диван. Чуть погодя Мерседес открыла глаза, приложив пальцы к вискам. След приступа медленно сходил с её и так болезненного лица.        — Давно у тебя так, Мерседес? — озабоченно спросил Дантес.        — Я….я не знаю, — она всхлипнула, — понимаете, от Эдмона нет вестей уже три месяца, я заболела… Это всё моя любовь к нему…        Старик явно оживился.       — Ты уверена, дитя, что это простая хворь? — приподняв одну бровь, озадаченно спросил Луи. Его морщинистое лицо постепенно озаряла взявшаяся из ниоткуда радость.       Девушка ничего не ответила. Она почти поняла, к чему он клонит, но сердце до победного не хотело соглашаться с доводами мозга.       — Милая, позволь осмотреть тебя, — Луи Дантес сел рядом и аккуратно коснулся ладонью её живота, медленно прощупывая. Мерседес вздрогнула и посмотрела на внимательного старика. Откуда-то изнутри начала подниматься волна стыда и ужаса.       Старик просиял и взглянул на Мерседес глазами, полными нежности.       — Мерседес, ты ждёшь ребенка!       У неё словно прорвало плотину. Слёзы хлынули из глаз и она упала на колени перед стариком, стыдливо прикрывая лицо тусклыми прядями волос. Позор поедал её изнутри.       — Господин Дантес… Я знаю, как тяжела моя вина, — задыхаясь, бормотала беременная, — прошу вас, я не достойна прощения, это я согласилась поддаться греху, и я уже разгребаю последствия злого рока, зачав это дитя! Бог воздал мне! Я не знала, что всё так обернётся, клянусь вам! — она перешла на крик.       Луи бросился к ней и поднял. Взор его был непоколебим и блестел счастьем и желанием жить, сменив отчаяние и безнадёгу.       — Дочь моя, ты не представляешь, как сильно ты меня осчастливила, — сказал он, — ты, Мерседес — последняя, кого мне судить. Вы с Эдмоном молоды и были уверены в своём счастье!       Девушка подняла взгляд на него, он держал её за плечи перед собой.       — Мы будем воспитывать это дитя вдвоём и вырастим его в памяти о погибшем отце. Он будет его живой копией! Ох, кажется, я опять обретаю смысл… — Луи поднял глаза к небу, мысленно благодаря Бога, — как велико Божье Провидение…       Стыд на миг отступил.       — А что скажут остальные? — спросила встревоженная Мерседес, — ребёнок всё ещё зачат порочно…       — Я позабочусь об этом, дочь моя, все вокруг будут счастливы видеть дитя моего сына, как его продолжение, ожившую тень! И плевать захотят на то, как он был зачат. Вы были почти женаты! А кто посмеет осудить, пусть для начала взглянет на себя! — решительно воскликнул старик.       Мерседес улыбнулась сквозь слёзы и обняла его. Страх отступил перед счастьем, выбившимся из руин боли и терзаний.